Миллиционер

Запись в дневнике №47 (листы мокрые, чернила расплылись) «...Эксперимент №3. Гипотеза: физические законы в городе Х носят условный характер и могут быть отменены «администрацией» (условно — Степаном Александровичем). Цель: проверить пределы индульгенции. Что будет, если совершить акт абсолютного, безусловного и добровольного самоуничтожения? Забрался на телевышку. Самое высокое место после Степана. Стою за перилами, ветер свистит. Внизу — плитки двора, невысокие дома. Сердце колотится, но это не страх. Это азарт. Научный азарт. И возможно желание наконец-то закончить это все. Степан смотрит на меня. Его лицо выражает привычную усталую озабоченность. Он, кажется, подумал, что я хочу к нему на колени — потянул ко мне свою ладонь, как стул для капризного ребёнка. Я крикнул ему: «Не сегодня, Степан! Сегодня — наука!» И шагнул вперёд... в пустоту. Ощущение полёта — самое настоящее. Ветер бьёт в лицо, земля несётся навстречу. Я не зажмурился. Я смотрел. Я хотел всё видеть. Последнее, что помню — взгляд Степана. В его глазах не было ни ужаса, ни злости. Была... обида. Глубокая, детская обида. Как будто я сломал его любимую игрушку. Или это я его любимая игрушка? Удар. Вспышка боли. И... ...и тишина. ** Проснулся. В свое кровати в той же позе в какой разбился. Голова гудит, но тело цело и невредимо. Ни единой царапины или синяка, даже откусанные из-за нервов кровящие заусеницы пропали. За окном моросит противный, мелкий дождь. На площади сидит Он. Спиной ко мне. Плечи его ссутулены. Он никогда не сидит спиной. "Что-то новенькое". Я не умер. Я даже не пострадал. Город меня не отпустил. Он меня даже не наказал. Он меня проигнорировал. Сбросил меня, как ненужный груз, и загрузил с последней точки сохранения. А точкой сохранения, видимо, является моя кровать. Прямо как в тех консольных играх на приставках. Но Он обижен. Это хуже любого наказания. Обиженный Бог этого места — это нечто бесконечно более страшное, чем Бог гневный. "Надо было задабривать. Сигареты... пончики... нужно что-то особенное. Может, тот патефон, что я нашёл? Или... колыбельную. Надо спеть ему колыбельную." Главный вывод эксперимента: я не могу умереть. Но я могу остаться здесь наедине с вечно обиженным на меня исполином. И это — настоящий ад.» Запись в дневнике №58 (на полях кляксы, похожие на кровь, почерк нервный, торопливый) «...Эксперимент №7. Гипотеза: боль — это последнее, что подтверждает моё существование здесь. Если я смогу её преодолеть, достичь настоящего, неоспоримого предела — система даст сбой. Или я выйду за её пределы. Или она окончательно от меня откажется. Инструменты: ржавый гвоздь на 200 мм, найденный в подвале, и молоток с оторванной ручкой. Процедура: положил левую руку на табурет. Правой приставил острие к тыльной стороне ладони, между пястными костями. Глубокий вдох. Удар. Боль... она была настоящая. Яркая, алая, кричащая. Кровь била фонтанчиком, попадая на страницы дневника. Мир плыл, темнел. Я видел, как с другой стороны площади медленно повернулась голова Степана. Его брови были сдвинуты. Не в гневе. Скорее, в недоумении. Как будто я делал что-то глупое и непонятное. Я бил ещё раз. И ещё. Пытался пригвоздить руку к табуретке. Чтобы приковать себя к этой реальности. Последнее, что я видел перед тем, как отключиться — его рука, тянущаяся ко мне. Медленно. Как в замедленной съёмке... Проснулся. В кровати. Рука... цела. Ни шрама, ни крови. Ничего. Как будто ничего и не было. Только в памяти отпечаталась эта дикая, фантомная боль. И чувство стыда. Как перед строгим отцом, который застал тебя за глупостью. Я вышел на балкон. Степан сидел на своём месте и смотрел прямо на мой дом. Не отрываясь. В его фуражке, аккуратно снятой и поставленной на брусчатку перед моим домом, лежал свёрток. Я поспешно спустился. В свёртке были свежие бинты, йод (совершенно целый, не советский, а какой-то западный) и плитка шоколада «Алёнка». Он... позаботился. Как умеет. Это самое жуткое. Запись в дневнике №59 (чернила синие, найдены в здании которая раньше была школой) «...Эксперимент №8. Повторение №7, но с большей интенсивностью. Нужно было добиться полной потери сознания от болевого шока. Гипотеза: система «спасения» может давать сбои при повторяющихся однотипных событиях. Всё повторилось. Боль, тьма, его протянутая рука... Проснулся. Но не в кровати. Я лежал на чём-то мягком и тёплом, что пахло кожей, махоркой и чем-то древним, земляным. Я был укутан в складки гиганской фуражке. Надо мной, на расстоянии нескольких метров, висело его лицо. Огромные, как озёра, глаза Степана Александровича смотрели на меня, не моргая. В них не было ни осуждения, ни злости. Был... интерес. Тихий, безмолвный, животный интерес исследователя к своему подопытному. Он держал свою фуражку, а я спал в ней, как в колыбели. Но чувствовал я себя жуком которому оторвали крылья. Он пялился на меня. Часами. Он наблюдал за моим сном, за тем, как я дышу. Он ловил каждую мою судорогу, каждое движение. Когда я открыл глаза, мы просто смотрели друг на друга. Я — завороженный ужасом и странным утешением. Он — с молчаливым вопросом. Он не давал мне уйти в небытие. Он возвращал меня. Каждый раз. Он стал стражем не только этого города, но и моего существования в нём. Моим личным, персональным Богом, который не позволяет мне исчезнуть, даже если я очень сильно этого хочу. Вывод: Предела нет. Есть только Он. Вечный, немигающий, всемогущий в пределах этого куска реальности. Моя боль — это всего лишь сигнал для него. Сигнал, что его подопечный делает что-то не так и требует... перезагрузки. Или утешения. Больше не буду бить себя гвоздями. Бессмысленно. Завтра попробую забить гвоздь в его башню. Посмотрю, что будет.»