Миллиционер

После провала плана с группой город Х снова погрузился в привычную тишину, но теперь она была отравлена. «Детишки», как мысленно называл их Костя, забились в один из домов на окраине. Их запал был сломлен. Они уже не строили планов, а просто существовали в состоянии шока, тихо ссорясь и обвиняя друг друга. Костя видел их иногда — бледные, испуганные лица в окнах. Они смотрели на него не как на спасителя, а как на прокажённого, виновника их краха, будто они сами не виноваты. Будто он не предупреждал. Он стал для них частью кошмара этого места. И ему было всё равно. Все его мысли, вся его энергия были теперь направлены на одно — вымолить прощение у единственного существа, которое имело значение. У Степы. Он полностью абстрагировался от остальных. Они были мимолётным шумом, помехой. Его мир снова сжался до размеров площади, дороги до водонапорной башни и гигантской фигуры около неё. Но теперь это был не мир борьбы, а мир искупления. Костя развил лихорадочную деятельность. Он не просто искал сигареты — он скручивал их сам, находил старые газеты и желтоватый трухлявый табак, стараясь сделать их покрепче, «как мужчине положено». Он отыскал в библиотеке поваренную книгу и устроил в своей квартире кухню-лабораторию. Мука, яйца (на удивление свежие), сахарный сироп. Он пёк пончики. Кривые, иногда подгорелые, но безумно сладкие и жирные. Те самые, что так любил Степан. И он говорил. Постоянно. С самого утра, выходя на балкон с кружкой суррогатного кофе, и до поздней ночи, пока не смыкались глаза. Он говорил, будто сам с собой, но громко, чтобы слова долетали до великана. — Ну что, Степан Александрович, погода сегодня ничего, дождик перестал. Держи, закури. Сам крутил, крепкий, как раз тебе... — Вот, пончики попробовал сделать. Говорила мама, женись, а то помрёшь с голоду, а я её не послушал. Ну, как? Нормально? Пончик исчезал в огромном рту.Раздавалось тихое, одобрительное урчание. Но главное были не подношения. Главным были монологи. Исповеди, идущие из самой глубины души. Костя сидел на скамейке посреди площади, курил свою «Беломорку» и смотрел вверх. — Ты прости меня, идиота... — голос его дрожал, но он не останавливался. — Повелся на эту блондинку, как прыщавый подросток. Думал, она... думал, она видит во что-то большее. А она... они все... просто использовать хотели. И меня..и тебя. Он замолкал, затягивался. Сверху на него смотрели два огромных озера-глаза. Без осуждения. С молчаливым, терпеливым вниманием. — Я же не думал... что они... сжечь тебя захотят. Господи, Степа, я же такое никогда бы... Я же сам чуть помер, когда с вышки сиганул, а ты меня обратно вернул. Я знаю. Я помню. Я просто... я просто сбежать хотел. Так сильно хотел... Слёзы текли по его щекам, но он не вытирал их. — Прости, друг. Ну, прости дурака. Больше не буду. Да нам с тобой, похоже, только друг у друга и остались. Хоть ты и молчишь, как партизан... а я знаю, ты меня слышишь. Проходили дни. Недели. «Детишки» на окраине как-то тихо исчезли. Может, город их «списал», может, Степан куда-то унёс. Костя не спрашивал. Ему было всё равно. И однажды, когда Костя снова сидел на своей скамейке и в очередной раз извинялся, случилось чудо. Сверху, с огромной высоты, медленно спустилась гигантская рука. Она не тянулась за данью. Она коснулась его. Всего один раз. Огромный, тёплый указательный палец аккуратно, почти невесомо, тронул его плечо. Как похлопывание. Как жест: «Всё в порядке. Я тебя простил». А потом палец указал на фуражку, лежавшую рядом, и на Костю, а потом на башню. Приглашение. Костя, не говоря ни слова, забрался в фуражку. Рука подняла его и унесла на привычное место — на колени к Великану. Они сидели так в полной тишине. Костя прижался спиной к тёплой шинели. Степан Александрович смотрел на закат. — Спят усталые игрушки, книжки спят... — тихо начал Костя. Он пел колыбельную. Не для того чтобы усыпить. Не для того чтобы манипулировать. А просто потому, что это была их песня. И это была его семья. Его дом. Его странный, абсурдный, но единственно возможный способ быть счастливым. Они оба были застрявшими. Они оба были одиноки. И они оба нашли друг в друге прощение и покой.