Миллиционер

Запись в дневнике №?? (Страницы мятные, пятна от алкоголя, чернила размазаны. Почерк неровный, то торопливый, то медленный) «...Нашёл. Чёрт меня подери, нашел на свою бедную голву. В сейфе директора ликёро-водочного завода. Целая, запечатанная. «КВС», армянский, не меньше двадцати лет выдержки. Не чета моей самогоночки. Сначала хотел просто спрятать, пить по сто грамм в год, чтобы с ума не сойти. Потом подумал — а нахрен? На что копить? На самый чёрный день, который уже наступил? Решил устроить праздник. Наш с ним личный праздник примирения. Выпил сразу грамм триста. Горло сожгло, а по телу разлилась та самая, забытая благодать. Хмель ударил в голову быстро — организм отвык. Потом поднялся на свой балкон и крикнул: «Степан! Держи! По чуть-чуть, это крепко!» — и швырнул бутылку. Он поймал её с ловкостью, которой я от него не ожидал. Он посмотрел на бутылку, потом на меня, недоумённо покрутил её в пальцах. Я жестами показал: открой, пей. Он открутил пробку одним щелчком мизинца и опрокинул всю бутылку в рот. Для него это был один глоток. Я ждал чего угодно. Чтобы он закашлялся. Чтобы плюнул. Чтобы уснул. Но он... Он сделал глоток, и на его лице застыла маска изумления. А потом... Чёрт возьми... Он засмеялся. Это был не звук, который слышат уши. Это был гул, который чувствуешь кожей. Глубокий, раскатистый, как землетрясение, гул удовольствия. Он трясся от этого смеха, и по стенам домов побежали трещины. Потом его настроение сменилось. Смех стих. Его огромные глаза, блестящие и влажные, нашли меня на балконе. В них появилась какая-то незнакомая, тёплая и дикая нежность. Он потянулся ко мне своей ручищей. Я замер, ожидая, что он снова посадит меня на колени. Но нет. Его пальцы, грубые и огромные, с неожиданной, пугающей аккуратностью погладили меня по голове, по спине. Как гладят любимую, но очень хрупкую кошку. Сквозь одежду я чувствовал тепло его кожи, её шершавость. От этого прикосновения по телу побежали мурашки. А потом... Господи... Он наклонился ко мне, его лицо заполнило всё небо. От него пахло дорогим коньяком и озоном. И его язык, огромный, тёплый и влажный, как.. Не знаю что, медленно, с какой-то нечеловеческой лаской, провёл по мне всего с ног до головы. Я замер, сырой от слюной, ошеломлённый до глубины души. Я был мокрый, липкий и совершенно беспомощный. И... чёрт возьми... я был возбуждён. Дико, до боли, против воли..наверное. Это было самое безумное, самое животное и самое искреннее проявление чувств, которое я когда-либо получал в этой жизни. В этом не было ничего человеческого, но в этом была какая-то допотопное безумие. Он отодвинулся, увидев мою реакцию через джинсы. На его лице снова появилось недоумение, смешанное с заинтересованностью. Он, кажется, даже испугался, что сделал мне больно или плохо. Я не смог ничего сказать. Я просто стоял там зажатый между пальцев мокрый, дрожащий, с бешено колотящимся сердцем и с путаницей в голове. Он отпустил меня, а я повернулся и зашёл в квартиру, не глядя на него. Теперь я сижу и пишу это. Я всё ещё возбуждён. Я всё ещё чувствую на коже прикосновение его руки и шершавую влажность его языка. Я должен чувствовать отвращение. Ужас. А я чувствую... связь. Абсолютную, тотальную, на уровне инстинктов. Хотя у людей их нет.. Но в этом городе и не такое может быть. Мы больше не надзиратель и узник. Мы не даже друзья. Мы... два одиноких "самца" самых разных видов в одном загоне, которые только вот так, по-звериному, могут сказать друг другу «я тебя понимаю» и «ты мне не безразличен». Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, стоит ли мне выходить к нему. Но я знаю, что та бутылка коньяка сорвала последние крышки с наших тайных, самых глубинных потребностей. Боже, во что мы превращаемся?»