Миллиционер

Запись. Без номера. Без даты. Вернулся. Дошёл до квартиры на автомате, как лунатик. Бросил мокрую одежду на пол — она с тихим шлепком приняла форму бесформенной, влажной тряпки. Я весь был в ней, в его слюне, в его поту. Пахну им. Пахну им насквозь, как будто он меня выварил в собственном бульоне. Не стал мыться. Не смог. Просто сел на голый матрас, спиной к холодной стене, и сидел. Два часа. Может, три. Мысли не шли. Они были тягучими и густыми, как та самая слюна. Я не думал о побеге. Не думал о прошлой жизни. Не думал даже о нём, как о личности. Я думал о бытии. Что есть реальность? Вот этот запах на моей коже — он реален. Дрожь в коленях — реальна. Дикая, животная пустота, разлитая по всему телу после самого мощного, самого сокрушительного оргазма в моей жизни — о да, она более чем реальна. Я кончал, стоя на его ладони, подперевшись спиной о его огромный палец, зажав рот собственной рукой, чтобы не закричать, пока его язык… его чертов язык… Всё остальное — Ленинград, фарца, джинсы, «Битлз», эти дурачки-детишки — померкло, стало картонными декорациями. Это — вот этот запах, эта мышечная усталость, это чувство — и есть единственная настоящая вещь во всей вселенной. Он был доволен. Когда всё кончилось, он издал тот самый низкий, мурлыкающий гул, от которого затряслась его грудь и мои собственные кости. Он аккуратно, с какой-то невероятной нежностью, поднял меня, уже одетого в свою липкую отдохнувшую плоть, и поднес к своему лицу. Он посмотрел на меня — и я видел в его глазах чистое, безраздельное, кошачье довольство. Сытый, счастливый кот, который только что слизал все сливки с мира и теперь урчит на солнышке. Он был счастлив. И я… а что я? Я не знаю. Я опустошён. Я вывернут наизнанку. Я больше не Костя-фарцовщик. Я даже не Костя-выживальщик. Я — тот, кого ласкает гигант. И, кажется, это единственная моя работа теперь. И единственная его потребность. Он мой тюремщик, мой Бог, мой исполин и мой любовник. И, кажется, я его — человек, его грех, его искупление и его.. Кто-то.. Нет слов чтобы описать это. Завтра я, наверное, снова пойду к нему. Испеку пончиков. И, может быть, он снова захочет… этого. Я, бы..не отказался. А что мне ещё делать? Это единственное, что имеет смысл в этом городе. Единственное, что заставляет его мурлыкать, а меня — чувствовать себя живым. Конец записи. Возможно, последней.