Может ли мёртвое мечтать?

«Цикл: я-рано-проснулся Я проснулся сегодня очень рано — в часа так 4 утра по Ротфронту. И я слышал это. Я слышал чьи-то шаги из коридора, ведущего в мою комнатку. По цоканью, это, кажется, Штар. Я не думал, что её навязчивость дойдёт до, предположительно, слежки, как я иду до дома, и после ходить вокруг меня. ... ... Ладно, я пойду засну, может это галлюцинации от недостатка сна.» Гештальт устало ворочался в постели. Прокручивая в голове мысль о галлюцинациях, он начал размышлять вслух. ... «А ведь Штар может ворваться ко мне. Она может меня удушить и сломать рёбра, пытаясь обнять. Надеюсь, хотя бы пожалеют и лишь сломают колени, а не таз.» Наждачка глаз натирала веки, вызывая раздражённое «давай спать». Поддавшись уговору, он тихо и мирно погрузился в нечто мягкое.

***

Гештальт проснулся. Тишина, окутывающая всё, и — вдруг возрастающее цоканье чьих-то ног. Он не запирал дверь кроватью, итак дверь не выдержала бы потенциального удара Штар. Двери распахиваются В дверном проёме стоит Штар. Она медленно, в некой степени «вальяжно», на своих серых удлинённых двоих идёт к нему. Он сидит на постели, не то чтобы оцепенеть, но и не в силах разорвать неловкость. Просто сидит, уперевшись руками в кровать. Она касается его руки. Осторожно. Неуверенно. Через слой сухого оксиданта и какого-то боевого нагара. Он вздрагивает, но не отталкивает. Единственное, что он может, это морщиться от неловкости, и изумлённо наблюдать за репликой. Штар наклоняется — её лицо, скрытое за мешком, в паре сантиметров, да что уж, в миллиметрах от его лица. Она кладёт руки на покрывало, и он решается. Решается утянуть её за шею. В результате этого, она сильно ударяется вперёд, и прижимается «губами», или тем, что осталось от её губ, к его губам. Даже ткань мешка не может помешать этому моменту, и словно утончается давая больше пространства им обоим. Штар, кажется, по своему, искажённо, но получает удовольствие от этого. Он отстраняется — отдышавшись, снова липнет к мешку. Момент будто длился вечность. Такую сладкую вечность. Она отрывается от него. Снова выпрямившись, Штар также вальяжно отвернулась и тихо цокая ногами вышла из комнаты. Гештальт молча сидел. «Надо это написать...» — Первое, что пришло ему в голову.

***

Цикл: меня-впервые-поцеловали Меня впервые за мою жизнь поцеловали. Это было... Неописуемо. Но я не был инициатором, Штар ворвалась ко мне и прилипла как доминант. Я поцеловался с куском гниющей биомеханики... О боже. Как я ещё не выплюнул свои внутренности от осознания этого? Как я вообще дошёл до идеи жамкаться с машиной? ... А, да, безысходность. Да я с таким же успехом могу засосать Адлера в жаркие уста и не поморщится. Как нефиг делать! Не ну а что, итак на реплик тянет! Это же буквально Рубикон, которая она пересекла. Что я скажу Блуме? "Блума извини, я буду сосаться с более высоким куском чугуна"?! Если Блума вообще что-то поймёт... Это мне напоминает одну книгу, где одна женщина любила двух мужчин, но в итоге выбрала одного, из-за чего второй, вроде, заболел. После эта женщина бросается в жидкость, которая превращает все живое в мрамор, и второй мужчина совершает самоубийство. Так вот, исходя из этого мне ни в коем случае нельзя выбирать одну из сторон. Небось Штар там Блуму изобьёт, или я себе вены вскрою. Не помню название книги и финал... Лучше уж постоянный статус кво, с взаимной любовью. Осмыслив мой утренний поцелуй я нахожусь в растерянности. Я, в буквальном смысле, поцеловался с металлом. Но не с обычным. С живущим, снова учащимся любить и ценить... Но как можно любить неживое, или то, что сейчас находится в состоянии овоща настроенного убивать? Но это «неживое», или «овощное» жаждет меня, это «неживое» влюблено в меня, Почему Штар на это решилась? Разве одних лишь объятий хватило на мотив меня поцеловать? Какого чёрта тут вообще творится?! Искать ответы, в том месте, где лишь вопросы. А после ничего не останется, кроме разбитого сердца, и любимых. А не заражусь ли я? Я... Вообще не знаю как и почему. Вообще имеет ли остатки сознания Штар? Скорее всего — она сохранила сознание, раз запомнила где я живу, и как я выгляжу, да и пыталась что-то сказать, когда я уходил. Хотя больше выходил низкочастотный рык. Но я всё равно останусь с ними, и буду заботиться о них. Иначе мы все просто сгниём от одиночества.

***

Цикл: мои-размышления-о-репликах-и-музыке Когда я крутил радио, я замечал, что чей-то радиомодуль (или это был магнитофон?) как раз транслировал на определённой частоте Лебединое Озеро. Мне кажется, это было из кухни, где живёт Блума. Озеро играет тогда когда я рядом. (Она его включает?) Блума вспоминает меня? Если да, то зачем? Я не умер, я не дошёл до членовредительства, и не дойду. Возможно у неё появились какие-то комплексы. Надо бы почаще захаживать к ней. Я всё время вскольз упомянал одну реплику, не заражённую. Она своими трупами копий(?) заполонила лифты от 6 до пятого этажа, чьи следы я находил ввиде убитых реплик, и вскрытых хранилищ с украденными патронами. Как я понял, это реплика серии «Эльстер». Потому что; Шторхи не такие низкие, Ойле с красным грудным отсеком я не видел, Ары тащат на себе больше строительной защиты и всяких болтиков с гайками. А про остальных и заикаться не буду. Майны, и командующие сразу отметаются. И в этой «Эльстер» с собой всегда есть пистолет/дробовик с мелким запасом флешет или девятимиллиметровок. Они отличаются от друг-друга лишь тем, что оружие изношено по разному, патронов меньше или больше, и всегда разный инвентарь. Интересно, я вроде и смог выйти за эти четыре заученные стены, но сразу же столкнулся на какую-то парадоксальную вещь. Я однажды забрал себе пистолет, но от него, спустя время, начало пахнуть... Мертвечиной, хотя я отмыл его от всего что можно. А потом на спусковом крючке появилась мелкая артерия, которая в итоге раздулась до пузыря плоти. Пистолет был успешно сожжён при помощи горелки, одолженный у Ары, у которой было выжжено всё тело, будто в крематорий забежала. (Хотя крематорий вообще не у нас, и как мелкая горелка смогла сжечь до тла пистолет?) Ну нехер подбирать ещё что-то у неё. И как я понял, они оравой искали работницу Сео. Я её вообще через одно рукопожатие и рацион-марки в карман знаю, зачем им искать её? Ну понятное дело, всех нас тащили на рудники, — может и найдут. Слава богу, что я, как «ненадёжный работник», в это время опиздю... Получал наказание. Хотя, они же должны были каждого человека на рудники согнать. Интересно, зачем я это пишу? Эльстер это не прочитает, ей лучше штабелями лежать в лифте, администратору незачем читать как я тут кадрил чугун, а Блума и Штар... Ну тут не знаю, прочитать также не смогут? А хотя... Это будет будущему мне, который в следующих циклах найдёт эту запись, хех. Раз я упомянул Блуму, то расскажу ещё про неё. Она наконец-то бросила нож. Теперь она просто вся вымазана в крови, но без ножа — это главное, она не сможет калечить. Ни меня, ни кого-либо ещё. И это главное. И она постоянно пытается отмыться от крови на руках и лице. Я так уже несколько раз её застукивал за этим. Почему она так усердно пытается отмыться? Почему у неё всегда такое испуганно-смущённое выражение, когда я захожу к ней, когда она "грязная"? Я давал послушать ей мои кассеты с песнями IFA. Она по-началу просто смотрела на меня своими выбоинами, а потом медленно, но ритмично начала двигаться. Блума, похоже, вспоминает, как она была репликой, а не куском боли и привязанности. Как же она мила, даже если она полугнилая и со вздутой биомеханической плотью. Забавно, я тут как бы в нескольких альтернативных вселенных, но при этом остаюсь собой, просто в истории, которая просто перезаписывается на полную кассету, и из-за этого всё смешивается.

***

Цикл: я-устал Я порой просто устаю. Мне не хочется ничего... Я не спал уже два часа. Я будто задыхаюсь в этом сраном Серпинском. И что бы не умереть от духоты я и начал кадрить заражённых реплик. Как никак, других я не видел. Но вроде Зибен и администратор комплекса с командиршей остались живы. И та, которая ищет беловолосую. Да какого хера я её вспоминаю?... ...Как же я хочу на улицу, что бы фильтрованная морозная вьюга просто освежила мои лёгкие. Я хочу домой, на Ротфронт в коридоры, в мелкие магазинчики, домой. Ленг — место так себе. ... Гештальт громко выдохнул. Его мозг тосковал по родным краям. Краям холодным, краям с казавшейся вечной вьюгой, с огромными многоэтажками, слившихся в одно целое — среди которых растянута верёвка вагонов и станций метро. Ротфронт — его родной дом, его коморка, его друзья, и его родители. А сейчас он живёт в исправительно-трудовом лагере в запертом крыле, ис обезумевшими репликами.

***

«Цикл: музычка В какой раз я уже переслушиваю FDJ от IFA? Они поют о некой «Германии» и «Варшавском договоре», и прочих людях. Но не как марш, а как что-то бодрое и оптимистичное. Интересно, как занесло кассету с музыкой IFA ко мне? Когда я слушаю это я представляю перед собой молодёжь, чёрно-желто-красные флаги, и какого-то пожилого гештальта в очках. Это мой внутренний рационализаторский образ? Во всяком случае, эта музыка не даёт мне сойти с ума окончательно своей бодростью и весельем. ...После поцелуя со стороны Штар она как-то стала помягче. Она приходит ко мне, садится на комод, и просто слушает мои истории о Ротфронте, о моей тоске по дому. И потом, когда ей надо уходить, снова какое-то ощущение прискорбной тоски, будто я её больше не встречу. И она меня будто не встретит. Я всегда пытался рассказать ей побольше о моей жизни там, но постепенно память редеет. Скоро нечего будет рассказывать. Но это, скорее всего, откроет какие-нибудь воспоминания для неё. Она обретёт новую память, когда у меня она редеет. Хотя бы спасибо, что не ломает мне колени. Не знаю чем дополнить, расскажу про один сегодняшний случай. Блума сегодня была черезвычайно активной — лезла обниматься, и хныкала. Она хныкала в моих объятиях. Она позволяет себе проявить эмоции. Да не просто эмоции, а эмоциональное напряжение ввиде сдержанного, но плача. Кажется, Блума слишком привязывается ко мне. Я не знаю, что делать.» — Он ощутил, как его щёки немного покраснели. Покраснели от осознания привязанности, осознания доверия Блумы к нему. Это же не прекрасно? Но приятное ощущение прервала давящая боль, которая снова и снова давила сапогом голову. — Господи... У него болела голова. Давящая боль, которая есть, но её нет. Максимум, что он мог сделать, это тереться головой об руку. Он расстегнул поношенную форму гештальт-рабочих. Как бы "облегающая", которая больше смотрелась на женщинах гештальтах, а не на мужчинах. Но при этом и мешковатая от изношенности. Облегающая мешковатость. Оксюморон? Тонкая нижняя рубашка продувала тело. — Не дай бог меня так застукают. Штар с ума сойдёт, если меня так увидит. Хотя.. Чему там сходить? Он повернулся на бок. Брови тяжелели, сами глаза будто наждачкой режут. И всё — сон. Ему снились цифры. Всепожирающая плоть, которая пульсировала так сильно, что казалось, оно глотает очередной труп. Но они мигали как свет, то прояснясь, то исчезая. И в один момент — пустота. И лишь звук тихо льющейся воды раздавался в голове. --- Кухня. Металлическая плита, покрытая слоями ржавчины и потёками застарелого жира, стояла, как немой памятник заброшенности. На её боках, в щелях между панелями, прилипли крошки чего-то давно обугленного. Кастрюли, изнутри облепленные тёмно-бурыми хлопьями налёта, хранили в себе первичный бульон — вязкую жижу, в которой медленно переливались жирные радужные пятна. Из узкого крана, забитого от накипи и крошечных осколков ржавого металла, текла тонкая, дрожащая струйка воды. Она звенела в пустоте кухни, падая на дно ржавой раковины. Блум стояла, опершись руками о края мойки. На её ладонях темнели трещины от сухости, забитые частицами оксиданта. Она наклонилась, подставляя лицо под воду. Холодная струйка пробежала по коже, смешиваясь с тягучей, болезненно тёплой оксидантной кровью — с запахом железа, гнили и чего-то химического, резкого, не поддающегося определению. Она пыталась оттереть это с лица и шеи, но тщетно: следы впились в кожу, в обрывки тканей, в тонкие зазоры между сегментами каркаса. Каждый мазок ладонью только размазывал вязкие разводы, впечатывая запах глубже. Вода шлёпала по стали, отскакивала каплями, застревала в её волосах. Она растирала их, втирая влагу в застывшие шрамы, в тёмные пятна чужой плоти. В отражении на мутной дверце шкафчика она видела тень самой себя. Не девочку. Не женщину. Не здоровую реплику. И не гештальта. Что-то, лишённое цельности, как искажённая копия старого лица, где каждый штрих был записан с помехами. Губы дрожали. Она хныкала тихо, сдавленно, так, будто боялась, что кто-то — может быть, он — услышит. Пустые глаза, чёрные амбразуры, в которых отражался только тусклый свет лампы. Воспоминание о старом изяществе тела, которое теперь выглядело, как изломанный макет, бросало её в дрожь. Вода прекратила течь, когда она повернула вентиль. Осталась только тишина и липкий привкус железа на губах. Она прислонилась лбом к холодной стали шкафчика. Сталь пахла пылью и чем-то сладковато-прогорклым. — Он бы меня не узнал… — пронеслось в воспалённом киселе её мыслей. Сколько бы времени ни прошло, тело и то, что заменяло мозг, отказывались забыть его и то, что с ними произошло. Чудо, что она смогла сохранить хотя бы обрывки абстрактного мышления, а не скатиться в пустое животное выживание. Воспоминания о нём накатывали как удары молота: то он в форме рабочих, то в своей комнате, то просто — весёлый. Всё это кипело в её голове, густое, вязкое, тяжёлое, но наполненное нежностью. Она взглянула на дверцу — взять тесак. Не для него, для защиты. И дойти до его комнаты. Это была единственная цель. Коридор за коридором. Дверь за дверью. Всё вокруг плыло в обжигающем тумане, но он мог вытащить её. Наконец, его дверь… Распахнута. Блума замерла. Внутри — он лежал на постели, а рядом, прислонившись к комоду, сидела Штар. Гештальт говорил что-то, а она слушала. Блума сперва ощутила злость, ревность, желание прогнать её, хотя Штар выше неё. Но он взглянул на неё и предложил присесть — она кивнула. Точнее скривила голову вниз. — Так вот, Блума, присаживайся… Моя жизнь на Ротфронте была не сахар, но там были мама, папа, друзья. А сейчас я один. Один среди них всех, и лишь вы двое помогаете мне не сойти с ума. Вообще, мне интересно... Я же ведь тогда зачитывался книгами до посинения, меня иногда тащили в школу за волосы, потому что я забывал о счёте времени, пока читал очередную агитку. А сейчас я, дай бог, рекламную брошурку прочитаю. Хотя это не сходится с тем, что я в комодах документации храню, небось, столько же, а то и больше, чем у администратора. До сих пор помню, как нашёл первую бумажку с документацией. Вроде там было про работу конечностей реплик, но не суть. — Просто... Спасибо, что просто вы рядом со мной. И извините, что слушали мою болтовню так много. Штар безжизненно опустила голову. К такому объёму историй и её натренированный слушать мозг немного подкипел. Блума, опустившись на стул, вдруг ощутила что-то новое. Тёплое. Живое. Настоящее. Хоть и покрытое скукой от заноса в личное. — Кстати, раз вы уже собрались у меня, можем поесть, я недавно нашёл нормальной еды и рационов для реплик. Он быстрым движением вытащил запечатанные пачки чего-то. Позже было понятно, что это мясо. Хоть и синтезированное, но это всяко лучше жидких котлет. Трапеза прошла в безмолвии. Он медленно жевал, разглядывая кровь и грязь на их телах. На удивление, Блума была чище. Иногда грязь настолько истончалась, что обнажала блеск полиэтилена. А Штар, похоже, было неособо интересным мыться и пытаться сохранять гигиену — приказа не было, да и он не особо обращал внимание на её кровищу. И он. В нижней белоснежной рубашке, с косым расположением пуговиц в закатанных по колено штанах. И как такой дохляк смог "очаровать" двух реплик? "Цикл: я-с-репликами Сейчас рядом со мной Штар и Блума. Штар пришла первой, она зажала меня в объятиях. Мне чуть-чуть оставалось до сломанных рёбер. Каждый раз быть сжимаемыми острыми бронежилетом не очень приятно и удобно. После она присела на пол, уперевшись в комод, и слушая мои истории, как я жил в Ротфронте. Почему она так тихо и строго сидела? Мои слова для неё приказ? Я что, командир? Максимум чего я командир, это своей головы. И пару секунд назад пришла и Блума. Она сидит тихо. Мы поели. Мне хочется обнять их." — Чиркнув жирную точку на половину полоски тетради, он бодро встал из-за стола. Мгновение, и в его объятиях Блума. Нежное, словно мгновение в фильмах про любовь. Одного объятия было достаточно, чтобы реплика положила голову на плечо гештальту. Хотя гештальт был немного выше, чем она. И, кажется, отрубилась в его объятиях. Штар подошла сзади. Будто ребёнок, который обижен тем, что обняли не его. Хоп — и кисть протектора на талии гештальта. Она ревновала его? — Штар, мне неловко, можешь убрать руки?... Она молча убрала ладонь. Парень был смущён донельзя — его, хоть и немного, но облапала полумёртвая биомеханика, грубо намекая на "что-то". Смущение переменилось напряжением, хотя щёки остались красненькими. Блума спала, или сидела в отрубе. После всего того, что она прошла — она спит сном младенца, уперевшись в плечо гештальта. Приподняв её за низ, он аккуратно положил Блуму на соседнюю кровать. Словно её поразил удар шокера, расслабляющий мышцы — она развалилась на матрасе. Но протектор еще не "наигралась".

***

Штар явно хотела большего от него. Ей уже не хватало объятий, прикосновений — её тело требовало более близких ощущений с ним. Он — её смысл жизни. Парниша в рубашке — теперь и есть "верх", куда она может дойти минуя Шторхов, отчётности, и администраторов. Её вес и рост могли с лёгкостью повалить его, так почему же ей не воспользоваться этим рычагом? Но его слова... Неважно, она хочет больше. Ловкое движение, отточенное ещё при нормальной жизни и службе — гештальт зажат на своей постели. Несколько сантиметров от её тела и его. Он в растерянности, даже чего-то сказать не может. Его только что прижала реплика, но не избить, а для того... Для чего вообще? Опять поцелует? Изобьёт? Просто будет смотреть? Штар подняла руку. Гештальт сжался, будто сейчас отхватит по голове. Он закрыл глаза. Но он лишь слышал и слушал дыхание реплики. Немного обжигающее. Стоп, она дышит? — «М-м-м!» — Толчок, резкое тепло у рта. Похоже, Штар решила повторить. «Ну, раз так, то просто буду наслаждаться моментом.» Ткань, за которой виднелось «лицо» реплики прилипло к его губам. Он ощущал стыдливую интимность. Стыд — что он позволил ей так «доминировать», и за сам поцелуй, и интимность за то, что Штар Она впилась остатками тонких, но всё еще нежных губ в сухие губы гештальта, буквально впиваясь до крови. Металлический привкус крови. Довольно символично, что перед ним как раз металл. В результате её "вампирства" она довела его до вымученных в багровой жидкости губах. Гештальт тихо выругался. Кровь снова и снова выплывала каплей на губах. Кажется, она поняла, что переборщила. ——— Руководящий орган испытывает кровотечение. О чёрт, командир истекает кровью, надо остановить, иначе я потеряю офицерское звено... Гештальт противится лечению, он сжал губы и лежит калачиком. Я боюсь потерять его. Я не хочу, что бы гештальту будет больно. Мой смысл жизни — это он. Я не хочу терять его. Я останусь рядом с ним, пока ему не полегчает.

***

Цикл: послевкусие-2 Я лежал, свернувшись калачиком. Она гладила меня по спине, и успокаивала. Она мне сначала впилась в губы до крови, и после заботливо гладила меня. "Sicherheitstechniker-Aufseher-Replika"... Специалист по безопасности, а теперь она сидит со мной в моей комнатке. То снаружи, то внутри. Штар охраняет меня? Слава богу, что она не решилась дальше на меня лезть, иначе у меня как минимум будут переломаны бёдра и весь таз. А что будет при "максимальном" уровне я и представить боюсь. *** Цикл: Ротфронт Я помню, помню как ходил по холодным полам, помню как местные блок-стражи вечно смотрели мне в душу. Я помню... Хотя помню ли я? Теперь я помню и какую-то девушку, помню как... Мы танцевали? Это не Блума. Это не Штар. Это не Ара. Она беловолосая. Нет, она не моя девушка, и т.д, я не имел отношений на Ротфронте. Хотя то место, где мы "танцевали" трудно назвать привычными комнатками Ротфронта — больше какой-то корабль. И я не ощущал себя человеком в том сне. Или это всё таки воспоминание? Я человек. У меня не может быть "гештальт-воспоминаний", это только у реплик. Но... Это ощущение буквально оно. Мои воспоминания о родном Ротфронте сильны. Я не хочу становиться кем-то другим. Сраный биорезонанс, и биорезонантики... Но стоит признаться. Я люблю их. Штар, Блума. Реплики-протекторы и обычная работница кухни несмотря на свою причудливость и холод у меня вызывали лишь желание поговорить с ними, подружиться. Я всё еще помню, как разговаривал насчёт еды с одной Ойле, потом перекинулся словами с дежурной Штар, и, даже, смог немного смягчить наказание, просто поговорив с Шторх. Им настолько не хватает обычного гештальт-реплика общения, раз они даже могут смягчить наказание, рискуя получить выговор? Я терпел избиения ими, терпел несправедливые приказы, терпел каждую травму. И теперь моя очередь. Я не буду мстить им, я буду любить их. Даже те Ойле, Штар, и Шторхи это как минимум три причины любить их. Штар, Блуму. Возможно, та Штар, с которой я перекидывался словами в коридоре и есть моя Штар? ...«Око за око сделает весь мир слепым» — почему это всплыло у меня в голове? Я немного пуст. Я делаю всё для них. Я люблю их. Что я буду говорить своим внукам? «ваш дедушка кадрил двух-трёх полугнилых реплик»? Если я вообще заведу внуков... Хотя... Нет-нет, только не этот вариант. Я не буду делать это с биомеханикой. Хотя женщину гештальта я тут точно после болячки не встречу. Лишь реплики. Я замечал, что на репликах, при конце цикла налипает плоть. На лицо, на ноги, на туло. Я боюсь представить, это физическое воплощение боли как-то адаптируется под физиологию реплик. Если да — то как? Ладно, голод не тётка, пойду поем рационов. ... Вкус рационов... Экзотичный. Я уже привык, но в начале я буквально блевал от них. Поесть всегда хочется. Из-за моих попыток поговорить, растопить холод души реплик, я получал изоляции без возможности даже воды попить. Как никак, по уставам, с репликами, особенно боевыми говорить ну, не приветствуется... А учитывая то, что я уговаривал одну... Может, это и закалило меня? Типо как в тех фильмах, где "бравые солдаты" Нации терпели пытки имперцев? Тогда уже наоборот, — "бравые солдаты" и реплики меня пытали, хотя я такой же, как и они. Хотя, я в социально-политологические рассуждения не пойду. Я слишком эмоционален для них.

***

Цикл: размышления Почему мои записи в дневнике сейчас наполнены какой-то меланхолией и тоской? Почему у меня даже первый цикл, которая запустил этот, начинается не так, как я его помню? Почему я иногда вижу некое повествование от третьего лица? У меня едет крыша от всех этих циклов? Вопросов становится слишком много. Ответа на них у меня нет. И, скорее всего, не будет. Я могу их лишь топить в объятиях, в этих полях тетради. И, возможно, в той банке медицинского спирта, которую я храню в комоде. М-да, спиться — перспектива самая лучшая в этой дыре. Мне резко захотелось написать про государство. Ну, будь что будет, итак я уже на батрачке, и мне нечего терять, кроме родных. Бездушное государство разрабатывает средства по уничтожению всего, по угнетению человека, и самого коллектива. Дай какому-нибудь чиновнику из любого министерства отряд реплик, пару гештальтов — он сразу же себя новым Революционером провозгласит. В здоровом обществе бы не морили голодом за своё мнение, не ссылали бы за три девять планет за то, что ты на программу службы не прошёл, или отказался служить вообще. Нация — скошенный идеал. Идеи всеобщего равенства, свободы, коллектива, реплик и гештальтов — чистый ручей, который был загрязнён репрессиями, войной, и борьбой с культурой. И разорением Колыбели Человечества. Твою мать, я же говорил, что не надо мне в социально-политологические рассуждения опускаться, а то даже пулю пожалеют, забьют кирками в руднике. Ладно, пойду поем. Цикл: телесные-заметки Штар теперь часто лежит на моей кровати. (Стоп, 220 сантиметров биомеханики лежит на моей кровати?) Иногда перед сном обнимает — крепко, но бережно — и сама не засыпает. Иногда закидывает ногу мне на колени, когда я лежу на спине. Может, дать ей имя? Скворчиха?.. Хм. Блума тоже заглядывает. Бывает, ложится рядом. Со Штар они как-то по-своему, без слов, обмениваются взглядами и жестами — я не понимаю, о чём это их разговор. Я сам — вялый, вымотанный. Но хотя бы они не мешают и не лезут в сон. Я люблю засыпать в их объятиях. Иногда кажется, что это и есть та самая Свобода: просто быть рядом, просто держать. Свободу любить, свободу просто поспать с ними. Я, похоже, останусь здесь навсегда. Циклы будут повторяться, история — перезаписываться, но одно, кажется, не меняется: взаимное тепло и любовь. Но дневник не закончен, осталась ещё одна — Ара. Хотя, так рисковать ради реплики, которую я второй раз за жизнь видел...

***

Гештальт снова у сада. Воздух был тяжёлым, тягучим — пахло плотью. Похоже, мясо полностью поглотило это место. Но что тогда с Арой? Неужели её тоже пожрало? Или она всё ещё жива?.. Отгоняя тревожные мысли, парень двинулся дальше сквозь облепленный мясом сад. Цветы расползались, превращаясь в пузырящиеся наросты, источавшие одновременно сладковатый запах ромашек и гниль. Тени играли — то из угла будто виднелась чья-то голова, но оказывалась лишь комком плоти, то мёртвая реплика мелькала между наростами. Он наткнулся на неё: левая рука давно пожрана мясом, ноги срослись с вязким полом, а тело, покрытое кровью и побегами, лишь намекало, что эта Ара была здесь слишком давно. — Скоро перезапуск... А пока — оно пожрёт всё, — пробормотал он. — Надеюсь, с Арой всё хорошо... Покинув «теплицу», он шагнул в комнату отдыха Ар. Контраст поразил: за дверью — всепоглощающее живое нечто, а здесь всё оставалось стерильным и чистым. Пахло машинным маслом. Он вошёл в комнату отдыха Ар. Она сидела в углу, сгорбившись, её тело казалось собранным из боли: раздутые руки, спина, выеденная мясом, и голова, где макушку разъели, обнажив хищную механику. Казалось бы — одно это зрелище должно оттолкнуть, но гештальт смотрел иначе. Ара повернулась на шум, гортанные звуки и обрывки слов сорвались с её изъеденных «губ» — «...тут..кто-то.. есть?...» — и замерли в воздухе. Он присел рядом, осторожно, будто боялся спугнуть зверька. И, протянув руку, тихо коснулся её подбородка. Ара издала низкий дрожащий звук, как будто из сломанного динамика, но в нём была странная мягкость. Она почти прижалась к его ладони — как кошка — которой позволили побыть снова живой. — Тихо, — прошептал он — я рядом. И в этот момент гниль, плоть, и кровь отошли на второй план. Осталась только привычная, простая близость. Он чесал её подбородок. Она налегла всей головой на его руку. Такой интимный момент...

***

Цикл: плоть-и-нежность Как назвать ощущение, когда самая изуродованная реплика не кидается убивать меня, а тихо сидит и позволяет мне её трогать? Хех, очевидно же — любовь. После такого мясного ужаса, где я боялся пробить ботинками этот туго натянутый пузырь плоти, такой тёплый момент. Интересно, почему она так быстро перестала агрессировать? С той же Блумой я возился несколько циклов. Может, снова цикловые аномалии? Хм, я заметил, что часто задаю вопросы самому себе. Во всяком случае, я хочу любить их, я хочу чтобы они любили меня. Я нашёл смысл своего существования в заботе и отоплению других сердец, и теперь те, кому я отопил сердце, теперь отапливают моё. Физически я слаб. На пару сантиметров выше Ойле, на пол головы или голову ниже Штар. Потом и эти пытки... Они пытались выбить из меня всю "дурь". И выбили. Только не мои убеждения, не мою любовь к тому, кто секунду назад бил меня, а выбили все мышцы, моторику. Но это не мешает мне любить реплик, радоваться тому, что она теперь не агрессивна, и просто... Сесть рядом, и взглянуть на звёзды и луну. Я хочу увидеть красный глаз Ротфронта снова. Только не как загнанный гештальт, а как мечтатель. Взглянуть на этот буран в атмосфере планеты, взглянуть на многоэтажки вместе с девочками. Вглядеться в глаз. Когда нибудь, возможно, я буду снова на Ротфронте. Не в этой жизни, так в загробной. Вообще, когда я чесал Ару за подбородок, мне было напряжно, но и тепло одновременно. Напряжённое тепло?.. Ладно, эту главу дневника я закончу, слишком много уже написал.