Волга и Василёк

      Дорога до победы была бесконечно долгой. Но если раньше страха потерять никчемную и бессмысленную жизнь не было, то с исчезновением Юры всё стало куда мучительнее. Васю стал пугать грохот снарядов. Выкрики немцев. Пулеметные очереди. Шум помех в наушниках. Всё его естество будто кричало: «Не убивайте, меня же ждут!» Маленькая песчинка надежды царапала закаленную сталь сердца. Надежда на взаимную любовь, желание быть кому-то нужным. Вот только ощущать себя трусом было до скрежета зубов противно.           Тогда, лежа под обстрелами, Вася пытался заставить себя ползти дальше – нужно было восстановить связь, починить оборванные провода, вернуть дыхание наступлению. Одна часть понимала это, а другая без остановки вспоминала движения рук незнакомой бабушки с перрона. Крестился и крестился. Крестился и крестился. Знал бы ещё, как молиться, молился бы. Но те места были страшнее ада, в них не было бога. Всё, что у него оставалась – его слабость.           «Сука, вот встретил тебя на свою голову, а ты взял и исчез!» – ругался Вася, от страха сжимаясь в грязи.           Взрыв справа, взрыв слева. Вместо дождя – куски земли. Вместо солнца – дым и гарь. Вместо решимости…           «Блять! Вот вернусь к тебе, обо всём скажу! – пальцы вцепились в край воронки. – Только попробуй не дождаться меня!»           Подтянулся и выбежал наружу. Его ждут. Некогда помирать.           В тот день слабость стала силой. Её не могли отнять ни немцы, ни командиры. У солдата появилось право на жизнь. Его ждут. И он вернется живым.           Эта вера помогала дышать в рыхлых окопах, перед ревущими танками и под зимним небом, но только не внутри полутемных госпиталей. Вася не мог отсиживаться в тылу, в тишине, когда до победы оставалось додавить совсем ничего и когда все мысли стремились вернуться. Сбегал, но ловили. Значит, не до конца вылечился. Когда же весной добежал до родного батальона, не нашёл Хвостова. Рассказали, что самолет сбросил бомбу прямо в колонну солдат. Капитан был среди тех, кого даже по кусочкам не собрать. Там же были и Прошка с Игнатом.           Командование подразделением принял на себя закаленный в боях майор. Зотов Трофим Алексеевич быстро стал среди товарищей «Батькой», и под его началом Вася пополнял матерный арсенал с ошеломляющей скоростью. Такому человеку нужен был не столько связист, сколько «перефразист». Но жаловаться было грешно. Имея опыт общения с «громкими» личностями, Вася быстро нашел стратегию плодотворной работы без рисков отправиться в штрафбат. Говорить честно и открыто, не трусить и не юлить. Батька насквозь всех видел, и скоро злющий прищур стал видеть не «Побегушника», а «Товарища Беглова». - Ты вот мне что растолкуй, Василий, – как-то обратился к нему майор, – почему ты, такой добротный солдат, а всё без медали? Что за бардак такой?! Вот вернешься на гражданку, а девкам что скажешь? - Что медаль не догнала, так быстро до Германии дошёл. - Добро, добро, – засмеялся тот. – А все-таки, попроси ты меня хоть раз, вся грудь бы блестела. Того гляди, и к дочке офицерской посватался бы. Эх, жаль, у меня только сын, и тот не военный – ученый, – и усмехнулся чуть горделиво. – А всё равно найдем тебе невесту, медаль бы была. Ну, что скажешь? – и снова зоркий прищур. - Трофим Алексеевич, – Вася повернулся к нему, снимая наушники, – если уж я и стал бы просить вас, то не о медалях. О друге. Юра Карачаевцев. Должок у меня перед ним. Но в прошлом году потерялись. Если поможете узнать, жив ли он, по гроб жизни благодарен буду. - Карачаевцев, Карачаевцев, – нахмурился Батька, чувствуя, будто фамилия знакомая. – А, не сынок ли часом это генеральский? Юрка! Ну тот, которого из майора в капитана разжаловали? Скандалу-то было, о! - Он самый, – хмыкнул Вася, но старик услышал его грусть. – Я был при нем связистом с апреля по сентябрь сорок второго. Был ранен, а как вернулся – его уже след простыл. Поможете?           Тот улыбнулся в густые усы. Поднялся, хлопнул парня по спине и сказал: - Пиши давай. Генерал-лейтенанту Карачаевцеву Владимиру Валерьевичу. Москва, Кремль, совершенно секретно… Здравия желаю, ваше благородие!...           Торопливо записывая письмо, Вася ощущал, как немели пальцы. Ему и в голову не приходило, что его майор мог быть знаком с генералом, а судя по записанным панибратским словам и шуточкам – знаком давно. Надежда замерла в предвкушении, боясь пошевелиться. Но когда письмо, наполненное вестями с фронта, начало уже заканчиваться, Трофим Алексеевич вставил лишь одно упоминание о Юре: «Сюда бы твоего пострела, этот лис навел бы порядки среди немецких петушков. Но я понимаю, он нужнее при тебе…»           Ну да, где ж Юре ещё быть после позорного трибунала, как не рядом с отцом под «домашним арестом». Васю будто светом озарило. Он поставил точку и отдал листок майору на проверку. Тот заметил его улыбку, благодарную и искреннюю, не сдержался и взлохматил ему волосы. - Вот как надо филигранно разведданные добывать. Учись, пока я жив, Васька, – смеялся Батька. – Будет тебе Юрка Карачаевцев, как миленький будет!           Но воодушевление было не долгим. К концу месяца пришел ответ. Зайдя к командиру, Беглов всё понял. Трофим Алексеевич смотрел на письмо застывшими от недоумения глазами. - Вась, – он растерянно посмотрел на парня, – тут хренотень какая-то… Пишет: «Благодарю за службу, но прошу впредь не упоминать о мертвом. Юрий мне больше не сын и рядом со мной его больше никогда не будет». Может, он это сгоряча, а? Может, «мертвый», это в его глазах, ну, фигурально? Иначе это… Вась?           Тот его не слышал. В голове пульсировало «Не упоминать о мертвом» и с каждым ударом сердце все больнее и больнее сжималось в груди. - Благодарю за помощь, Трофим Алексеевич, – прошептали побелевшие губы. – Может, оно и так – фигурально. Вот только если Юра не в могиле и не с отцом, то где же он тогда?           Батька только развел руками.           Ответа не нашлось ни тогда, ни спустя год. Все это время Вася разрывался между надеждой и признанием. Надеялся, что отец не допустил бы смерть родного, пусть даже и не любимого, но сына. Наделся, что письмо от Юры просто где-то затерялось в окопах и проводах. Надеялся, что как только закончится война, то встретит его. Но все эти надежды под звездным небом разбивались о жестокую строчку: «Не упоминать о мертвом».           От душевных мучений спасали только мучения физические. Он зарылся в них с головой. Терялся в грохоте артиллерии и ненавидел затишье. Надрывался за радиостанцией и не мог уснуть по ночам. Хотел умереть, но продолжал цепляться за надежду. Проклинал тот день, когда полюбил, и не мог дождаться встречи. Понимал, что нужно отпустить, но продолжал ждать.           Страшно представить, на сколько ещё бы его хватило, если бы однажды он не услышал в наушниках «Deutschland hat kapituliert!» Германия капитулировала. Война закончилась. Это звучало на всех частотах. Вася помнит момент, когда передал об этом своим товарищам. Уставшим, раненым, но выжившим. Сначала неверие, а потом крик радости. Они обнимались и плакали, стреляли в воздух и разводили костры. Больше не нужно было скрывать свои позиции, ждать смерти и бороться за жизнь. Четыре года закончились полной и безоговорочной победой.           Вот только скоро радость сменилась пустотой. Оглушающей, оцепеняющей. Свалившейся, словно мешок на голову. Тишина, от которой Вася так долго скрывался, все же достигла его. И разорвала изнутри. Он так и не встретил Юру, так и не узнал, где он и что с ним. Все дни войны будто был шанс, но теперь все исчезло.           Сидя в грузовике, везущем солдат домой, он чувствовал, как умирает. Все было зря. Он выжил, но ради чего? Проезжая мимо поля, над которым кружили ненасытные вороны, он не понимал, почему не остался там. Почему другие, а не он? Зачем?           Грузовики сменялись поездами, поезда грузовиками. Только тишина не сменялась облегчением. Васе было плевать, куда ехать, лишь бы с товарищами, лишь бы был кто-то рядом, а товарищи никак не могли понять, почему. Не могли представить, что пережившему ад не хочется жить в раю. Что мирная жизнь стала отравлять сильнее военной. Не понимали, но и не хотели задумываться. Впереди их ждал дом, семьи, родные, друзья, знакомые дороги и города. Один единственный человек, который вдруг перестал улыбаться, не мог затмить эти светлые цели.           Грузовики приехали в деревню. В один из домов постучались. Перед Трофимом Алексеевичем показалась девушка. Черные глаза пытливо посмотрели на капитана, и тот снял фуражку. - Здравствуй, дочка, – поздоровался он, – сделай милость, приюти солдатика. Захворал в дороге, ему бы отлежаться денек. Он безобидный, тебя не потеснит.           Хозяйка взглянула на парня, сидевшего у обочины. Обессиленный и тихий. Батька заметил, как темные глаза немного смягчились. Догадался, что победители-соотечественники, едущие через эту деревню, успели натворить делов. Осуждать женщину за настороженность было сложно, поэтому он просто надеялся, что она согласится помочь его бывшему подчиненному. - Ладно, – строгий голос открыл дверь пошире, – только его и только на день. Заводи.           Капитан кивнул и пошёл за солдатом. По пути крикнул своим удальцам, чтобы не шумели и никого не трогали. Те в ответ обидчиво развели руками, мол, не во вражью деревню пришли. Да даже если бы и во вражью, то они не фашисты.           Трофим, перекинув руку Васи себе через плечо, завел его в дом. Девушка указала на лавку у печи. Усадив парня, мужчина заметил наверху любопытные глазенки. Четыре пары, мал мала меньше. Все девочки. Приветственно приподнял фуражку, неловко улыбаясь. Младшие спрятались за старшую, и та недобро зыркнула. Прямо как её мама. - Вот, возьми, служивый, – хозяйка протянула ему небольшой мешок с картошкой. – Если твой будет сидеть тихо, я о нем позабочусь. - Будет, будет, – он ободрительно похлопал парня по плечу. – Спасибо, дочка, век помнить буду.           Капитан принял мешок и вышел. Нужно было проследить, чтобы все пристроились.           Женщина взглянула на свалившегося на неё солдата. Вблизи он выглядел ещё более безобидно. Даже смотрел как-то виновато. - Как звать? – спросила она, скрестив руки на груди. - Вася, – спокойно ответил тот. – А вас?           «Какой манерный – «вас», – про себя усмехнулась та. – Городской, понятно». - Марфа. Если обидишь моих девочек, будешь в амбаре ночевать, понял? - Понял. - Вот и договорились. Девочки, спускайтесь. Нюра, помоги мне.           Первой спустилась старшая. Спрыгнула на скамейку прямо возле Васи и босая помчалась к маме. Потом средняя. Осторожно, медленно. Взглянула на солдата и тоже пошла к маме. От греха подальше. Двое самых маленьких остались сидеть. Смотрят на Васю, думают. Тот даже отодвинулся, чтоб не пугать малышей и не мешать им. Но те спустились только когда Марфа позвала их есть. Спрыгнули так резво, что парень и глазом моргнуть не успел. Даже помогать не пришлось. Хотя какая тут помощь, если было боязно даже рядом с ними сидеть – не приведи Бог рассердить хозяйку.           Васю за общий стол не позвали. Дали хлеб с картошкой, и на том спасибо. Парень ел и украдкой посматривал на семейство. Девочки тоже на него глазели. Перешептывались и чему-то смеялись. Встречались с ним взглядом и быстро отворачивались. Мать только негромко велела им не отвлекаться от еды. Тут Вася представил, что пришлось вынести Марфе, чтобы провести детей через долгие голодные годы. Других обитателей дома не было видно. Может, муж на войне умер, а бабушек и дедушек свалили болезни. Выходит, детей оберегала только она. Может, даже не все выжили. От таких мыслей кусок в горло не полез.           К вечеру девочки привыкли к нему. Он узнал их имена. Нюра, Лиза, Зоя и Лена. Самая старшая все время ходила за матерью и таскала за собой Лизу, тогда как младшие сгорали от любопытства перед незнакомцем. Самой смелой оказалась самая младшенькая. Видя, как Вася дремлет на скамейке, Леночка подбегала ближе, рассматривала его и убегала. Парень при каждом её набеге старался не открывать глаза, чтобы не спугнуть. Вслед за ней подходила Зоя. Убедившись, что чужак совершенно не враждебен, они даже попытались с ним поговорить. - Ты спишь? Пошли иг-лать? – Леночка несильно толкнула его в плечо. - Эй, а ты откуда? – наклонилась к нему Зоя. – Там страшно, в Германии этой? - Дед Федот говол-лил, что там Гитлел живет. Злющий-злющий! А ещё они танки Тигалами зовут, вот глупые. Тигалы-то с гривой… - Мама плакала, когда к нам танки приехали, мы из-за них три дня в подвале прятались. Ленка чуть не выдала нас своим плачем, – девочка сердито замахнулась на сестру, и Вася рефлекторно выставил вперед руку, чтобы защитить её. - Эй, да я ж маленькая была, – обиженно запротестовала четырехлетка и забралась на скамейку к парню. - А ты танки видел? Эй? - Чего молчишь? – Лена наклонилась прямо к голове Васи, чтобы заглянуть ему в глаза. – Стланный ты. Контуж-женный, что ли? Мама говолила, что контужные кличат во сне. Только ты не кличи, это жутко. - Вот танки были, бабы так кричали, что аж коровы от страха выли. Потом молока от них не дождешься. - Эй, а в Германии есть коловы? Или у них только собаки? Тетю Глашу вот собака покусала, у неё теперь л-лука не двигается. Я вообще собак люблю, они умные. Жаль только, что их всех постреляли. Зой, а помнишь Полкашу?           В какой-то момент Марфа заметила, что девочки слишком приблизились к солдату, и хотела было на них прикрикнуть, но остановилась. Вася неподвижно лежал и смотрел на разговорившихся девочек, позволяя им делать с собой всё, что их душе вздумается. Такой большой добрый пес, только смотрит грустно и сглатывает немые слезы. Удивление от увиденного и благодарность за доброту к дочерям заглушились насмешливой и расчетливой мыслью:           «Как же ему не хочется в амбаре спать».           Настрадавшееся сердце так просто не избавится от стали. Но все-таки к ночи велела солдату со скамейки на кровать перейти.           «Пусть отдохнет… Да и подальше от девочек спать будет», – решила она, укладывая дочек на печке.           Ночью проснулась от тихих полувздохов-полустонов. Зажгла свечу, зашла к солдату. Вася бредил. Почувствовав его жар, Марфа тяжело вздохнула. Но проснувшееся было раздражение утонуло в материнских чувствах. Она сидела подле него, меняла мокрую тряпку на голове, обтирала водкой и заставляла выпить отвар из липы. Раздумывала, сможет ли он доехать до дома в таком состоянии, и вдруг услышала тоскливое: - Юра… Юра… – и всхлип. – Пожалуйста… Где ты? Юра… Я люблю тебя…           Марфа застыла в осознании. В голове сложился паззл и родилась надежда на выживание. Дождалась, когда очнется. И в тишине заснувшего дома чуть слышно, но строго спросила: - Кто такой Юра?           Глаза парня расширились, заметались в непонимании. - Не бойся, не разболтаю. Это не мое дело. Вот только как с утра домой поедешь? Так же в грузовике бредить будешь, друга звать?           Вася помолчал. Вспомнил, что в госпитале его уже предупреждали о подобном. Врач, вытаскивающий на протяжении долгих часов из его тела осколки, дождался его пробуждения именно для того, чтобы предостеречь. - Забудь его. Не думай о нём. Твоя жизнь дороже. - Я… Не могу.           Тогда врач медленно снял очки и потер уставшую переносицу. - Ладно, не мне тебя судить, укорять за щепку в глазу, – отчего-то грустно хмыкнул. – Тогда постарайся засыпать рядом с людьми, которые ни в чем тебя не обвинят. Не хочу, чтобы все мои труды пропали даром из-за… Просто береги себя. - Александр Андреевич… Вы… Вы такой же, как и я? - Нет. Хуже.           Тогда он не понял значения тех слов: как это – такой же, но хуже? И все же к совету прислушался. Поэтому мысль, что его раскрыли не боевые товарищи и только сейчас, после войны, вызывала благодарность тому врачу с тяжелыми грустными глазами. Вздохнув, Вася сказал тихо: - Мне некуда возвращаться. У меня нет дома. - А куда ж тогда едешь? - Не знаю. - Тогда оставайся у меня. По крайней мере, пока на ноги не встанешь. Или пока сам не передумаешь. Потом на поезде куда глаза глядят, станция тут близко.           Затих. Подумал. - Ты никому не расскажешь и не будешь осуждать меня? - Я не квохча на жердях. Для меня важны только мои дети, остальное – не моего ума дело. - А если Юра найдется? - Если захочешь уйти с ним, отпущу. Если захотите остаться, приму как твоего брата. И остальным так же буду отвечать. Там разберемся. - Хорошо… - Ты был ранен? По хозяйству-то сможешь работать? - Нога была подстрелена, из живота осколки вытаскивали. Остальное – царапины. Буду делать, что скажешь. Все смогу, всему научусь. - Когда напьешься, буйный? - Не пью. Да и курить бросил. - Хорошо. Спать я с тобой не буду. Захочешь пообжиматься – ищи по соседкам. Или соседям, мне плевать. Мой муж умер, но я буду верна ему до конца. Я готова быть тебе другом, но не более. Согласен? - Согласен. Я тоже буду верным. О девочках можешь не переживать, я буду любить их, как своих. - Я видела. Если честно, ты первый, с кем мне не страшно их оставлять. Остальные либо дураки, либо пьяницы и насильники. Не надо такие глаза делать, я знаю, кто живет за забором. Если будешь любить и оберегать их, я отплачу тем же. Но я не обещаю, что они будут любить тебя, как своего отца. - Понимаю. Постараюсь как-нибудь с этим жить. Но если увижу, что не нужен вам, смогу ведь уйти, так? - Верно. Ещё и еды в дорогу дам. - Тогда меня всё устраивает. - Вот и славно. Приятно поговорить с умным человеком. Уживемся. А теперь на-ка выпей и засыпай.           Руки поднесли чашку. Вася послушно выпил. Марфа поднялась и ушла, оставив его в одиночестве думать над своей судьбой.