Часть 2. Глава 3
31 августа 2025 г., 16:00
Когда за ним приехали, было не страшно. Юра знал, что так будет, когда приказывал открыть огонь по станции. Знал, что это будет последней каплей, переполнившей чашу терпения верховного командования, и последним гвоздем в гроб его военной карьеры. Не знал только, что вместе с обвинением в измене Родине на трибунале прозвучит и статья №121. По доносу. Вот тогда стало страшно.
«Васю тоже повязали?»
От мысли, что любимого человека ждала та же страшная участь, застыло сердце. Но стоило судьям заговорить о сделке, забилось вновь. Если предлагают смягчение приговора в обмен на выдачу «подельников», значит, в доносе о них не было сказано. По крайней мере, на это можно было надеяться.
Юра назвал донос бредовыми слухами, не имеющими почвы и доказательств. Но свой приказ не отрицал. Объяснял стратегией и желанием сократить количество жертв. Тот факт, что река все же была взята в тот день, играл заметно положительную роль. В какой-то момент показалось, что дело закончится чем-то помягче расстрела. Но как же он ошибался.
Зачитали приговор. Шесть лет принудительного психиатрического лечения в учреждении особого назначения. Когда его, оглушенного ужасом и несправедливостью, уводили из зала суда, глаза нашли среди редких присутствующих родное лицо. Безжалостное, гневное, искривленное пренебрежением и отвращением.
Отец пришел посмотреть на сына через решетку. Вот только не сказал ни слова. Юра и так знал, что мог услышать: «Я разочарован». Как будто Владимир Карачаевцев был когда-то очарован. Очень мало вероятно, но если всё же это так, то только не в своем сыне. Их встреча – первая с начала войны, – стала последней. Дальше Юру ждало заключение в руках лечаще-карательных надсмотрщиков.
«Я не должен быть здесь», – эта мысль билась внутри вместе с гулом сердца. Заглушала объяснения врачей, смазывала образы больницы в единую серую массу и заставляла тело цепенеть от ужаса.
Холодная вода и белая одежда. Я не должен быть здесь.
Решетки на окнах и запах смерти. Я не должен быть здесь.
Крик пациента и удары санитаров. Я не должен быть здесь.
Пресная еда и нетерпеливые надсмотрщики. Я не должен быть здесь.
Белые таблетки и туман в голове. Я не должен быть здесь.
Металлическая дверь и больные соседи. Я не должен быть здесь.
Холодная стена и скрежет в ночи. Я не должен быть здесь.
Приказ о подъеме и связанные руки. Я не должен быть здесь.
Лестница в подвал и ремешки на запястьях. Я не должен быть здесь.
Стальные инструменты и яркий свет в глаза.
Смоченные электроды.
Разряд тока.
Судорога.
Я. Не должен. Быть. Здесь.
Я не должен. Быть здесь.
Я не. Должен быть здесь.
Я не должен быть. Здесь.
Я не ДолЖен быТь ЗдеСь.
Я НЕ ДОЛЖЕН БЫТЬ ЗДЕСЬ
Я НЕ ДОЛЖЕН БЫТЬ ЗДЕСЬЯ НЕ ДОЛЖЕН БЫТЬ ЗДЕСЬ
крик Обмякшее тело. Фонарик в глаза. Монотонный голос сквозь алый шум. Увезли в палату. Падение во тьму. Проснулся, суют в глотку таблетки. Еда и снова таблетки. Ночь под крики безумных соседей. Снова открывшаяся дверь и снова безжалостные санитары. Всё сначала. День ото дня. День за днем. Повторялось, изощрялось, усиливалось, нагнетало, убивало. Во время пыток врачи говорили о морали. О позоре для страны, о стыде перед народом и разложении традиционных устоев. Говорили и били током. Угрожали и кололи иглы. Требовали раскаяния и вводили в кому. Не было смысла храбриться. Не было смысла умолять. Юра будет умирать потому что. «Потому что» и всё. Застывший ужас в плавящихся нервах. Кровавые следы от ремней. Боль в груди от надрывных рыданий. Охрипшее горло от криков. Спасение во тьме. Упрямое дыхание. Дыши и живи. Живи и дыши. Вдох. Выдох. ВдОх. ВыДоХ. ВДОХ. ВЫДОХ.ДЫШИ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!!!
Писк сознания. Белые маски отступили. Чей-то крик сдавливал уши.«Это мой крик»
Воздуха не хватает, а палачи всё не отпускали. Вытирают руки, перебирают скальпели. Страх вдруг сменяется раздражением. Раздражение – яростью. Юра орет. Кроет их матом, дергает ремни, сотрясает кушетку. Медсестры пятятся, в дверь влетают санитары. Один удар в висок заменил любые седативные. Пациент обезврежен, лечение можно продолжать. Но не сегодня. Завтра. Впереди ещё много времени. Потерпи ещё немного, Юрочка. Пей белый яд и засыпай. Ни о чем не думай. Это всё просто кошмарный сон. Скоро всё закончится. Но не сегодня. И не завтра. Могло становиться только хуже. Страх при глотании безымянных таблеток, отчаяние и отказ, боль от чужих пальцев в глотке, рвота и слезы – но лучше так, чем без этого. Если замечаешь, что доза уменьшается, это не означает, что твое лечение заканчивается. Это означает, что в больнице заканчиваются препараты. Мозг, привыкший к насилию, корчится в агонии без неё. Можно терпеть, если дозировку уменьшают – врачи понимают, что не могут «прокормить» всех, и урезают «пайки», – но самое страшное, если она резко обрывается. Грузовик подорвется на мине, поезд разбомбят самолеты, завод остановится – всё это произойдет где-то там, далеко на войне, но страдать будут здесь. Видя, как Юру трясло и бросало в холодный пот, соседи предупреждали о галлюцинациях. Им не в первой испытывать синдром отмены, но ничем, кроме как советом, помочь не могли. «Постарайся заснуть», – вот и всё. И Юра засыпал. По крайней мере, так ему казалось. Когда услышал голос, подумал, что это ему сниться. Но когда груди коснулись чужие ладони… Перед глазами появилось любимое лицо. Вася улыбался. Сидел у него на животе и бессовестно пользовался его неспособностью пошевелиться. - Почему ты здесь? – дрожь по телу и слезы по щекам. - Я скучал, – голос будто отовсюду. - Тебе сюда нельзя… Тебя убьют, – рука пытается закрыть глаза, но получается только заскулить от бессилия. Улыбка сходит с лица любимого. Вася наклоняется, и грудь сдавливается под его руками. Слишком близко, слишком размыто. Сердце разрывалось от счастья, но крохи сознания добавляли яда: «Это нереально». - Пусть лучше меня убьют, чем снова разлучат с тобой, милый, – нежно шепчет иллюзия. И целует. Вышибает душу. Согревает невесомыми прикосновениями, а тело дрожит от страха: «Что происходит?» Отголоски разума калечат мозг, из глотки пробиваются рыдания, тело пронзает дрожь. Долго, горячо, мучительно, тягуче… Когда это закончится? Когда?... Застывшие, широко открытые глаза уставились в решетчатое окно. Взгляд стеклянный и опустошенный, в них отражалась глубокая тьма. И чистые хлопья снега. Серое небо, черные решетки, сумрачная комната. Там, где должна быть душа, остался ужас. Замерший и немой. Юра мог поклясться, что попал в больницу осенью, так почему сейчас видит снег? Почему он не помнит, как дожил до зимы? Почему в голове только гнилая тяжесть? Это все из-за таблеток, разрядов тока и боли. Зачем он здесь? Где Вася? Мама… Сестра… Он здесь умрет? Ноги болят от холода или из-за санитаров? Когда успело стемнеть? Что это за звук? До Юры донесся невнятный шепот. Он пытался игнорировать его, оставив где-то снаружи, но он все копился и проталкивался. В чем дело? Моргнул. Вдохнул. Сколько времени он так простоял у окна? Обернулся. В пустой темной палате разглядел сжавшуюся фигуру. Худощавое тело дрожало на дальней койке, обхватив голову и поджав колени. В шепоте слышались всхлипы. Видимо, Юра слишком долго на него пялился, из-за чего темные глаза заметили его. - Ты… – донесся гулкий голос, – ты не боишься их? Пришлось моргнуть медленнее, чтобы понять. С трудом вспомнив, как говорить, Юра сглотнул вязкую слюну и выдохнул: - Кого? - Мух, – голос дрогнул. – Они жужжат под кроватью, слышишь? Хотят тебя съесть. Услышанное проворачивалось в мозгах с тяжелым скрипом. Снова закрыл глаза. Открыл. Наконец дошло. - Здесь нет мух. Ты, что, больной? Спросил, и вдруг прыснул от смеха. Ну да, больной. Впрочем, как и он сам. Это место всех делает больными. - Тебе лучше уйти, – дрожал голос. – Ты им не нравишься. - Я никому не нравлюсь. Да и уйти отсюда не могу. - Но ты должен! - Я не могу! – от крика зазвенели стены. – НЕ МОГУ! Осознание рвало на части. Вспыхнувшие злость и отчаяние стали молотить ногами по кровати. В дверь постучал санитар с приказом прекратить шуметь. Юра послал его матом, но выплеснул на это последние силы. Закинул голову назад, с тяжелым вздохом уставившись в потрескавшийся потолок. В ушах пищало. А маленький сосед продолжал трястись и умолять уйти. - А знаешь, что? Пусть съедят! – ударившее в голову безумие толкнуло его к незнакомцу. - Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет… Нет! НЕТ! Стой! Юра остановился в трех шагах от кровати и встретился с чистым ужасом. Вжавшийся в стену парень будто правда видел, как его заживо пожирали мухи. Яростно жужжали и рвали плоть. Вот только все это было неправда. - Ну и? – он разочаровано развел руками. – Я всё ещё жив. Твои мушки меньше блошки, – и усмехнулся от собственных слов. Парень в неверие уставился на него. Оба долго рассматривали друг друга. Пока Юра пытался понять, сколько лет этому седому мальчишке, тот медленно оттаивал от страха. Отлепился от стены. Чуть подался вперед, вытянул руку. С сомнением, но Юра протянул свою. Рука схватилась за руку. - Только не оборачивайся, – вдруг прошептал пациент. - Что? – бровь удивленно выгнулась. Рука втащила Юру на кровать. С недоуменным матом он свалился на матрас, а парень вдруг закрыл ему рот. - Сиди тут, и так он нас не найдет, – предупредил дрожащий голос. - Кто? – Юра раздраженно убрал его руку, чувствуя, что уже начинал уставать от этих бредней. - Петрович. Ты разбудил его. Он очень злится, – прошептал испуганный парень. Конечно же, никакого Петровича в палате не было. Но лежачее положение оказалось удобным. Видимо, он простоял напротив окна уж слишком долго. Поэтому Юра лег поудобнее и решил подыграть: - Скажи ему, что у медсестер есть спирт, – таким же шепотом предложил он. - Думаешь, поведется? – в голосе надежда. - Стоит попробовать. - Ладно… Эй, Петрович, – чуть несмело сказал парень в пустоту. – М-медсестры спрятали спирт… Не знаю, надо поискать. Ага, я тут подожду… Всё, ушёл. Шумно выдохнув, пациент откинулся к стене. Наконец-то тишина. - Как тебя зовут? - Яша. А тебя? - Юра. Будем знакомы, – пожали руки. – Давно здесь? - Не знаю. А ты? - Тоже. За что посадили? - За Петровича. Ещё за Марго и Солнце. Пару медведей, мух и… Кажется, это была картина. А тебя? - За красивые глазки. - Подбросили, что ли? - Нет, свои. - Плохо. - Ага. Обзавидовались, вот сюда и упрятали, – сердито подпер голову кулаком. - Зато в автобусе место освободилось. - Это да, вот только койка занялась. Им было бы проще меня расстрелять. - Пф, «проще». Ты поди попади, а до койки ты и сам дойти сможешь. - Ну, это пока. Не сегодня, так завтра ноги отрежут. - Зачем им это? – испуганное удивление. - Что б не сбежал. - А. Логично. А тебе надо сбегать? - Конечно. Я тут не по своей воле. - А по чьей? - Злых людей. - Да? Ничего себе, никогда злых людей не встречал. Все говорят о них, но я никак не могу понять. - Если увидишь, что кто-то причиняет боль без причины, то это злой человек. - Но причина для боли всегда есть, – Яша посмотрел на него с возмущенным удивлением. – Смотри, смотри, – и задрал рукав, обнажая перед Юрой затянувшиеся следы от укусов. – Как-то Петрович спутал меня с хлебом, было очень больно, но он ведь не злой, раз у него была причина, так? - Нет. Петрович поступил с тобой плохо. - Ну… Да, но для меня он все равно хороший. - Наверное, потому что ты его любишь. - Да, точно. Я и Марго люблю, – тут он улыбнулся и помахал рукой стене. – Эй, а если злого человека любить, он станет хорошим? - Нет, – в воспоминаниях возник облик отца, – тебе только хуже будет. - Вот как. А ты любишь? - Люблю… - А он тебя? - Тоже. - А ему от этого хуже или лучше? Ты ведь хороший человек, да? Юра зажмурился. Тревожные мысли зацарапали измученный мозг. Хуже или лучше? Может, Вася и был счастлив, когда был с ним, но теперь, когда они так далеко друг от друга, что он чувствует? Наверняка мучается от боли… Стоило ли оно того? Может, Юра действительно совершил преступление, ведь из-за своих поступков обрек на мучения не только себя, но ни в чем не повинного Васю… - Нет, я ужасный человек, – горло сдавила горькая судорога. - Надо же, а по тебе и не скажешь. Как же сложно отличать хороших от плохих… – устало протянул Яша. - Научишься. - Пытаюсь. Но, с другой стороны, зачем мне другие люди, кроме Петровича и Марго? Они любят меня, а я люблю их. - Повезло. - Да, – усмехнулся тот, все так же нежно глядя в стену. Они проговорили до тех пор, пока санитары не заставили их спать. Но, вернувшись на свою кровать, Юра слышал, как Яша продолжал говорить, но уже без него.
