Волга и Василёк

      С того дня началось напряженное и мучительное ожидание. Все эти дни Юра заучивал, что должен был говорить комиссии. Ему нужно было убедить их в своем излечении и безопасности для общества. Степан Трофимович задавал ему каверзные вопросы, требовал искренности в голосе, заставлял выдавливать все актерское мастерство. - Они хотят твоего полного уничтожения. Покажи им, что полностью подчиняешься и жаждешь доказать свое раскаяние. Забудь про свою гордость. Ради себя и Оли.           Юра слушал, и боролся с холодом в пальцах. Всё не переставал думать, как бы все сложилось, если бы он все-таки связался с тем подозрительным санитаром. Может, он бы и получил свободу, но никогда бы не смог защитить Олю или жить без страха. Яша оказался прав, не зря испугался его. Это только подтвердилось, когда Юра вошел в кабинет Степы и нашел его говорящим по телефону. - … Да, их вернули под стражу. Мы нашли их сообщника – это один из наших новых сотрудников, он уже арестован. Да, товарищ капитан, конечно, мы ужесточим проверку. Но, если уж говорить откровенно, ключи на вахте и восточные стены охранялись вашими людьми… Ало? Тц, черти что… – гневно положил трубку и взглянул на Юру: – Проходи, у нас куча работы.           И Юра работал. Приложил все силы, чтобы до конца пройти путь к освобождению. Каким бы трудным он ни был.           Наконец настала его очередь входить в комнату для допроса. В комнату, где он должен был разыграть свою смерть и получить шанс на новую жизнь. Жизнь по ту сторону решеток.           Войдя, он встал напротив пяти вершителей судеб. Представитель НКВД Алексей Воронин – холодный взгляд, военная выправка и трофейные часы. Партработник Виктория Зайцева – вздернутые брови, жемчуг и тугой пучок. Военный врач Григорий Волков – очки, бледное лицо и сцепленные пальцы. Главврач больницы Петр Игнатов собственной персоной – седые волосы, трясущаяся голова и растерянный прищур в очках. В углах обшарпанной комнаты Юра заметил ещё протоколиста за печатной машинкой и охранника с дубинкой.           «Тяжелая публика», – отчего-то проскочила мысль.           В этот момент заговорил Воронин, взглянувший на протокол: - Карачаевцев Юрий Владимирович, бывший капитан РККА. Осужден военным трибуналом в сентябре 1942 года по статье 121 УК РСФСР. Направлен на принудительное психиатрическое лечение сроком на шесть лет, – голос звучал металлом, и в такт ему затрещала печатная машинка. – Сегодня, двадцатое сентября 1945 года, рассматривается вопрос о досрочном освобождении в связи с окончанием военных действий и появлении новых сведений в деле осужденного. Комиссия должна убедиться в излечении Карачаевцева Юрия Владимировича и в отсутствии опасности для социалистического общества. На все вопросы комиссии отвечайте четко и по существу. Вам всё понятно, Юрий Владимирович? - Да, товарищ майор госбезопасности, – ответил тот, напряженно выпрямившись. - Разрешите, я начну? – подал голос главврач, и Воронин позволительно кивнул. – Юрий Владимирович, перечислите, пожалуйста, пройденные вами этапы лечения? И какой из них, по-вашему, имел наибольший эффект? Думаю, это будет интересно для комиссии, верно? – и глянул на рядом сидящую Зайцеву. - В начале срока подвергался электрошоковой терапии, затем медикаментозному лечению, а также беседам с врачами о идеологическом вреде своего заболевания, – проговорил Юра, вспоминая свою подготовку со Степаном. – Наибольший эффект имел прием таблеток. - То есть, разговоры на вас не действуют? – наклонил голову Воронин. - Не в той мере, как препараты, – уклонился тот. - Но я что-то не вижу в отчете успехов бесед, – резкий голос Зайцевой заставил Юру сжать кулаки за спиной. – Судя по записям, вы либо огрызались, либо просто молчали. В вашем деле даже указано, что в сорок втором вы чуть не напали на медсестер. Как вы это объясните?           В голове сразу возникли подвал, ремни на запястьях, свет в глаза и ярость. Об этом случае она говорит? Его пытали, а он должен был просто терпеть?!           «Спокойно, спокойно», – уговаривал внутренний голос. - Об этом случае глубоко сожалею. Беседа проводилась одновременно с электрошоковой терапией, я был… взбудоражен, – откашлявшись, объяснился он. – Больше таких эпизодов не было. Во время других бесед я молчал только потому, что нечего было сказать, я был согласен со всеми словами врачей. - То есть, вы согласны, что ваше преступление – это порочное и мерзкое злодеяние, которое не достойно советского человека? Своими действиями вы подрывали моральные устои подчиненных и товарищей! Мало того, вы всячески противились лечению! Можем ли мы быть уверены, что после такого, вы не вернетесь на грязную дорожку?           «Тихо, тихо, тихо!» - Терапия имела на меня глубокое воздействие, – четко проговорил Юрий, но за спиной пальцы до боли впились в руку. – К тому же, я не всегда был таким. На фронте я неоднократно перенес контузию, и по всей видимости это повлияло на здоровье моего мозга. Терапия помогла всё исправить, и я благодарен за это! – вспомнились наставления Степы. – Теперь я полностью осознаю свою вину. Я приложу все силы, чтобы оправдать доверие партии и государства. - Всего лишь слова, – фыркнула та. - Не совсем. Товарищ Карачаевцев доказал их делом, – вдруг сказал Волков, вглядываясь в одну из страниц отчета. – Тут сказано, что он помогал с лечением пациента, страдающего шизофренией. - О, неужели? – главврач с любопытством заглянул в отчет. - Да. Судя по отзыву вашего заместителя, его помощь была крайне полезна. - Даже под стражей смогли найти кого-то для своих утех? – негромко заметил Воронин. - Степан Трофимович не тот человек, кто допустил бы подобное, – осмелился высказать ему Волков, на что получил колкий взгляд. - Я правильно понимаю, что ответственность за свои злодеяния, вы хотите свалить всю вину на Родину, которая не смогла уберечь вашу голову от фашистских снарядов?! – вскинулась Зайцева. - Нет, – Юра пытался сохранить самообладание, – лишь сказать, что моя болезнь временное и обратимое состояние. - Петр Васильевич, могут ли перенесенные контузии повлиять на мозг таким образом? – спросил Воронин главврача. - Мозг наинтереснейшая вещь, товарищ майор, – протянул тот мечтательно, – но медицина пока точно не может сказать, какие травмы и каким образом могут повлиять на него. - В лазаретах тысячи контуженных, но ни разу не слышала, чтобы кто-то из них стал извращенцем, – не унималась Зайцева. - Научную сторону вопроса мы можем обсудить позже, товарищи, – остановил дискуссию Волков. – Давайте вернемся к нашему пациенту. Юрий Владимирович, как вы сейчас оцениваете свое состояние? - Чувствую себя хорошо и хочу вернуться в строй, чтобы верой и правдой служить Родине. - Вернуться в армию? Это уж вряд ли, – критически хмыкнул Воронин. – Вы опозорили офицерскую честь и генеральскую фамилию. Такого Родина не простит. Ваша дорога – работа на каких-нибудь шахтах или стройках, восстановление городов и инфраструктуры. Разумеется, под постоянным наблюдением. Как вам такая перспектива после освобождения? - Я готов! – с горячностью ответил Юра, и даже сам удивился искренности в своем голосе. – Буду работать, буду защищать. Всё, что угодно, лишь бы искупить вину. Дайте только шанс!           Главврач переглянулся с Зайцевой, а майор вдруг поднялся с места и двинулся к Юре. - Всё, что угодно? Смелые слова. Но что вы будете делать, если во время работ заметите в подворотне двух мужчин? Своих товарищей по несчастью? Как поступите? - Донесу своему непосредственному начальнику, – ответил Юра, застывший на месте. – Такому не место в рабочем коллективе, в нашей стране. Лечение, которое я перенес, тоже будет им на благо!           Волков отчего-то устало вздохнул. Воронин медленно обошел Юру вокруг, остановился и внимательно вгляделся в его глаза. Подсудимый выдержал его взгляд. - Хорошо, – протянул тот, возвращаясь на свое место. – Допустим, комиссия поверит в искренность вашего признания. Но доверия вам мало. Нужны гарантии. Вы будете обязаны встать на учет в отделе полиции и психоневрологическом диспансере по месту жительства. Если не явитесь в указанный срок – вас найдут и вернут под стражу. Будете работать там, куда направят. Откажетесь – вернетесь сюда. Любое нарушение общественного порядка, любой донос – даже ложный, – и вы снова здесь. Устраивают ли вас такие условия? – надменный взгляд. - Да. Полностью. Клянусь верой и правдой служить Родине!           В комнате повисла тяжелая пауза. Члены комиссии переглянулись и еле заметно кивнули майору госбезопасности. - Что ж, – Воронин поднялся и зачитал с листка под треск печатной машинки: – Осужденный Карачаевцев Юрий Владимирович успешно прошел психиатрическую терапию, осознал тяжесть своего преступления и обязался соблюдать все требования условно-досрочного освобождения. Принимая также во внимание факт получения черепно-мозговых травм как источник появления болезни, комиссия постановляет: ходатайствовать перед вышестоящей инстанцией о применении к осужденному Карачаевцеву Юрию Владимировичу условно-досрочного освобождения.           Слова звучали не как освобождение, а как приговор. Но Юра слушал их, боясь вздохнуть.           Он не помнит, как вышел из кабинета. Помнит только то, как его нашёл Степа. Взволнованный, запыхавшийся. Подошел, хлопнул по плечу и сказал: - Поздравляю. Ты хорошо справился. Теперь не забывай о нашем уговоре.           На что тот лишь понимающе кивнул. Слышал, помнил, но почему-то мысли уносились куда-то далеко-далеко.           В палате встретил Яшу. Тот встревоженно расспрашивал о причине его долгого отсутствия, а узнав, обрадовался. - Я же говорил! Я же говорил, что Солнце освободит тебя! Ну вот, а ты не верил, – смеялся и прыгал на месте, как ребенок.           Но Юра не чувствовал его восторга. Внутри царапалась тревога. - Вот только мне придется оставить тебя тут одного, – напряженно проговорил он. - М? – тот обернулся на него, перестав прыгать. – Я не один, меня много, – сказал, и крикнул на кого-то у пустой стены: – Эй, хватит царапаться, надоели! Юра, скажи им!           Мужчина вздохнул.           «Всё как всегда», – подумал он, и чуть усмехнулся.           Наорал на царапучек, отчего те бросились врассыпную. Яша рассмеялся и пошел к окну. Он смотрел на облака и птиц, не упуская возможности поболтать с каждым. Кажется, его ничего не волновало. Задумчиво наблюдая за ним, Юра сел на кровать.           «И что теперь?» – спросил он себя, прокручивая в голове зачитанный Ворониным протокол.           Ночью не мог уснуть. Думал. Может, от уменьшенной перед освобождением дозы или пережитого на комиссии стресса, но мысли никак не хотели успокаиваться. Носились по черепушке и тревожно жужжали. Сколько бы усилий он не прилагал, все начиналось заново. Свобода, дом, сестра, суд… Вася. Сердце болезненно отзывалось в груди. Годы в больнице сильно изменили его, если не сломали. Может, увидев его таким, Вася только разочаруется. Он ведь был влюблен в Юру из прошлого – сильного, крепкого, громкого, – и не вызовет ли отвращение оставшаяся от него тень? От мысли о возможной встрече становилось плохо. К горлу подступала тошнота. Ни о каком сне и речи не было.           Но его мучения, очевидно, были смешными по сравнению с тем, с чем столкнулся Яша. Юра услышал, как тот заплакал во сне, и сразу поднялся. Подошел, попытался разбудить. Стащил одеяло, в котором запутались ноги, и снова позвал. Парень весь сжался, плотно закрыл уши, но глаза открылись. Вот только реальности они не увидели.           Крик застыл где-то глубоко в душе. Ужас, перекосивший бледное лицо, заставил Юру отступить, опомниться и зажечь свет. - Это я, видишь? – тихо-тихо сказал он, медленно садясь на корточки. – Здесь только я. Видишь, я всех прогнал. Яш? Ты как?           Застывшие глаза моргнули, парень начал оттаивать. Муть от кошмарного сна ещё затуманивала окружение, но Яша хотя бы смог выдохнуть. - Санитар… - М? Позвать санитаров? Тебе плохо? – в голосе еле сдерживаемое беспокойство. - Нет, – еле живой ответ. – Он хотел меня забрать за то, что я не дал тебе сбежать. - Не бойся, его давно уволили. Он не сможет больше до тебя добраться. Хочешь, я с тобой побуду? Даже если он каким-то чудом вернется, я его хорошенько отметелю. Обещаю, – он взял его ладонь в свою. - Да. Спасибо. Я просто так спать хочу… Присмотри за окном.           Тот с готовностью кивнул, и Яша осмелился снова закрыть глаза. Юра остался сидеть у его кровати. Не отпускал руку. Мирился с совестью:           «Я нужен сестре, а о нем тут смогут позаботиться… Черт. Кого я обманываю?» – тяжелый вздох сжал легкие.           Но он должен был его покинуть. Хоть и боялся.           Он почти спал, когда услышал шепот Яши. Путая сон и реальность, он не понимал, с кем и о чем говорит его друг. - Нет, нет, я в порядке… – доносился шепот. – Да, спит. Мне его разбудить? Ладно, не буду… М? А… Нет, погоди, зачем? Я не хочу… – в голосе прозвучали слезы. – Юра, Юра… Проснись, пожалуйста…           Мужчина втянул воздух, пытаясь разогнать сон. Тяжело моргнул и хрипло ответил: - Что такое? - Тут Солнце… Оно хочет меня исцелить. - Так соглашайся, чего ты ждешь? Дело-то хорошее.           Юра особо не придал этому значения. Галлюцинации предлагали ему и другие безумства – Марго звала убежать по звездам к маме, а Петрович выгрызть бетонный пол и поискать алкоголь. Ничего удивительного, что особенное Солнце предлагало особенную иллюзию. Но если Яше от неё станет немного легче, то пусть. - Но… Но ведь тогда я перестану их видеть. Я больше не встречу Марго и Петровича, не увижу Солнце… Я не хочу. - Всё будет хорошо, Яша. Ты сможешь встретить других друзей. Много-много. - Но как же… Как жить здоровым? Я умею только больным… - Ты научишься. Смог же ты со мной поладить, вот и с другими так же будет. Даже легче, – сказал и глубоко зевнул.           Говорил первое, что в голову придет. Мозг работал в каком-то фоновом режиме, совершенно не анализируя и не задумываясь о последствиях. - Но, Юр, они же мои. - Кто? - Марго и Петрович. Как я без них? - Ты будет помнить о них, а они будут помнить о тебе. Всё наладится. Зато мухи перестанут пугать. Сможешь спать спокойно. Просто спать, просто есть, просто жить. Соглашайся. - Ну, раз ты так говоришь… Но я ещё спрошу у Солнца… - Ага, спроси. Потом расскажешь, о чем договорились.           И провалился в сон.           Утром за ним пришли. Дали гражданскую одежду, сказали переодеться и спускаться на первый этаж. Когда он мелко дрожащими пальцами пытался застегнуть рубашку, Яша все ещё спал. Тихо и спокойно. Будто и не было никогда ночных кошмаров. Юра не стал его будить. Может, проснувшись, он просто не заметит его исчезновения? Или сильно расстроится? Может, так даже лучше?           «Попрошу Степана попрощаться за меня», – решил он для себя.           Взглянув в палату в последний раз, он задержал свой взгляд на друге.           «Прости…»           Тихо закрыл железную дверь. В коридоре на него косились санитары, но ни один из них не препятствовал. Подойдя к лестнице, Юра остановился. Первая ступень далась тяжелее, чем он ожидал. Следом другая, третья… Каждый новый шаг вниз – воспоминание. Болезненное, страшное, оглушающее. Но теперь все в прошлом.           Внизу ждала его сестра. Пальцы напряженно сжимали платок, а раскрасневшиеся глаза смотрели жалобно и радостно. За ней стоял Степан, поддерживающий её своим тихим присутствием. Глядя на них с высоты последних ступенек, Юра отчего-то подумал: «Вот и хорошо».           Подошел к ним. Неловкое приветствие и крепкое объятие. Оля прижималась к нему крепко-крепко, и, кажется, это было их первое настоящее объятье. Раньше через недоверие и детскую настороженность, потом сквозь металлические прутья, и вот наконец... К горлу подступили слезы, но Юра собрал всю свою волю в кулак. Чуть отступил от неё, пожал руку Степану. Не на прощание, а в благодарность за помощь и заботу о сестре. Они ещё увидятся, чтобы продумать все действия перед скорым судом и разводом Оли. - Хорошей дороги до дома, – сказал Степан. - Спасибо. И… Пожалуйста, можете сказать Яше, что я ушел? Ночью у него были кошмары, он все ещё не проснулся… - Конечно. Я пригляжу за ним. - Спасибо…           Тут Оля принесла со скамейки плащ с зонтом и вручила брату. - На дворе осень. Смотри не простудись, – приговаривала она, помогая ему застегнуться.           Тот неловко кивнул. В последний раз попрощавшись со Степаном, Оля и Юра вышли на крыльцо. Тяжеленная дверь больницы с грохотом закрылась за ними, будто больше никогда не собиралась открываться для них.           Юра вдохнул морозный осенний воздух. Моросил дождь. Серость и слякоть. А внутри всё замерло от растерянности. Его будто выбросили за борт в открытое море, и единственный ориентир – это идущая впереди сестра. - Юра?           Тот очнулся. Открыл зонт и пошел рядом с ней. Капли негромко застучали над головой, и будто ничего, кроме дождя и сестры, вокруг не было. Оля держала его под руку и что-то неловко говорила про то, как они будут добираться до дома и как рад будет Антоша. Юра кивал, неловко улыбаясь, а в голове была пустота и неверие. Происходящее казалось нереальным, каким-то очень долгим сном.           Но просыпаться не хотелось…