Зеркало бесконечности

Сумерки медленно подкрадывались к городу, опуская на него полумрак, в домах постепенно загорался свет, фонари на улице уже горели, освещая мощеные камнем дороги. Натаниэль лежал в своей кровати в своем доме. Точнее в их доме. Теперь у него и Виславы есть свой собственный дом. Сама девушка — уже жена — положила голову Натаниэлю на голое плечо и выводила круги на его груди, пока сам парень перебирал ее взъерошенные светлые волосы и смотрел в потолок. В комнате становилось все темнее и темнее, но никто из них не включал свет. Было в этом мраке что-то романтичное. — Я люблю тебя, — тихо сказала Вислава, будто боясь нарушить атмосферу вокруг громким голосом. Она приподнялась на локте, простыня съехала с ее тела, оголяя плечо и грудь. Вислава вглядывалась в место, где должно быть лицо Натаниэля, и нежно продолжала гладить его торс. — Я тоже тебя люблю, — ответил он, нисколько не сомневаясь. Это была истина. Самая что ни на есть настоящая. Натаниэль был влюблен чистой и нежной любовью, — очень-очень сильно. Вислава рассмеялась и наклонилась к нему, соединяя их губы в сладком поцелуе.

***

Натаниэль попытался открыть глаза, но тут же закрыл их обратно. Яркий свет был ослепителен для чувствительного мозга. Он простонал и поднял правую руку, чтобы прикрыть глаза, но бок резко прострелило режущей болью. Натаниэль застонал громче и опустил руку обратно на кровать. Память постепенно возвращалась. Он вспомнил поле битвы, свистящие пули, взрывающиеся снаряды, окопы, помнил, как бежал в укрытие, а потом боль. Кажется, ему прострелили бок. Ох, черт возьми. Натаниэль вспомнил, как упал и смотрел в небо, собираясь с силами, а затем побежал. Взрыв, звон в ушах, крики и темнота. Натаниэль вновь попытался открыть глаза. В этот раз попытка увенчалась успехом. Он хмурился и щурился, но разглядел белый потолок над собой. Повернул голову вправо — солнечный свет просачивался сквозь прозрачные занавески, у стены стояло две кровати, одна из которых была занята спящим парнем. — О, ты проснулся! — воскликнула девушка слишком громко для ушей Натаниэля. Он перевел на нее заторможенный взгляд. Девушка, одетая в белый халат и белую пилотку, — понятно, медсестра — на вид лет двадцати пяти-тридцати, широко улыбалась, глядя на Натаниэля, — тебя принесли другие солдаты, твой бок был прострелен. Мы вытащили из раны осколки камня и заштопали тебя, так что жить будешь. — Сколько я был без сознания? — прохрипел Натаниэль и поморщился от сухости в горле. Медсестра сообразила, что к чему и подала ему стакан с водой. Натаниэль с благодарностью принял его левой рукой и осушил. — Десять дней. Сегодня второе июля. Натаниэль вздохнул и прикрыл глаза. Он устал. Хотелось спать, болела голова и бок. — Поспи, тебе нужно отдыхать и набираться сил, — посоветовала медсестра и подоткнула простыню, укрывающую Натаниэля. Она улыбнулась напоследок, а затем покинула палату, бросив взгляд на спящего у стены парня. Натаниэль закрыл глаза и уснул. 9 июля 1915, Галиция Новости были неутешительные. Немцы решили-таки захватить польские земли. Они расположились в северной части Иваногорода. Натаниэль рвался в бой. Он устраивал истерики, кричал на медперсонал, угрожая им, если они не отпустят его сейчас же. Однако они были непреклонны в своем решении оставить Натаниэля под присмотром врачей, пока он хотя бы не будет в состоянии нормально передвигаться. Отчаявшись, Веснински начал чуть ли не на коленях ползать и умолять отпустить его, потому что его семья была под угрозой, потому что немцы активно наступали с целью захвата их родины. Черт бы побрал этих сраных уродов, которым хотелось больше власти. После очередной истерики Натаниэль без сил упал в кровать, глядя в потолок пустым взглядом. Его сосед, тот самый, который спал в день пробуждения Натаниэля, громко вздохнул и подал голос: — Они не отпустят тебя. Уж не знаю, что лучше — умереть в бою или здесь от отчаяния, зная, что не можешь защитить свою семью. Натаниэль молчал, не в настроении вести душевные беседы. Ему было абсолютно всё равно на этого солдата, на его судьбу и на его семью, как бы бесчеловечно это ни звучало. Единственное, о чем мог думать Натаниэль в эти дни — его собственная семья. Он не знал где сейчас отец и Лех, в порядке ли мама, Вислава и Мирослав, и это убивало его. — У меня тоже семья. Здесь, в Галиции, — продолжил солдат, имени которого Натаниэль не спрашивал, — меня ранили в начале июня, очнулся уже здесь. Здешний персонал залатал меня и поставил на ноги, но я не могу быть полностью благодарен им, когда они не отпустили меня. Я не знаю в порядке ли моя семья, живы ли они, — солдат сделал глубокий вдох и продолжил уже тише, — письма из дома не приходили уже два месяца. С каждым днем моя надежда становится все слабее. У меня двое детей — старшей семь, а младшей недавно исполнилось четыре. Я даже не имел возможности поздравить ее с днем рождения. Натаниэль отчетливо слышал дрожь в голосе солдата. На мгновение ему даже показалось, что тот плачет. Не то чтобы Натаниэль осуждал, он сам чувствовал, что еще чуть-чуть и плакать будут они оба. — У меня в ноябре родился сын, — решил поделиться Натаниэль, — жена назвала его Мирославом. У меня даже не было возможности увидеть его. — На кого он похож? — тихо спросил солдат. — На меня, — прошептал Натаниэль. — Девчонки будут толпами бегать за ним. У них какая-то особая тяга к рыжим и голубоглазым, — рассмеялся солдат. Натаниэль подхватил этот смех, однако весело никому из них не было. 22 июля 1915, Галиция Немцы оккупировали Иваногород, Варшаву и другие польские города, которые мало волновали Натаниэля. Это был кошмар. Все было хуже некуда. Солдата, который лежал вместе с Натаниэлем, выписали вскоре после их душевного разговора. Никакой информации пока не поступало. Натаниэль понятия не имел, что сейчас происходит в Варшаве и какие бесчинства там вытворяют немцы. Ему нужно быть там, рядом с семьей. Натаниэль провел здесь уже месяц, он чувствует себя отлично, его рана периодически болит, но ничего критичного. Он в состоянии защитить себя и своих близких. Так почему его не могут выписать?! Разве медперсонал не знает, что происходит на фронте, как сильно необходимо помочь другим солдатам? Когда новости об оккупации Варшавы дошли до других государств, Натаниэль как с цепи сорвался. Он рвал и метал, тряс врача за грудки, угрозами заставляя его выписать себя. Стоит отдать врачу должное — он сохранял спокойствие и даже глазом не моргнул. Кто бы что ни говорил про способ получения своего, это помогло — Натаниэля согласились выписать, но только завтра, не забыв напомнить, что: — Вряд ли ты им поможешь. Немцы уже установили там свои порядки. Надейся, что твоя семья еще осталась жива. Что ж, никто не смеет его осуждать за то, что Натаниэль врезал этому болтливому врачу по лицу. Человек, помогающий людям, не мог говорить такое бесчеловечное дерьмо. Глубоко в душе Натаниэль чувствовал ликование, что врачу потребовалась медицинская помощь. 2 августа 1915, Царство Польское, Варшава Путь до Дома занял чертовски много времени. Натаниэль потратил девять дней на то, чтобы пересечь часть Восточной Галиции, Западную Галицию и только потом добрался до Польши. Проезжать мимо оккупированных земель и разрушенных городов и деревень было ужасно. Люди будто стали неживыми оболочками, немцы уничтожили всю надежду. Кто-то остался без дома, у кого-то убили семью, кто-то умер сам, пытаясь защитить свое, отстоять свое право на свободу. Не хотелось признавать, но у Натаниэля как будто тоже пропадала надежда с каждой минутой, когда он смотрел на все бесчинства, сотворенные немцами. Въехать в Варшаву было легко. Немецкие солдаты, что стояли на въезде в город, внимательно просмотрели документы Натаниэля и без слов пропустили его. Проблема была с выездом из города. Для этого требовалась веская причина и документация, но и тогда не факт, что выпустят. Теперь немцы здесь главные, они заправляют всем и делают все, что вздумается. Что ж, пока они не убивают мирных жителей, проблем быть не должно. Натаниэль надеялся, что с ними можно будет договориться. Чем ближе был дом, тем сильнее билось сердце Натаниэля. Было странное предчувствие чего-то необратимого, чего-то, от чего у него сжималось сердце и скручивался желудок. Натаниэль списал это на волнение от скорой встречи с семьей, которую он не видел почти год. На улице, где они жили, было слишком тихо. Такое ощущение, что всё вокруг вымерло. Натаниэль провел на этой улице всю жизнь и знал, что такой тишины не было никогда — соседские дети не носились, бабушка из дома напротив не копалась в саду, Мстислав, что обычно тихо пел в огороде, молчал. Странная тяжесть опустилась на родную улицу. От вида своего дома Натаниэль должен был облегченно выдохнуть, но тревога становилась только сильнее по мере приближения. Калитка была приоткрыта, ветер открывал и закрывал её, скрип железных петель резанул по ушам, окно на кухне было распахнуто настежь, белая кружевная занавеска развевалась. И тишина. Ни звука, кроме скрипа железной калитки. Натаниэль почувствовал, как намокли ладони, а грудь сдавило, будто на нее давил булыжник. Он вошел во двор и быстрыми шагами преодолел расстояние до двери. Она оказалась не заперта. Тревога забила еще сильнее. В доме было так же тихо, как и на улице, его встретило не облегчение от нахождения в родном месте, а гнетущая атмосфера. Натаниэль задышал чаще. Он сорвался с места и чуть ли не бегом осмотрел весь дом. Никого. Все выглядело так, будто хозяева вышли за продуктами: на кухне стояла миска с печеньем, в кружке уже остывший чай, на диване в гостиной лежал мамин недовязанный шарф, спицы были аккуратно воткнуты в клубок, в комнате родителей на застеленной кровати в центре немного съехало покрывало, — видимо, кто-то присел на нее — а в его спальне было дополнение в виде маленькой детской кроватки, сколоченной из деревянных досок. У Натаниэля сперло дыхание. Он медленно, будто боясь, что сейчас она исчезнет, подошел к ней и провел рукой по деревцу. Взгляд его блуждал по комнате, пока не остановился на столе, где лежала стопка писем, перевязанная красной лентой. Натаниэль подошел ближе и узнал в этой куче бумаги свои письма. Оказывается, Вислава хранила каждое из них. Однако не только это привлекло его внимание — на столе, помимо его, лежало недописанное письмо Виславы. По бумаге расползлись чернила в тех местах, где были круглые пятнышки, словно от слез. Дрожащими руками Натаниэль поднял лист и начал читать. Любимый, Я жду от тебя письма, любой весточки, чтобы убедиться, что ты в порядке, что ты жив. Я читала газету. Происходит что-то невероятно страшное в том месте, куда поехал ты. Я так боюсь. Так сильно боюсь за тебя. С каждым днем надежда во мне гаснет. Мне больно думать о том, что ты не вернёшься, что я не увижу тебя, не смогу обнять и поцеловать, убедиться, что ты живой и дышащий. Мирослав уже говорит некоторые слова. Чаще всего это «мама» и «баба». Иногда, когда у него особо хорошее настроение, он может позвать тебя. Немцы пришли в наш город. Нам очень страшно. Некоторые местные пытаются отстоять себя, но с ними тут же разбираются — или бьют, или… Безумно переживаю за тебя. С невероятной любовью, Вислава Натаниэль зажмурился и слегка сжал письмо, пока не понял, что делает. Он через силу расслабил руку и разгладил помятые края. Ему нужно найти Виславу, Мирослава и маму, иначе… Мысли прервал звук открывающейся двери. Натаниэль сорвался с места и побежал в коридор. Сердце забилось, словно бешеное. Однако вместо своей семьи его встретил Мстислав, сосед. Натаниэль знал его с самого детства. Мужчина был лет на десять старше отца, с седыми волосами на висках, мимическими морщинами, особенно сильно видными в уголках глаз и на щеках от частых улыбок, однако теперь он выглядел не счастливым, всегда смеющимся мужчиной, которого Натаниэль помнил, сейчас брови его были нахмурены, в серых радужках ни грамма радости, только глубоко поселившаяся боль, под глазами синяки, а цвет губ почти походил на побелку. Мстислав слегка выдохнул, когда увидел Натаниэля, будто в облегчении, однако в следующий момент напрягся еще сильнее. Глаза мужчины со скорбью смотрели на парня, он выглядел старше, чем был на самом деле. — Натаниэль, мальчик мой, — прохрипел Мстислав. — Где они? — не обращая внимание на грубый тон, потребовал Натаниэль. Если бы Мстислав мог стать еще более несчастным... Но, казалось, сильнее некуда. Он подошел к Натаниэлю и положил руку ему на плечо, сжимая, поддерживая. Натаниэлю это не понравилось. Ой, как не понравилось. — Они не вернутся, — тихо сказал Мстислав, подтверждая страшные догадки и объясняя непонятную тревогу, весь день преследующую Натаниэля. Вопреки ожиданиям, Натаниэль рассмеялся. Низким грудным смехом. Он сложился пополам, скидывая с себя руку Мстислава, и прикрыл лицо ладонью, продолжая хохотать, как сумасшедший. Натаниэль почувствовал, как по лицу потекли слезы, а смех постепенно перешел в рыдания. Он, кажется, кричал. Мстислав что-то говорил, Натаниэль чувствовал его руки на плечах, чувствовал, как его прижимали к телу. В один момент все умерло. Все надежды, мечты, вера в светлое совместное будущее. Ничего. Сплошь пустота. Сердце в груди сжималось, было так нестерпимо больно. Может, Мстислав лжет? Может, Натаниэль все не так понял и сейчас в эти двери зайдут смеющиеся Вислава и мама, Мирослав будет сидеть на руках матери, глядя на них большими голубыми глазами. Натаниэль подойдет к ним, обнимет маму, поцелует Виславу и впервые возьмет на руки своего сына, впервые ощутит себя отцом, почувствует тяжесть детского тела в своих руках. Он прижмет Мирослава ближе, зароется носом в его пушистые рыжие волосы, вдохнет их запах, посмотрит поверх его головы на улыбающееся лицо Виславы, святящееся счастьем, глазами передаст матери, как скучал по ней, как он ее любит и как благодарен. Они бы были самыми счастливыми в этот момент. Однако ничего из этого уже не произойдет. Натаниэль не заметил, как отключился.

***

Натаниэль открыл глаза. Было ощущение, что ему засыпали в них песок. Сознание плыло, голова словно набита ватой. Странное ощущение нереальности ломало мозг. Мутным взглядом он оглядел гостиную. Выглядела она знакомо, будто он оказался в доме детства. Все выглядело как обычно, только не хватало разговоров родителей на кухне и бренчания посуды. — Выпей, — сказал мужской голос. Натаниэль перевел взгляд на возвышающегося над ним мужчину. Знакомого мужчину. В детстве они с сыном Мстислава решили сделать качели и поставить их между их домами. Не сказать, что у семилетки и подростка четырнадцати лет получилось из рук вон плохо, но и идеально не было. Мстислав только покачал головой, улыбнулся и похвалил их работу и старания. Эти качели прослужили им одно лето, а после зимы были уже непригодны, — это ромашка. Натаниэль моргнул, возвращаясь в реальность. Точнее пытаясь. Он не понимал почему оказался в этом доме и почему тут Мстислав. Последнее, что помнил Натаниэль — как ехал через Галицию в Польшу, а затем… Он резко сел на диване, задыхаясь. Натаниэль вспомнил. Это был не сон. Не сон, не сон, не сон… — Эй, дыши, — голос Мстислава доносился сквозь звон в ушах, — давай, приятель. Натаниэль почувствовал, как крепкая рука легла на заднюю часть его шеи. Это простое действие немного привело его в чувства. Но он не хотел чувствовать. Не хотел ощущать это всепоглощающее одиночество, не хотел испытывать горе утраты. Ему нельзя. Еще слишком рано. Они еще слишком молоды, чтобы так просто умереть. Нет, это все жестокая шутка. Натаниэль начал бить себя кулаком в грудь в попытке избавиться от душевной боли путем физической. Лучше бы его убили. Лучше бы он умер на том поле, чем жил с осознанием того, что все потерял. Потерял, только успев приобрести. А ведь он даже ни разу не видел своего сына… — Прекрати, — Мстислав схватил Натаниэля за руку, останавливая от причинения себе боли, — так ты сделаешь только хуже. Посмотри на меня, — когда Натаниэль не отреагировал, Мстислав повысил голос и сказал еще раз, жестче, словно приказ, — посмотри на меня. То ли от знакомого тона, которому он привык подчиняться в армии, то ли от необходимости убедиться, что он сейчас не один, что рядом есть человек, Натаниэль поднял глаза. — Ты им уже не поможешь. Я знаю, о чем говорю — мой сын погиб на этой войне. Тебе нужно двигаться дальше, учиться жить с этой утратой. — А если я не хочу? — прошептал Натаниэль. Спокойный взгляд серых глаз действовал успокаивающе для его израненной души. — Тогда можешь пойти по легкому пути, — ответил Мстислав. Натаниэлю не нужно было объяснять, что он имел в виду, — а можешь продолжать бороться. Дать этому миру спокойную жизнь, как ты хотел. Чтобы другие дети жили в безопасности. Натаниэль бы рассмеялся, если бы у него остались силы. Он не смог обезопасить своего ребенка, а Мстислав говорит о других. Какой из него защитник, если он не справился с единственной задачей? Отец всю жизнь говорил ему быть настоящим мужчиной, и что? Он не оправдал ни ожидания отца, ни обязанности главы семьи. Он бесполезный кусок дерьма, неспособный ни на что, кроме слез и скорби по потерянной семье. — Что случилось? — спросил Натаниэль. Ему нужно было знать, как бы сильно внутреннее «я» не противилось этому. — Немцы, — коротко, но ёмко, — мы… — Мстислав замялся, думая, стоит ли говорить, но решился-таки сказать всё, как есть, — один… немецкий солдат помог мне похоронить их. Натаниэль втянул носом воздух. Это звучало неправильно. Так чертовски неправильно, что хотелось выть, кричать о том, чтобы Мстислав не говорил этого, что его семья не похоронена где-то их соседом и немецким, черт возьми, солдатом. — Почему? — просипел Натаниэль, сам не зная, о чем спрашивает — почему его семью убили или почему солдат вражеской армии помог Мстиславу похоронить его семью. Блять. — Не все немцы хотят этой войны. У многих из них нет выбора, кроме как подчиняться приказам свыше. Тот солдат, Эрик, видел все, что произошло тогда. Он пришел ко мне, когда на улицу уже опускался закат, а я копал яму. Сказал, что поймёт, если я прогоню его лопатой, но он хочет помочь. Самое ужасное, что может сотворить человек — убить ни в чем неповинное дитя. Даже самые жестокие люди такое не прощают. С тем, кто виноват в гибели твоей семьи, разобрались. Они получили по заслугам. Натаниэль задыхался. Ничто, никакие пытки не будут «по заслугам». Эти уроды заслужили гораздо худшей судьбы, чем простая смерть, даже если она была мучительна. Нет, смерть — слишком просто. Эти люди заслуживают жить, зная, что сотворили. Трупам плевать, за что они умерли. — Пойдем, — тихо продолжил Мстислав, — я покажу тебе. Это было не кладбище, нет. Мстислав привел Натаниэля к опушке леса, что находился достаточно далеко от дома. Либо мужчина тащил его семью туда, либо же они были убиты где-то вблизи. День был солнечный. Такой обычно вызывает позитивные эмоции. Солнце уже клонилось к закату, освещая последними лучами макушки деревьев. Среди всей этой природной красоты свежевыкопанная земля выглядела как бельмо на глазу. У Натаниэля дрожали руки, когда он медленно подходил к импровизированной могиле с криво сколоченным крестом, воткнутым в свежую землю. На нем не было надписей, да и сам по себе он выглядел просто, однако даже такая невзрачная картина заставила последнюю надежду разбиться, оставляя в душе щемящую боль. Осколки, словно зеркальные, счастливой жизни, радостных воспоминаний проносились в памяти. Натаниэль упал на колени и склонил голову. Самое обидное, что даже слез не осталось. Как же потерянно он, наверное, выглядит, стоя на коленях у свежей могилы, где похоронены его мама, жена и сын, черт возьми. Сын, с которым он даже не успел познакомиться, которого он не взял на руки и не взглянул в чистые голубые глаза. Жена, которая верно ждала его с войны, которой он пообещал счастливую жизнь с двумя детьми. Мама, которой он не сказал, как сильно любит ее, которую он не обнял и не поблагодарил за всё. Дрожащими руками Натаниэль поправил крест, чтобы он стоял ровно и сказал простое, но так необходимое ему: — Простите. Что не защитил, что не было рядом, что не сдержал обещание, что оставил одних. Натаниэль сжал ладони в кулаки, ощущая неожиданную ярость. О, как же он был зол. На войну, на солдат, на людей, что сотворили такое с его семьей, на себя. — Ой, прошу прощения, — раздался сверху голос с сильным акцентом. Натаниэль резко вскинул голову, замечая солдата в каменно-серой форме с русыми волосами и серыми глазами. Немец. — Какого черта ты здесь делаешь? — прошипел Натаниэль и поднялся, продолжая сжимать кулаки. Со своим невысоким ростом он был ниже немца на полголовы, а потому выглядеть угрожающе точно не мог. По крайней мере, Натаниэль надеялся, что его яростное выражение лица и тон голоса скажут достаточно, чтобы солдат отвалил от него. — Извини, я… — Хотя знаешь, мне плевать, — перебил Натаниэль, — вы же теперь главные здесь, можете творить все, что вздумается. Считаете себя безнаказанными. Думаете, что оккупировали город и теперь можете убивать людей? Меня тошнит от вас и от вашей страны. Чтоб вы горели в аду. Вы не заслуживаете ничего хорошего. Солдат отшатнулся от Натаниэля. Он выглядел грустным и виноватым — его плечи опустились, на лбу появилась морщина и неожиданно немец стал будто на десять лет старше. — Это твоя семья? — прошептал солдат. Натаниэль рассмеялся. Разве это не забавно? Солдат нахмурился на реакцию Натаниэля. Да, ему самому кажется, что он сошел с ума. Но как бы вел себя человек, если бы в один миг потерял абсолютно все? — Да, представляешь, — продолжал хохотать Натаниэль, — здесь лежат мои мама, жена и сын, которого я даже не видел. Солдат поморщился. — Мне очень жаль. — Мне плевать на твои извинения, — резко посерьезнел Натаниэль, — они не вернут мне семью. Если ты пришел позлорадствовать и посмеяться над чужим горем, то пожалуйста. Вот он я, живое воплощение скорби. — Я не собираюсь смеяться над тобой. Мне действительно жаль, что с твоей семьей произошло такое несчастье, — спокойно сказал солдат, — моя семья осталась в Германии. Связаться с ними почти невозможно, поэтому я не могу узнать как у них дела. Я не хочу эту войну, не хочу сражаться. Мне не нравятся взгляды моей родины и я их не поддерживаю, но у меня нет выбора. Натаниэлю было до лампочки что он там поддерживает, а что осуждает. — Я Эрик, — представился солдат. А. Тот самый Эрик. — Ты видел, что случилось с моей семьей, — констатировал Натаниэль. Эрик кивнул, опуская взгляд на могилу. — Никогда не забуду этого. Мне очень жаль, — повторил солдат. — Ты помог похоронить их, — сказал Натаниэль, игнорируя слова Эрика. Немец кивнул. — Я тут… принес кое-что. Только сейчас Натаниэль заметил деревянную табличку в руках Эрика. На вопросительный взгляд немец слегка улыбнулся и поднял конструкцию повыше, чтобы Натаниэль смог разглядеть. Это выглядело как памятник — прямоугольный кусок дерева, приколоченный к круглой палке с острым концом. В груди защемило. — Я не хотел, чтобы это была безымянная могила, — пояснил Эрик, — не знаю их имена, поэтому хотел спросить того мужчину, но не нашел его. Пришлось идти сюда — думал, найду его здесь. Натаниэль потянулся к табличке быстрее, чем смог остановить себя. Эрик без сопротивления отдал ее ему и всучил нож. — Нужно же чем-то вырезать имена, — пожал плечами солдат. Натаниэль, не обращая внимания ни на что вокруг (серьезно, даже если бы сейчас к его голове приставили автомат, он бы не заметил), начал вырезать на дереве имена. Дойдя до даты смерти, он поднял глаза на Эрика. — Когда это произошло? — прохрипел Натаниэль. — Два дня назад, — с грустью сказал Эрик. Натаниэль кивнул и вывел дату ниже имен. Он подошел к могиле и воткнул памятник рядом с крестом. Это было правильно. Не смерть, а момент. Как будто табличка поставила точку во всей этой истории. Безымянная могила, вскопанная Мстиславом и скрывающая семью Веснински, теперь не была неизвестной, странной горкой свежей земли. — Спите спокойно, — прошептал Натаниэль, касаясь рукой земли, стоя на коленях, — надеюсь, там вам нравится больше. Парень поднялся и осмотрел могилу с высоты своего роста. Рядом тихой тенью стоял Эрик. Он молчал, за что Натаниэль был благодарен. Не хотелось выслушивать соболезнования и слова сожаления. — Спасибо, — прошептал Натаниэль, помня слова Мстислава о невозможности выбора. Эрик только коротко кивнул. Опушка озарилась розовым светом. Натаниэль поднял глаза к небу — ночь вступала в свои права, уходящее солнце освещало небо алым закатом. Впервые этот цвет не знаменовал нечто хорошее. Натаниэль видел лишь кровавый.

***

О плохих новостях Натаниэль уведомил отца и Леха в письме. Ответа, ожидаемо, он не получил. Сколько времени Натаниэль провел в доме было неизвестно. Он не выходил и не ел, его мучали сны воспоминания. Мстислав заходил каждый день, иногда наведывался Эрик, чтобы справиться о его самочувствии. Иронично, ведь из-за его страны Натаниэль и страдает. В конце концов он решил двигаться дальше. Покинуть город помог Эрик. Вышло до смешного просто. Натаниэль до последнего был уверен в подставе, однако немец не подвел. Было странно становиться свидетелем предательства, но Эрик объяснил это тем, что наоборот помогает своей стране избавиться от грехов, пусть и такой ничтожной вещью, как помощь поляку сбежать из города и воевать дальше. И так Натаниэль вновь оказался на фронте. 23 июля 1916, Костюхновка, Волынь Как бы быстр ни был Натаниэль, он не успел. Не смог оттолкнуть, оттащить или закрыть собой. Это было начало Брусиловского прорыва, битва под Костюхновкой. Свист пуль и взрыв снарядов уже привычен. Лех решил, что самое время идти напролом, а потому выбежал под обстрел. Натаниэль не успел схватить его и оставить, только кричал ему вслед, чтобы не геройствовал, чтобы был разумным, чтобы не рисковал собой так опрометчиво. Это был ожидаемый результат, однако видя, как дергается крупное тело под градом пуль, Натаниэль опешил. Он застыл, глядя на падающее тело Леха, не в силах не то что сдвинуться, он даже вдохнуть не мог. Сквозь шум в ушах и звуки боя Натаниэль слышал, как кричит рядом его отец, как покрывает Леха благим матом, сетуя на его глупость и ненужное геройство. Лех Морава, последний из рода, погиб 23 июля 1916 года в битве под Костюхновкой. 11 ноября 1918, Царство Польское, Варшава Окончание войны праздновали в доме детства. Как бы радостно ни было, однако этот день хотелось отметить полным составом. Натаниэль с Мстиславом накрывали на стол, пока отец ворошил дрова в печи. Этот день для них был скорбным. Радость от окончания бурлила в крови, однако трое мужчин молча сидели за столом, не притрагиваясь к еде. Натаниэль был уверен, что каждый из них вспоминал тех, кого потерял. Боль от смерти мамы, Виславы и Мирослава еще сидела в груди, однако уже не такая сильная. Вернувшись с войны, он первым делом навесил их могилу. Сын Мстислава так и не был похоронен, поскольку привезти его тело оказалось невозможным. После молчаливого обеда все втроем отправились на опушку леса, где навестили семью Веснински. Рядом они воткнули самодельный памятник в память о сыне Мстислава. Пусть у него и не было своей могилы, но казалось неправильным оставлять человека, умершего героем, воевавшего за свою страну, без какого-либо надгробия. Натаниэль, глядя на уже подгнившую деревянную табличку, закрыл глаза и позволил себе поскорбеть. Сейчас их сыну могло бы исполниться 4 года, он бы бегал по их двору и смеялся, привнося в их жизни краски и радость. Вислава бы стояла рядом с Натаниэлем и обнимала его, с улыбкой глядя на их сына. Родители и Лех расположились бы во дворе, наслаждаясь солнышком и компанией друг друга. Они были бы счастливы. Однако жизнь та еще сволочь. Вместо смеха, радостных улыбок и ярких красок Натаниэль уже пару лет живет в сером мире, ничего не дарит ему радости, даже победа. Отец так вовсе постарел лет на десять. Они не говорили об этом. Они в принципе говорили мало. Как будто чужие люди. Натаниэлю тяжело было открыть отцу свою душу, а Натану показать свою слабость. Ничего не было хорошо. Лучше бы он умер в какой-нибудь битве. 27 февраля 1919, Польша, Варшава Мирная жизнь однако длилась недолго. 28 января началась Советско-Польская война, целью которой было восстановление Польши в исторических границах Речи Посполитой. Первое столкновение РККА и польских частей произошло 6 января. Тогда польский гарнизон был выбит из Вильно. Натаниэль с отцом участия в этом не принимали. 4 февраля польские войска заняли Ковель, 9 февраля вступили в Брест-Литовск, 19 февраля вошли в оставленный немцами Белосток. Натаниэль и Натан наблюдали за всем этим из газет. Ни у кого из них не было желания вновь воевать, пусть их ничего и не держало больше в этом мире. Атмосфера в доме была все такая же удручающая, они мало разговаривали, лишь изредка кидая какой-нибудь вопрос или фразу. Где-то в промежутке между 9 и 14 февраля на территории Литвы и Белоруссии образовался польско-советский фронт. 27 февраля, после слияния Белорусской ССР и Литовской ССР, была провозглашена Литовско-Белорусская ССР. 15 августа 1920, Варшава События, происходящие в мире до определенного момента Натаниэля не касались. Наступление польских войск в Белоруссию? Не касается. Захват Минска? Не касается. Наступление в Украину? До потолка. Пока РККА не решили пойти на Варшаву. Только тогда это напрямую коснулось Натаниэля и его отца. Руководство решило привлечь их к военным действиям, решив, что они достаточно отдохнули и пора бы защищать свои земли. Задачей их армии под руководством генерала Францишека Латиника являлась непосредственная оборона Варшавы с востока. Антанта отправила польской армии около 600 орудий, которые по прибытии были введены в бой. Пока другие фронты воевали в отдалении, Натаниэль, отец и остальные солдаты их армии из всех сил держали оборону на Варшавском плацдарме. Им нужна была помощь. Привычный свист пуль, знакомый звук взрывов — все это вызывало далеко не приятные воспоминания. Как бы сильно Натаниэль не испытывал желания умереть в войне, ему было страшно. До дрожи в костях, до трясущихся рук, до спертого дыхания. Измазанное в саже и порохе лицо чесалось. Хотелось поскорее смыть с себя всю грязь и, свернувшись в позу эмбриона, уснуть в кровати, которая давно перестала пахнуть Виславой. Воспоминания о ней уже не причиняют такой боли, как раньше, была только грусть, что они так и не смогли познать совместное семейное счастье. Однако у всего есть конец. В том числе и у страха. Это было знакомо — боль от пули, ощущение теплой крови, вытекающей из раны, головокружение и ощущение невесомости. Натаниэль почувствовал, как падает, однако столкновения с землей так и не произошло — чьи-то руки подхватили его, прежде чем спина коснулась травы. Он медленно моргнул, когда над ним появилось лицо. Картинка расплывалась перед глазами, а солнце, освещающее человека, только мешало разглядеть его. — Не закрывай глаза, — говорил знакомый голос, — давай, сынок, терпи. Отец. Моргнув еще раз, пелена рассеялась, являя взору измазанное в грязи лицо отца. Голубые глаза, почти как у Натаниэля, смотрели на парня с беспокойством и страхом. Натаниэль хотел сказать отцу, чтобы он не переживал за него, но из горла вырвались только хрипы и что-то теплое. — Молчи, — резко сказал Натан, — не говори ничего, — уже тише добавил он, — тебе нужно просто находиться в сознании. Помощь уже идет. Давай, сынок. Натаниэль нахмурился. Только сейчас он задумался: как, черт возьми, в него попала пуля, если он прятался в окопе? Перед глазами плыло, звуки постепенно смешались в один сплошной гул, лицо отца теперь было другим — женским, с длинными светлыми волосами, зелеными глазами, носом с горбинкой и нежной улыбкой на пухлых губах. — Вислава? — прохрипел он. Лицо только сильнее улыбнулось. Рука девушки коснулась грязной щеки Натаниэля, поглаживая ее, пока парень не смел оторвать взгляда от родного лица. Он успел позабыть о том, как выглядит любовь всей его жизни. Хотелось ударить себя за это. — Я скучала по тебе, любимый, — сказала девушка. Натаниэль хотел ответить, что тоже скучал по ней. Ужасно скучал. Но издал только странный звук, словно захлебывался. — Чшш, — прошептала Вислава. Она нисколько не изменилась, все та же нежная и красивая, какой ее и помнил Натаниэль, — тебе пока рано. Не торопись умирать, родной, тебе нужно прожить долгую и счастливую жизнь за нас всех. Мы еще увидимся, но не сегодня. Я люблю тебя. Девушка начала рассеиваться. Нет… НЕТ! Натаниэль хотел кричать, умолять, чтобы она вернулась. Он не хотел жить. Не хотел жить без нее, без ее тепла, улыбок, без ее поцелуев и объятий. Ему не нужна жизнь, в которой нет Виславы. Натаниэль почувствовал, как потекли слезы, оставляя после себя светлую полоску чистой кожи на щеках. Ему не было больно, нет. Не было страшно. Он хотел увидеть свою семью и наконец-то познакомиться с сыном. Хотел, но что-то держало его, словно за грудки, не давая возможности умереть и обрести покой. Последнее, что он услышал, прежде чем закрыть глаза, это надломленное: — Не оставляй меня, сынок.