Зеркало бесконечности

Проснуться в лазарете было не так странно, как в первый раз. Белый потолок, светлые стены и неудобные кровати — все это было одинаково в любой больнице. Что его удивило, так это то, что он жив. Если Натаниэлю не изменяет память, а он уверен в своих воспоминаниях, пуля попала в грудь. Возможно, она обошла сердце и не задела ничего важного, но он был уверен, что умирает. Разве галлюцинации — не показатель смерти? Было даже грустно. Почему он не может умереть уже второй раз? Почему он продолжает жить, когда отчаянно хочет уйти? Смешно. Чертовски смешно, что человеку, не ценившему возможность дышать, даются несколько шансов, а людям, достойным прожить счастливую и долгую жизнь, не дается ни одного. Натаниэль пустым взглядом смотрел в потрескавшийся потолок. Он слышал, как в палату зашли, как с ним поздоровались и рассказали, что это чудо, что он выжил. Натаниэль бы рассмеялся, если бы не апатия, одеялом укрывающая его душу. Кажется, врач задал какой-то вопрос, но был проигнорирован. Постоял еще какое-то время в ожидании ответа, а затем покинул палату. Натаниэль ни разу за время его монолога не отвел глаз с потолка.

***

По ощущениям прошло уже несколько дней. Натаниэль почти не двигался, разве что по естественным нуждам. Медсестра вливала в него воду, будто он недееспособен, хотя недалеко ушел от этого звания. Через неопределенный промежуток времени в палату зашел отец. Он выглядел уставшим — нахмуренные брови, залегшие под глазами синяки, словно он не спал несколько суток, ссутуленные плечи, бледное лицо. Натаниэль смотрел на отца и не узнавал его. Еще каких-то шесть лет назад этот мужчина был самым счастливым семьянином, улыбался и часто шутил, а сегодня Натан выглядел так, будто тоже хотел поскорее уйти в мир иной. — Привет, — прохрипел Натаниэль и сморщился. По горлу будто наждачкой прошлись. — Как ты? — спросил отец, присаживаясь на стул рядом с кроватью. — Не понимаю, почему все еще жив, — честно признался Натаниэль. Отец вздохнул и потер лицо руками. — Мы победили, — сообщил отец, — не в самой войне. Натаниэль кивнул. Не то чтобы его волновало это. Он не знал какой сегодня день и сколько он пролежал в этой больнице, но решил для себя, что уедет как только так сразу. Раз уж он не может умереть, поедет путешествовать по миру. В любую точку, лишь бы подальше от Польши и воспоминаний. — Я уеду, — сказал Натаниэль, — как только все закончится. Отец выдохнул и серьезными глазами посмотрел на сына. — Куда ты поедешь? Натаниэль пожал плечами. — Куда-нибудь подальше отсюда. Отец только кивнул. Он не выглядел счастливым, но и недовольным тоже не был. Возможно, Натан понимает чувства сына. Возможно, они могли бы уехать вместе. 20 марта 1921, Польша, Варшава Война закончилась победой Польши. В сражениях Натаниэль больше не участвовал, проведя в госпитале около двух месяцев, а потом проходил период реабилитации дома, куда его командировали. Мстислав, как вечный помощник и почти член семьи, всегда был рядом, помогая и поддерживая. Видимо, общее горе всё-таки сближает. Два дня назад война закончилась, и Натаниэль, верный своему слову, собирал вещи, когда отец появился в доме. Натан несколько раз участвовал в сражениях, но большее количество времени проводил дома. — Ты всё-таки решил уехать? — спросил отец, стоя в дверном проеме и опираясь плечом о косяк. — Да. Поехали со мной. Тебя здесь ничего не держит. — Не могу, — покачал головой отец, звуча как-то грустно и глухо. Натаниэль нахмурился и обернулся на Натана, — моя жизнь здесь, сын. В этот дом мы с Мэри переехали, как только поженились. Через год родился ты. В этих стенах много воспоминаний, я не могу уехать отсюда. — Нам необязательно продавать дом, — предложил Натаниэль, — мы будем возвращаться сюда. Отец улыбнулся и подошел к Натаниэлю, потрепав его по голове, будто ему снова пять. В груди что-то сжалось. — Поезжай один, сынок. Ты еще молод, у тебя впереди вся жизнь. Живи, как тебе хочется. Возможно, ты найдешь своего человека. Натаниэль нахмурился и бросил злой взгляд на отца. Как он может такое говорить? — Мне никто не нужен. Единственная девушка, которую я любил и всегда буду любить, умерла. У меня уже была семья, которой я не успел насладиться. Отец сжал челюсти. — Я понимаю тебя. Хорошо, живи так, как велит сердце. Я всегда буду гордиться тобой, сынок. Натаниэль почувствовал, как в груди что-то зашевелилось, что-то, что давно было мертвое. Он, не думая дважды, сократил расстояние между ними и крепко обнял отца. — Спасибо, — прошептал он. Натаниэль почувствовал, как на его плечи легли тяжёлые руки и сжали их. Отец прижал сына ближе. Натаниэлю показалось, что Натан дрожит. — Я люблю тебя, сын. — Я тоже тебя люблю, папа. 30 апреля 1921, Санкт-Петербург, Российская Советская Республика Первой остановкой в путешествии без конечной точки был пригород Петрограда, где Натаниэль снял комнатку у милой старушки. У него уже был план, куда он направится дальше, но торопиться было некуда, а потому несколько дней Натаниэль провел, развлекая себя прогулками по местным улицам и наслаждением стрепни Валентины Степановны. Русская природа вкупе с местной архитектурой произвели впечатление. Не то чтобы строения сильно отличались от польских, но душа у них была другая. Вдыхая потеплевший весенний воздух, Натаниэль не спеша прогуливался по Невскому проспекту, представляя рядом с собой Виславу и их повзрослевшего сына. В груди щемило всякий раз, стоило ему вспомнить о своих родных. Казалось, скорбь никогда не пройдёт. Да и сам Натаниэль не хотел, чтобы она проходила, иначе это означало бы, что он забыл. Нет, он никогда не сможет забыть ту, что подарила ему эмоции, любовь, сына. Натаниэль вздохнул и поднял голову к небу, наблюдая за солнечными лучами, скрывающимися за крышами зданий. Возможно, когда-нибудь он вновь сможет полюбить алые закаты. 13 мая 1928, Марсель, Франция Портовый городок на юге Франции пришелся Натаниэлю по душе. Он жил здесь уже три года и был безумно счастлив. Месье Бертье, у которого он снимает квартиру, был очень великодушен и не отказался помочь Натаниэлю в поисках работы, а также помог ему выучить язык. Каждый вечер, когда Натаниэль шел с работы по улице Ла Канебьер, он заглядывал в лавку мадам Арно, что продавала домашние пироги. Женщина всегда улыбалась и отрезала Натаниэлю чуть больший кусок, чем было нужно. Они немного говорили о прошедшем дне, а после парень шел дальше, махая рукой Авелин — девочке с длинными русыми волосами, заплетенными в две косички, что всегда прыгала на скакалке возле своего дома, здоровался с месье Лемаром — милым старичком, владеющим рыбацкой лавкой, а после сворачивал на Лонг Де Капюсен, где была его квартира. Эта обычная, но приятная рутина нарушилась всего одной новостью — отец умер. Это выбило почву под ногами. Натаниэль осознал, что остался совершенно один, без семьи и близких. И пусть отец сам не хотел уехать с ним, Натаниэль продолжал звать его в письмах и скучать в мыслях. Недолго думая, он собрал вещи и отправился в Варшаву. 20 мая 1928, Варшава, Польша Погода была под стать настроению — тяжелые тучи заволокли небо, а дождь стучал по зонту, когда Натаниэль стоял у свежего надгробия. Папа был похоронен в том же месте, где покоились мама, Вислава, Мирослав и Лех. После войны Натаниэль с отцом обновили памятники, сделав их каменными, а территорию выкупили и огородили, чтобы никто больше не смог пробраться туда. Натаниэль рассматривал новый памятник, где, словно насмехаясь, было выгравировано «Натан Веснински 07.05.1861-13.05.1928». Совсем недавно отец встретил свои 67 лет, а спустя пять дней скончался от сердечного приступа. Забавно, как сердце такого крупного мужчины, абсолютно здорового, пережившего столько событий в жизни, так просто остановилось. Натаниэль встал на колени, не заботясь о своих брюках, и провел рукой по старому памятнику мамы, Виславы и Мирослава, стряхивая грязь. Он не был здесь семь лет, с тех самых пор, когда уехал из Польши. Земля теперь была покрыта цветами (интересно получается, что одна жизнь породила другую) и сорняками, на каменных памятниках скопилась грязь, которую Натаниэль заботливо убрал, не забыв про Леха. Свежую землю и новый гладкий камень, знаменующий смерть отца, было больно видеть. Ощущение неправильности всякий раз, когда умирали близкие Натаниэля, преследовало его. Он вновь задался вопросом: почему? Почему он до сих пор жив? Почему близкие ему люди мертвы? Почему те, кто достоин жить, погибли, а он нет? Почему? Почему? Почему? Бесконечная вереница вопросов, ответов на которые у него, увы, нет. Натаниэль положил на могилы матери, Виславы, Мирослава и Леха по цветочку, а отцу букет свежих лилий. — Я скучаю, — прошептал он, — по всем вам. Сколько бы лет ни прошло, я всегда чувствую эту щемящую тоску в груди. Мне жаль, что меня не было рядом, когда я был нужен. Мне жаль… Натаниэль утер слезы и встал с колен, осматривая могилы в последний раз, прежде чем развернуться и уйти. Он уже знает, куда направится дальше. 3 июля 1930, Мюнхен, Германия Натаниэль сидел за столиком на летней террасе в кафе и читал газету с местными новостями. Не то чтобы ему это было интересно, но занять себя чем-то нужно было. Натаниэль поднял чашку и отхлебнул крепкого кофе, не отрываясь от чтения. Шляпа на голове защищала голову от солнечных лучей, а серый пиджак был повешен на спинку стула. — Прошу прощения? — раздалось сверху. Натаниэль оторвался от газеты и поднял глаза. Возле его столика стоял мужчина в похожей шляпе и светло-сером костюме, пиджак он перекинул через руку, а в другой держал чашку. Мужчина приветливо улыбался, — могу я присесть? Другие столы заняты, а в такую погоду мне не хочется проводить время в помещении. Натаниэль моргнул. Не то чтобы он против компании и общения, но за последние годы, с тех пор, как он уехал из Польши, Натаниэль почти ни с кем не общался. Женщина, что сдает ему квартиру, не особо разговорчива, а на работе все заняты своими делами, чтобы тратить время на бессмысленные разговоры. — Конечно, — ответил-таки Натаниэль на идеальном немецком. — Огромное спасибо, — мужчина занял стул напротив и облокотился на спинку, делая глоток своего напитка и удовлетворенно вздыхая, — меня зовут Джеймс Айдингер, я доктор. Натаниэль хмыкнул. Что ж, пора тряхнуть стариной и вспомнить основы социальных навыков. — Натаниэль Веснински. — Веснински? Поляк? — Джеймс поднял правую бровь и вновь пригубил кофе. Или это был чай? — Верно. — И что же привело вас сюда, Натаниэль? — Ничего более не держало меня на родине, — коротко ответил он. Раскрывать душу и рассказывать свою трагичную историю незнакомцу казалось глупым. — Это очень печально. Я знаю, что ваша страна сильно пострадала в войне. Натаниэль хмыкнул. Еще бы. Половина населения потеряла своих близких, огромное количество солдат не вернулись домой, мирные жители были жестко убиты вражескими солдатами. «Сильно пострадала» — слабо сказано. — Прошу прощения, если эта тема неприятна для вас, — поспешил добавить Джеймс, видимо заметив выражение лица Натаниэля, — как давно вы уже в Германии? — Три года, — ответил Натаниэль, делая глоток уже остывшего кофе, — приехал сюда после смерти отца. — Примите мои соболезнования, — искренне сказал Джеймс, — тяжело, наверное, было переезжать в другую страну? Натаниэль пожал плечами. У него уже был опыт. За эти девять лет он успел пожить во Франции, посетить Россию, Бельгию, проехать через Литву, несколько дней погулять в Греции. — Я не жил в Польше с 1921 года. — О, — Джеймс выглядел удивленным, — с кем вы путешествуете? — Один. — Один? — мужчина удивился еще сильнее: его брови поползли наверх, создавая морщины на лбу, а светло-карие глаза округлились до идеальных шариков. — Да? — нахмурился Натаниэль, — это проблема? — Нет-нет, я просто удивлен. Вы выглядите так молодо, — Джеймс рассмеялся, махнув рукой, — я бы дал вам не больше двадцати пяти. — Мне сорок, — равнодушно ответил Натаниэль, однако этот комментарий заставил его задуматься. В сорок лет у его отца уже были морщины, а местами даже седые волосы. Натаниэль же выглядел так же, как в момент знакомства с Виславой. У него не было морщин (даже мимических), волосы оставались такими же рыжими и кудрявыми, без намека на седину, его тело было такое же молодое, как и лицо. Гены ли надо за это благодарить? — Вы удивительно хорошо сохранились, — сделал комплимент Джеймс, — мне тридцать два, но кажется, что я выгляжу даже старше вас, — мужчина рассмеялся. Не то чтобы он был неправ. Действительно, в сравнении с Натаниэлем он выглядел старше — с морщинами вокруг глаз и рта, слегка седеющими висками, — где вы работаете? — Я экономист, — коротко ответил Натаниэль. Джеймс присвистнул и издал смешок. — Это серьезная работа. Вы уже были на бульваре Максимилианштрассе? Там есть одно заведение… 10 июля 1930, Мюнхен, Германия Каким-то образом Джеймс заставил Натаниэля прийти к нему в гости. В день их знакомства мужчина потащил Натаниэля по разным заведениям, объясняя это тем, что тот должным образом не познакомился с Мюнхеном и Германией в целом. В тот же день он правдами и неправдами заставил его пообещать прийти в гости к нему и его семье. Таким образом, Натаниэль сейчас стоял возле двери, раздумывая стоит ему нажать на звонок или сбежать обратно в свою маленькую квартиру. Он позвонил. Дверь открыла молодая девушка с убранными в высокую прическу темными волосами и теплыми карими глазами. Она широко улыбнулась и поприветствовала Натаниэля. — Натаниэль, верно? Проходите, мы ждём вас. Меня зовут Хлоя. Девушка отошла в сторону, освобождая проход. Натаниэль вошел в дом и огляделся: на стенах кремового цвета висели фотографии с улыбающимся Джеймсом и Хлоей, на некоторых из них был маленький ребенок. Широкий коридор вел в столовую, где уже был накрыт овальный стол. Квартира была уютная, теплая и светлая — именно такую жизнь он хотел со своей неудавшейся семьей. — Джеймс много о вас рассказывал, — лепетала Хлоя, — вы произвели на него впечатление. Когда они вошли в столовую, их встретили Джеймс и маленький мальчик. Они сидели в углу и что-то рисовали, но оторвались, стоило им заметить гостя. — Натаниэль! — Джеймс воскликнул и улыбнулся, вставая с колен, — я так рад, что ты пришел! Ты уже познакомился с моей женой? — Айдингер подошел к Хлое и обнял ее за талию, не переставая улыбаться, — а это наш сын Кристиан. Малыш, иди сюда скорее и познакомься с нашим гостем. Кристиан — мальчик лет пяти с русыми волосами и светло-карими глазами. Он неловко поднялся со своего места и подошел к родителям, прячась за ногой Джеймса и с любопытством поглядывая из-за нее на Натаниэля. — Что нужно сказать, Кристиан? — нежно спросила Хлоя, поглаживая мальчика по голове. — Здравствуйте, — тихо пролепетал мальчик. Натаниэль невольно улыбнулся. У него мог быть такой же. — Привет. Я Натаниэль, а как твое имя? — Натаниэль присел на корточки, чтобы быть одного роста с мальчиком. — Кристиан Айдингер, — так же тихо ответил ребенок, — мне пять лет и три месяца. — Ого, — Натаниэль притворно удивился, — ты уже такой взрослый. Кристиан гордо кивнул и осмелился выйти из-за ноги Джеймса. — Папа сказал, что совсем скоро я смогу пойти в школу. — Это так, — кивнул Натаниэль, — в школу ходят только взрослые дети, а ты уже большой. Кристиан радостно улыбнулся, показывая молочные зубы, а после побежал к тому месту, где они с Джеймсом рисовали. Мальчик взял лист и вернулся обратно, протягивая рисунок Натаниэлю. — Это я и моя семья, — гордо заявил Кристиан. Рисунок был типично детским — с кривыми линиями и выходящими за контур цветами, но от него все равно на душе стало тепло. Кристиан нарисовал себя между родителей, держащих каждую его руку в своих. — Это очень красиво, — сказал Натаниэль, — у тебя определенно есть талант. — Спасибо! — Ладно, пора к столу, — вмешалась Хлоя, — не будем заставлять нашего гостя голодать. Когда все расселись и приступили к трапезе, разговор возобновился. — Вы хорошо ладите с детьми, — сказала Хлоя, делая глоток вина, — у вас есть ребенок? Натаниэль, до этого жевавший изумительное мясо, замедлился. Проглотить его оказалось непосильной задачей. Пусть и прошло уже пятнадцать лет, но время не лечит, как любят говорить считающие себя умными люди. Время не лечит, а только притупляет. Больно будет всегда. — Был, — коротко ответил Натаниэль, не поднимая глаз. Он сделал глоток вина, дабы смочить пересохшее горло. Кому-то может показаться, что легче пережить смерть своего ребенка, если не видел его, но это заблуждение. Нельзя разделять такое на «хуже» и «лучше». Потеря своего дитя в любом случае ужасное событие, которое не пожелаешь ни одному родителю. — О, — тихо сказала Хлоя, звуча подавленно, — мне очень жаль. Прошу прощения. — Ничего, — отмахнулся Натаниэль, — вы не знали. За столом повисла неловкая тишина. Натаниэль резко почувствовал себя не в своей тарелке, захотелось вернуться в свою маленькую квартирку и свернуться на кровати, укрываясь одеялом с головой. — Можно я вас нарисую? — подал голос Кристиан, не замечая неловкую атмосферу за столом. Натаниэль вопросительно посмотрел на мальчика, — мне нравятся ваши волосы и ваши глаза. Вы такой яркий! Можно нарисовать вас? Натаниэль рассмеялся и кивнул. Что ж, если он может сделать счастливым хотя бы одного ребенка, он сделает это. 25 декабря 1930, Мюнхен, Германия На Рождество Натаниэль вновь оказывается у Айдингеров. За полгода знакомства их можно уже назвать друзьями — Натаниэль побывал на дне рождении Джеймса осенью, они вместе с семьей гуляли по Мюнхену в августе, посетили знаменитые пивоварни и попробовали такое популярное в мире немецкое пиво. Он даже поделился небольшой историей из своей жизни, так что теперь Айдингеры в курсе некоторых аспектов в жизни Натаниэля. — Давайте сделаем фотографию, — предложил Джеймс, хотя больше было похоже на приказ. Он уже держал в руках массивный фотоаппарат Kodak Six-20 и нетерпеливо ждал, когда все встанут на свои места, чтобы запечатлеть момент. Хлоя подхватила Кристиана и бодро пошла с ним к стене, куда рукой поманила и Натаниэля. Со вздохом он встал со своего места и встал по левую руку от женщины, пока Джеймс, установив камеру и поставив таймер, быстренько подбежал к ним и встал справа от жены, приобнял ее. Кристиан обосновался перед ними, на его плечи положили руки родители. — Улыбаемся! — успел крикнуть Джеймс, прежде чем камера вспыхнула и сделала снимок. Натаниэль проморгался, ослепленный светом. Он уже видел фотоаппараты и знал как они работают, но самому фотографироваться еще не удавалось. Было в этом что-то необычное — сделать снимок, который будет спустя годы напоминать об этом дне, хранить воспоминания и эмоции, которые бурлили в Натаниэле в этот момент. Хотелось бы ему иметь фотографии своей семьи, чтобы не забывать родные лица, которые со временем стираются из памяти, как бы сильно он не противился этому. — Супер! — улыбнулся Джеймс. Он был громким и вечно улыбающимся, его невозможно было не заметить, а помещение сразу наполнялось жизнью и шумом, стоило ему войти. Натаниэль чувствовал себя счастливым рядом с этой семьей. Он наслаждался их семейным счастьем, когда сам этого лишился, но это было приятно — наблюдать, как Джеймс помогает Хлое надеть пиджак, как Хлоя гладит Кристиана по голове, а затем целует в макушку, шепча слова любви. — Давайте кушать! — крикнул Кристиан и начал прыгать. Джеймс рассмеялся и потрепал сына по голове, лохматя его волосы. — Конечно, — улыбнулась Хлоя, — давайте кушать. 19 января 1931, Мюнхен, Германия Натаниэль придирчиво смотрел на себя в зеркало. Он приблизился к своему отражению, щуря глаза — морщины появились только от этого действия. Сегодня ему исполнялось 41, а выглядел он лет на семнадцать моложе. Натаниэль поднял руку и оттянул кудрявую прядь на макушке, выпрямляя ее, от чего она стала длиннее. Седины не было, кожа была молода и упруга. Он отошел подальше, разглядывая торс, на котором красовалось два сморщенных шрама от пули. Это было странно — то, что он не выглядит на свой возраст. Даже его мама в возрасте сорока лет имела несколько морщин на лице. Натаниэль осмотрел свои руки, подвигал пальцами, наблюдая за движением костяшек и вен под кожей. Что-то не так. Он пытался вспомнить когда болел последний раз, но в памяти был будто чистый лист или пустота. Натаниэль не болел как минимум последние десять лет. Это странно — любой человек почувствует хотя бы легкое недомогание или боль в горле за это время. Натаниэль покачал головой, прогоняя мысли. Он просто себя накручивает. Нужно радоваться, что он такой здоровый и не болеет.

***

— Со мной что-то не так, — сказал Натаниэль, сидя напротив Джеймса в его кабинете. — Хм? — не отрываясь от бумаги. — Я нисколько не постарел за последние десять лет. Мне уже сорок один, Джеймс, а я выгляжу, как подросток. Коллеги на работе продолжают учить меня как жить, хотя они мои ровесники. Я не болел вот уже больше десяти лет. Это привлекло внимание друга. Джеймс поднял свои карие глаза, спрятанные за оправой круглых очков, и уставился на Натаниэля хмурым взглядом. Ручка в его руках начала отбивать ритм по столу. — Ты действительно не выглядишь на свой возраст, друг мой, — задумчиво произнес Джеймс. — Возможно, все дело в генах. — Нет, — Натаниэль покачал головой, — у меня нет даже мимических морщин, Джеймс. — Не то чтобы ты много улыбался, чтобы они были, — пробормотал себе под нос Айдингер, но Натаниэль услышал и закатил глаза. — Даже у моей мамы были морщины в сорок, — продолжил он, игнорируя замечание друга. — Возможно, дело в благоприятном для тебя климате и правильном образе жизни, — задумчиво сказал Джеймс, щуря глаза. — Я не знаю, — проныл Натаниэль, будто ему десять, и уронил голову на стол друга, ударяясь лбом. — Давай проведем исследования, — воодушевленно произнес Джеймс. Натаниэль медленно поднял голову, с подозрением глядя на друга. Не нравилось ему это выражение лица. Вокруг Джеймса словно завибрировало пространство. — Ты хочешь использовать меня, как подопытную крысу? — прищурился Натаниэль. — Я бы не назвал это так, — не согласился друг, откидываясь на спинку стула и сцепляя руки перед собой. — Ну да, конечно, — недоверчиво пробормотал Натаниэль. — Я давно хотел начать изучать кровь, — пробормотал Джеймс, начиная рыться в бумажках. Натаниэль прищурился еще сильнее — скоро он перестанет видеть вообще. — Прости? Джеймс продолжал остервенело рыться в своих бумагах, игнорируя Натаниэля. Что за черт? Подобное воодушевление никогда не заканчивается чем-то хорошим. — Джеймс! Айдингер вздрогнул и испуганно посмотрел на Натаниэля, будто забыл, что он был здесь. — Что ты, по-твоему, делаешь? — У меня были бумаги по исследованиям крови. Мы можем взять у тебя образец и изучить его. Только представь как мы можем озолотиться, если найдем что-то необычное! Похоже, Джеймса абсолютно ничего не смущало. — Да, ты получишь Нобеля, а меня увезут на опыты, как первого человека, который не обладает способностью к старению, — скептически поднял бровь Натаниэль. Это все не шутки и абсолютно не весело. По документам ему уже сорок один, по ощущениям так же, но его лицо и тело вовсе не соответствуют этим цифрам. Ему уже не верят, когда он сообщает свой возраст, а что будет через десять лет? А постареет ли он вообще когда-нибудь? Будет забавно, если жизнь посмеется над ним в очередной раз и кинет ему в лицо бессмертие. Не то чтобы Натаниэль верил во все это. — Ты слишком категоричен, — отмахивается Джеймс, — если тебе будет от этого легче, то мы не будем обнародовать информацию. Натаниэль, ты же сам хочешь знать, что с тобой происходит. Натаниэль вздохнул. Да, он хотел знать, но какова вероятность, что они хоть что-то найдут? Слишком высоки риски облажаться. В его жизни было достаточно динамики и приключений, он хочет спокойной старости и легкой смерти. Да, у него не будет детей и внуков, навещающих его по выходным и праздникам, бегающих по дому и поднимающих шум в привычной тишине, не будет Виславы рядом, он не увидит ее седеющие светлые волосы, проявляющиеся морщины и никогда больше не обнимет ее, но ярких красок и впечатлений в жизни Натаниэль больше не хочет. — Мне нужно подумать, — ответил он, поднимаясь. Джеймс растерянно смотрел на Натаниэля, но кивнул. Время. Почему-то присутствует стойкое ощущение, что его у него в запасе. 6 апреля 1931, Мюнхен, Германия — Давай сделаем это. — Что? — Джеймс подпрыгнул на своем месте в кабинете и резко поднял голову, испуганными глазами глядя на Натаниэля, что без стука ворвался к нему. — То твоё исследование, — Натаниэль помахал рукой, объясняя, — ты же хотел поэкспериментировать с моей кровью. — Что?! Ты серьезно? — Да. — Прям серьезно-серьезно? Натаниэль прищурился, нахмурился, моргнул, но в конце концов кивнул. Разве он говорит так тихо или непонятно? — У тебя все хорошо? Может, слышать стал хуже? — Не будь таким, — отмахнулся Джеймс и поднялся со своего места, начиная рыться в шкафу у стены. Он победоносно вскрикнул и поднял вверх руку с пробиркой, иглой и перчатками. Его глаза были широко открыты и странно сияли, волосы торчали в разные стороны — Джеймс был похож на сумасшедшего учебного, — сядь, — приказал друг. Натаниэль повиновался и опустился на стул, не сводя глаз с Айдингера. Друг достал ватный шарик, спирт и надел перчатки. Признаться, Натаниэль боялся давать ему прикасаться к себе. Пусть Джеймс и говорил, что он доктор, но врачи бывают разных профилей. — Сначала я возьму у тебя кровь и изучу ее, — проинформировал он, — закатай рукав, — Натаниэль подчинился. Джеймс оглядел руку Веснински, кивнул сам себе, изменил ее положение, чтобы было удобнее, смазал место укола спиртом, а затем беспощадно вогнал иглу под кожу. — Ай, — дернулся Натаниэль, — какого черта, Джеймс? Ты что, никогда раньше не брал кровь? — Нет, — лаконично ответил друг, ничуть не смущаясь. — Замечательно, у меня останется синяк. Натаниэль вздохнул и принял свою нелегкую судьбу. Что ж, по крайней мере он надеется, что его рука останется на месте. 13 апреля 1931, Мюнхен, Германия — Я нашел записи своего учителя, где он описывал состав крови и сопоставил их с твоей, когда проводил изучение в лаборатории, — сообщил Джеймс, когда они сидели в том же кафе, где познакомились. Натаниэль отставил кружку с кофе в сторону и обратился в слух, — я не уверен, но кажется, что в твоей крови есть что-то, о чем не упоминал Блумхаген. — Что это? — тут же потребовал Натаниэль. Джеймс пожал плечами и сделал глоток своего чая, прежде чем ответить. — Не знаю. Это похоже на какую-то бактерию. Мне нужны еще труды ученых о крови, чтобы подробнее изучить этот вопрос. Очень вероятно, что Блумхаген не знал всего. Натаниэль вздохнул и откинулся на спинку стула. Может быть, в этот раз ему повезет и они узнают, что же с ним не так. Джеймс хмыкнул, привлекая внимание Натаниэля. Друг усмехался, но прикрывал губы чашкой. Не то чтобы он был незаметен. — Что? — устало спросил Натаниэль. — Та дамочка в тебе уже дыру прожгла своим взглядом, — Джеймс кивнул куда-то за спину Натаниэля. Было ли ему любопытно обернуться? Нет. Сделал ли он это? Тоже нет, — тебя совсем не интересует? — Нет, — категорично заявил Натаниэль, делая глоток кофе, надеясь, что это избавит его от разговора. Не избавило. — Тебе же необязательно заводить с ней семью. Познакомься, погуляй, сними напряжение в конце концов. — Нет, — уже с раздражением повторил Натаниэль. Ему не нужны ни знакомства, ни прогулки, ни снятие напряжения. За всю жизнь его привлекала только Вислава. Она и более никто, — я не могу, Джеймс, — все раздражение покинуло его тело, когда он взглянул на сочувствующее лицо друга, — с тех пор, как умерла Вислава, я больше не могу ни на кого смотреть, никого представить рядом со мной. У меня была семья, которую я потерял, которую не смог уберечь. Я не могу обжечься так еще раз. — Хорошо, — спокойно сказал Джеймс, — я понял. Мне жаль, что ты пережил такое. Я больше не подниму эту тему, но знай, что всегда поддержу тебя, к какому бы итогу ты ни пришел — я всегда буду рядом. — Спасибо, — тихо поблагодарил Натаниэль, чувствуя, как сжимается грудь. Он не заслужил такого отношения. Не заслужил друга, который горит искренним и бескорыстным желанием помочь ему разобраться в его жизни, который поддерживает и остается рядом, — спасибо, — повторил он, чувствуя необходимость. Натаниэль не сможет полноценно поблагодарить друга только словом, но он надеется, что когда-нибудь сделает для Джеймса то же, что он делает для него. — Всегда рад, друг мой, — улыбнулся Айдингер своей широкой улыбкой. На душе стало легче. 30 мая 1931, Мюнхен, Германия Натаниэль сидел в своей квартире, попивая чай, когда в дверь нетерпеливо заколотили. Со вздохом он поднялся и пошел открывать. Джеймс стоял весь взъерошенный и слегка дикий. Натаниэль нахмурился и отошел с прохода, пропуская друга. — Привет, — запыхавшимся голосом поприветствовал Джеймс, проходя в квартиру и скидывая на ходу легкий пиджак, — я покопался в записях других ученых, спросил мнения у других врачей, не вдаваясь в подробности, и никто не знает, что за чертовщина у тебя в крови. Таких бактерий там быть не должно, Натаниэль.