Утешение

      Дома Мончинский зашел в ванную комнату прямо в пальто и только там вынул Кузю из-за пазухи. Кот чуть окреп после порции колдовской крови, хоть и мизерной, но все равно выглядел плачевно.       — Подожди меня здесь, хорошо?       Кузя слабо поднял на Сергея ничего не выражающий взгляд, словно отпуская его на все четыре стороны. Мончинский, ощутив острое желание укрыться от этих поблекших глаз, торопливо поставил дива на пол и поспешил, на ходу раздеваясь, в сторону своей спальни. Распахнув платяной шкаф, колдун впопыхах отобрал кое-что из своей домашней одежды и, не желая тратить время на копание в материном комоде с «гостевым» бельем, выудил собственное чистое полотенце. Оставалось только надеяться, что Кузе не претит его запах, которым для дива наверняка будет пропитана каждая вещь.       Кузя, пока Сергей метался по квартире, заполз в удивительным образом подошедшую ему по размеру щель между двумя хозяйственными корзинами, улегся, вытянувшись вдоль нее и положив голову на лапы, и, судя по всему, вознамерился оставаться там и медленно издыхать, как запаршивевший уличный кошак. Мончинскому это категорически не понравилось. Он терпеливо вздохнул и присел на корточки прямо с грудой белья в руках.       — Кузя, — Сергей постарался говорить мягко, но в то же время так, чтобы див не сомневался, что это приказ. — Нам обоим сегодня пришлось не легко. Давай ты сейчас вылезешь, превратишься в человека и сходишь в душ, и мы пойдем отдыхать. А завтра решим... — колдун запнулся. Кот приоткрыл один — зеленый, — глаз в ожидании, что там Сергей собрался решать завтра.       Ситуация, в которую волей покойного графа Аверина попали они оба, только казалась очевидной. Куда уж проще: он, Мончинский, теперь хозяин Кузи, а тот — фамильяр. Но колдун даже без связи, еле пробивавшейся где-то на самом краю различимых ощущений, понимал, что между ним и дивом застыла ледяная стена выбивающей из колеи непривычки, неопределенных границ и правил, да даже неясного друг к другу отношения. Что все это можно будет разгрести за один день, Сергей сильно сомневался.       — В общем, утро вечера мудренее, — заключил он, поднимаясь и водружая свою ношу на полотенцесушитель. — Я тебя жду.        Закрыв дверь, колдун замер в паре шагов от нее. Затянувшаяся тишина в ванной действовала на нервы. Сергей с раздражением и одновременно с жалостью подумал, что сейчас Кузя упрется так же, как у Фетисова, и продолжит пускать свои исключительные таланты на вольную трактовку приказов, а Мончинский будет вынужден — в довесок к собственным проблемам, — бессильно наблюдать, как мальчишка, изводя сам себя, медленно угасает. Но наконец за дверью послышался плеск открывшегося напора, сменившийся ровным шумом воды, и у Мончинского от сердца немного отлегло.       Раз Кузя не стал перечить, то самые первые их шаги, пожалуй, были успешными. Теперь можно было ненадолго оставить мальчишку наедине, дать самостоятельно привести себя в порядок, осмотреться, немного адаптироваться. Самому же Сергею сегодня предстояло еще раз переступить через себя.        Переодевшись и все-таки отыскав в комоде стопку свежего, пахнущего порошком постельного белья, Сергей направился к спальне, когда-то считавшейся гостевой, надавил на ручку и замер, не решаясь войти и слушая, как ставшие гулкими и болезненными удары сердца отдаются в ушах. Грудную клетку больно сдавило от мысли, что сейчас он предает саму память о нем, словно стирая следы его присутствия в квартире и бессовестно ставя на его место Кузю. Но других вариантов, где бы мог разместиться фамильяр, не оставалось, и Сергей, собрав волю в кулак, толкнул дверь.       В комнате все осталось абсолютно таким же, как при нем, только поверхности мебели и подоконник покрывал тонкий белесый слой пыли — Сергей не пускал в спальню женщину-помощницу, нанятую на лето матерью, и сам редко заходил сюда. Теперь, окинув помещение взглядом, он с горечью вспомнил, почему.       Комната словно дышала им. Если проигнорировать пыль — никчемную мелочь! — то казалось, что можно замереть посередине и вдохнуть его запах. Будто он просто-напросто остался сегодня в общежитии, загруженный бесчисленными обязанностями, а то и вовсе лишь немного задержался, и вот-вот возле дома опустится серая лохматая химера, затем в коридоре раздадутся знакомые уверенные шаги, и он, уже безукоризненно одетый, бережно обнимет сзади и позволит доверчиво прижаться спиной.       Мончинский подошел к кровати и с нежностью провел кончиками пальцев по идеально, как в казарме, уложенному покрывалу, скрывающему голый матрас. Потревоженная воспоминаниями бездна загустела в щемящую, удушающую тоску и подступившие к глазам слезы. Уходя тем утром, он с такой естественной для себя педантичностью снял пропитанную ими обоими постель, на которой они в последний раз...       Легкое колебание связи Сергей уловил лишь за пару секунд до того, как почувствовал спиной устремленный на него взгляд.       Кузя застыл в дверях, с непроницаемым лицом глядя на Мончинского. В человеческой форме див выглядел таким же худым и измученным, под глазами у него залегли глубокие тени. С мокрых волос на синюю толстовку — единственную в гардеробе Сергея уступку молодежной моде, — тонкими темнеющими струйками стекала вода.       — Здесь жил Владимир, да? — спросил он без единой эмоции. — Пахнет им.        Кузя перевел взгляд на кровать, а затем на Мончинского.       — И Вами.       — Других свободных комнат нет, извини, — пожал плечами колдун, проигнорировав последнее уточнение.       Кузя, ничего не ответив, покорно шагнул через порог и замер напротив Сергея. Их взгляды встретились, и колдун ощутил страшную неловкость. Хлопоты по устройству мальчишки подходили к концу, див перестал прятаться за звериным обличием, и теперь, в первый раз по-настоящему оставшись один на один с Кузей, Мончинский не представлял, с чего начать разговор. А что-то сказать было нужно: тишина в комнате сгущалась, давила на плечи и раздражала — Сергей понимал, — их обоих.       Кузя пришел на подмогу, глядя куда-то поверх головы Сергея.       — А где Ваша мама?       Сергей вздрогнул, словно очнувшись, и постарался улыбнуться. Вышло довольно уныло.       — В Кисловодске, — ответил он и пояснил на вопросительный взгляд дива. — Я весной, еще с Савелием, получил хорошую премию и решил отправить ее на весь сезон на воды. Скоро она приедет.       Чего он, на самом деле, опасался.       Мончинский писал матери каждые выходные и регулярно созванивался с ней, используя по максимуму свои небогатые актерские задатки, чтобы ее не беспокоить. Но путевка Елены Николаевны заканчивалась в середине сентября, а значит, приближался непростой разговор о том, что произошло с ее сыном, где Владимир и откуда у них фамильяр.       Кузя опять хмуро замолчал. Сергей запоздало подумал, что было бы неплохо мальчишку накормить, но в последние месяцы он плохо себе представлял, какая еда вообще была дома. К тому же колдун признался себе, что сегодня на борьбу с кузиной голодовкой сил не осталось.       — Сможешь сам найти себе что-нибудь на кухне? — предложил он.       — Я не голоден, — ожидаемо отказался див.       Сергей кивнул. Что ж, как минимум, ритуал должен был подпитать его новоиспеченного фамильяра, и до утра он точно не умрет от истощения.       — Ладно. Я тоже, — Мончинский опустил стопку белья на кровать. — Тебе нужно что-то еще?       Кузя отрицательно помотал головой.       — Если что-то понадобится, обязательно зови, — наставил Сергей и двинулся в сторону выхода. — Спокойной ночи.       — Спасибо, — неожиданно раздалось в спину, заставив колдуна замереть и развернуться.       Кузя смотрел на Мончинского из-под длинной влажной челки, его лицо выражало усилие. Сергей понял, что парень борется с собой, стараясь выдавить положенное «хозяин».       — Колдун Сергей, — подсказал Мончинский. — Пока не будем ничего менять.       Сергею показалось, что взгляд Кузи на секунду — самую малость, — благодарно потеплел.       — Колдун Сергей, — послушно повторил он. — Спокойной ночи.              ***       Накатившая пустота болела, и боль эту нельзя было сравнить даже с той, что испытал Сергей при отвязке Владимира. Ее нельзя было сравнить ни с чем. Мончинскому казалось, что ему, как пленнику дикарей, наживую вырвали сердце. Все, что он мог — хвататься за грудь и горло, упав на колени, и пытаться отыскать ранение. Руки все время натыкались на невредимую плоть, что приводило в ярость. Он ведь определенно чувствовал, что чего-то стало остро не хватать. Чего-то невероятно важного, несущего, чего-то, позволяющего и слышать, и видеть, и дышать, и быть в принципе.       Рядом неподвижной статуей замер шокированный Феофан. Несмотря на слабую, незрелую связь, ему тоже здорово прилетело истерикой колдуна. Где-то в глубине Сергея, погребенный под толщей утраты, уже шевельнулся слабый огонек злости, который — колдун не сомневался, — еще разгорится и спалит подонка к чертовой матери. Но сейчас Феофан не имел значения. Весь мир не имел. Только он.       Он жив, абсолютно точно жив. Он не мог умереть на таком плевом для него деле. Он для этого слишком мудрый, слишком сильный, слишком нужный. А старая связь — что она? Всего лишь послед от эксперимента полупомешанного — да к тому же давно мертвого, — Аркадия Аверина. Она могла оборваться из-за чего угодно — ослаб, ранен, вышел из под контроля... В Пустошь ее, эту связь! Сергей найдет его, откормит, вылечит, заберет у всех и привяжет по-новой. Только бы жив!       Пожалуйста, окажись живым!       Владимир!       Любовь моя...       Уши заложило от пронзительного крика. Сергей распахнул глаза и только полежав минуту, слепо уставившись в темный потолок, понял, что кричал он сам. Тело била мелкая дрожь, сердце заходилось бешеным галопом где-то в районе горла, лоб и волосы неприятно холодил липкий пот. Успокоиться получалось слишком медленно. Мысли скакали в такт сердцебиению между сном и явью, не давая закрепиться ни там, ни там.       По потолку и стене прополз квадратный луч света, сопровождаемый пронесшимся под окном шорохом шин. Мимолетное изменение в обстановке зацепило внимание Сергея, позволив наконец-то вынырнуть в реальность. Мончинский повернулся на бок, с шумом выдохнув и прикрыв глаза. Вспышка страха и ярости угасла, и под ребрами снова разлилась вязкая, черная, бездонная пустота.       Сергей мысленно отчитал себя. Для боевого колдуна, которого с таким усердием воспитывал из него Владимир, твердые, закаленные дух и тело были первейшей основой. А он, Сергей, когда его строгого и такого дорогого сердцу наставника не стало рядом, расквасился и потерял контроль и над тем, и над другим. За прошедшее с того дня время мог бы уже и взять себя в руки, но случившееся крепко поселилось в душе и сознании, не позволяя ни отпустить, ни ускользнуть и спрятаться. Еще и Кузю наверняка всполошил.       Сергей, сосредоточившись, мысленно нащупал ниточку связи. Она была тонкой, хрупкой и позволяла почувствовать лишь то, что див находится поблизости. Понемногу утихающие волны эмоций, вроде бы, принадлежали одному Сергею. Что ж, может, оно и к лучшему, что более-менее крепкой связи сразу не получилось. Если повезло, мальчишка даже не проснулся.       Сергей закрыл глаза и бессмысленно лежал несколько минут. Сон никак не желал наступать — от адреналина, уже расплесканного по телу кошмаром, от боязни вновь в этот кошмар вернуться и от обострившегося чувства одиночества в его неправильно, непривычно, неестественно просторной кровати, от потери, от пустоты на месте его Владимира. Такие ночи повторялись, вопреки проходящему времени, лишь чаще, выжимая из уже и без того измотанного горем и самобичеванием Мончинского последние силы. Нет, уснуть самому сегодня уже точно не выйдет. Придется опять...       Сергей со вздохом поднялся, натянул домашние брюки и, не включая свет и игнорируя обжегший босые ступни холод паркета, поплелся на кухню. В темноте сдавленно скрипнула дверца кухонного шкафа.       Владимир давно не был к нему привязан, поэтому официальных оснований для тяжелой ломки колдуна — а значит, и для отгулов, и для медикаментозной поддержки, — у Сергея не было. Лекарство принесла Женя, одной ей ведомыми путями раздобыв его в медчасти чародейского отдела, когда изнуренный, походящий на бесплотного призрака Мончинский начал клевать носом на рабочем месте. Заявилась в квартиру, со стуком поставила перед колдуном пузырек и прочитала лекцию о привыкании и о том, что принимать нужно строжайше по одной капсуле и только в особо острых случаях. Она не сомневается, что Сергей умница, поэтому будет достаточно осторожен и не навредит себе.       Мончинский с горечью усмехнулся. Умница-то умница, вот только «особо острые случаи» наступали все чаще, да и одной в этот раз — как, собственно, и в прошлый, и в позапрошлый, — будет явно маловато. Отсчитав на ладонь три пилюли, Мончинский остановился, решаясь, затем добавил четвертую, закинул их скопом в рот и замер, ощущая, как больно царапающий глотку ком тяжело проваливаются внутрь, оставляя во рту горчащий, химозный, усиленный из-за чародейства след. Приятного мало, зато облегчение наступает быстро и наверняка.       Уже минуту спустя Сергей медленно запрокинул голову, чувствуя, как расслабляются до сих пор напряженные мышцы, как липкие щупальца теней, страха и вины остаются словно где-то наверху, не в силах дотянуться до него, а он, Сергей, тонет в вязком болоте — ни теплом, ни холодном. Как горькие, меткие, обидные мысли, до того больно колющие нутро, сливаются в медленный, единонаправленный, неразборчивый поток, протекающий будто совсем рядом, но наконец-то не касающийся колдуна. Черная бездна в душе подернулась серым туманом, который утром обязательно превратится в тошноту и чугунный обруч на висках. Но все потом, завтра, не сейчас, если повезет — никогда...       Сергей, чуть покачиваясь, развернулся и на ватных, непослушных ногах поплелся обратно в спальню. Можно было, конечно, рухнуть и заснуть прямо тут, за обеденным столом, но юркая совесть, почему-то до сих пор не нырнувшая вслед за хозяином в спасительное болото, еле уловимыми уколами подгоняла Мончинского, твердя, что сегодня он дома не один, и утром перед этим кем-то будет мучительно стыдно. А кто, зачем, почему оказался с ним в одной квартире — это от затуманенного разума колдуна ускользало, как покрытая слизью живая рыба из рук неумелого рыбака. Только с окна, пристроившись в луже грязного света уличных фонарей, на Сергея внимательно смотрел огромными и — надо же, — разноцветными глазами некрасивый, тощий, лопоухий кот.