Утешение

      — Ай!       — Терпи! Что как маленький?       Сергей, обиженно засопев, сжал зубы и вновь подставил лицо под манипуляции. К тому, что чародейские методы первой помощи хоть и действеннее, но зачастую болезненнее обычных, он был привычен. В той же Академии лечением наиболее неудачных ссадин и фингалов, не стоящих внимания Батарейки, но отравлявших юным повесам жизнь, зачастую занимались преподаватели-чародеи или классные дамы, а на старших курсах — и сердобольные однокашницы. Но даже тогда, в студенчестве, Мончинский старался как можно реже обращаться за врачеванием к Жене Меньшовой, по-спартански воспитанной отцом-разведчиком.       Сегодня же выбирать не приходилось.       — Вроде бы все, — девушка отложила вату, вымоченную в терпко, сонливо пахнущем зачарованном травяном растворе, и еще раз, нахмурившись, внимательно ощупала лицо колдуна.       — Я настолько страшный? — подавленно усмехнулся Сергей.       — Да нет, писаный красавец, — съязвила Женя с нервным смешком. — Такая красота за пару дней не сойдет, даже не надейся.       Мончинский обреченно вздохнул.       — Значит, придется всем любопытным в отделе объяснять, что упал с кровати.       — В каком еще отделе? — возмутилась Меньшова, разбирая препараты между своей сумочкой и домашней медицинской коробкой Мончинских, только что пополненной метнувшимся в круглосуточную аптеку Кузей. — Лежать дома неделю минимум! В Пустошь лицо, меня голова твоя беспокоит. Почти наверняка сотрясение. Это тебе еще повезло, что все кости целы!       Мончинский в ответ на отповедь устало, покорно прикрыл глаза. Женя, немного успокоившись, продолжила уже мягче.       — Я сама предупрежу Леднева и медпункт, тебе дадут больничный. Но утром пусть Кузя обязательно вызовет тебе врача.       — Спасибо, — произнес Сергей вместо обещания.       — Куда ж я денусь, — усмехнулась чародейка и встала, собравшись уходить.       — Уже поздно, я провожу, — метнулся Мончинский и тут же оказался придавлен кувалдой ударившей по черепу болью и железной хваткой Жени.       — Лежи уже, рыцарь, — пожурила Сергея девушка. — Хватит с тебя на сегодня подвигов.       — Тогда Кузя...       — Вызовет мне такси, — твердо заявила Женя, вешая сумку на плечо. — Тем более, что из моего он меня буквально выдернул. Я чуть Богу душу не отдала, когда он вырос как из-под земли и заорал, что тебя избили.       Сергей слабо засмеялся, стараясь не тревожить гудящие виски. Устроил же мальчишка суету! И ведь, несмотря на все еще слабую связь, сдержался, не сожрал. Мончинский с растекшимся по телу оцепенением вспомнил его голодные хищные зрачки, оскал, протянутую к его лицу руку...        — Сережа?       Колдун поднял глаза. Женя, резко посерьезнев, тяжело вздохнула.       — Кузю вызовут в Управление, ты же понимаешь? Ему придется дать показания.       — Понимаю, — мрачно отозвался Мончинский. — Наплетешь, пожалуйста, Ледневу, что я совсем лежачий и что Кузя от меня не отходит? Пусть пришлет следователя на дом.       — А недоносков этих на опознание тоже к тебе на чашку чая пригласить? — Женя с укором посмотрела на колдуна. — Сережа, тебе, конечно, виднее, но ты не можешь навсегда запереть его дома. Во-первых, он и так не в лучшем виде, а тут вообще захиреет. Во-вторых, Аверин такого не хотел. Поэтому тебя и выбрал.       — Я и не собираюсь навсегда, — возразил Сергей. — Просто... пока не время, понимаешь? Я еще слабо его контролирую, он скорбит, и если я отпущу его сейчас и он его встретит...       — Я поняла, — прервала Мончинского чародейка. — Возможно, ты и прав.       С минуту оба молчали, затем Женя сдержанно пожелала Сергею выздоравливать и кликнула Кузю. Кивнув колдуну на прощание, она скрылась за дверью спальни.       Оставшись в одиночестве, Мончинский вяло разглядывал потолок. Голова бессовестно гудела, но от вновь нахлынувших мыслей это не ограждало, хоть и текли они неприятно, вяло и как-то рассеянно. Колдун в подробностях вспомнил события во дворе. Один из фрагментов никак не желал вставать на место в череде случайностей, и это было неожиданное и подозрительно своевременное появление его фамильяра. Дивы быстры, их скорость, например, в бою даже неуловима для человеческого глаза. Но мог ли мальчишка так быстро отыскать Мончинского в паутине дворов, во тьме проходной арки? Или же...       Дверь слабо скрипнула. Кузя неслышно появился в комнате и замер у дальней стены, опершись всем весом на одну ногу и спрятав руки в карманы. Глядел он уже привычно замкнуто, исподлобья.       — Евгения Алексеевна уехала, — сообщил он, еле двигая губами.       — Хорошо, — слабо кивнул Сергей.       — Вам нужно что-то сейчас?       — Нет. То есть да. Ты нужен, — Мончинский попытался принять более-менее полусидящее положение, чтобы хотя бы видеть лицо дива. — Садись.       Кузя, замерев на мгновение, удивленно взглянул на Сергея. Затем подошел и плюхнулся рядом на край кровати, где не так давно сидела чародейка.       — Спасибо тебе, что спас, — поблагодарил Сергей с легкой улыбкой. — И что не сожрал. Ни меня, ни тех негодяев.       Кузя пробормотал что-то неразборчивое. Сергей чуть склонил голову, пытаясь заглянуть фамильяру в глаза.       — Ты ничего мне не хочешь рассказать?       — Что? — мальчишка обернулся к хозяину, в глазах читался протест.       — Например, как именно ты меня нашел, — подсказал Мончинский с легким нажимом. Кузя пожал плечами.       — Вас били, Вам было больно, — пробурчал он куда-то в пространство.       — Вряд ли ты это почувствовал. Связь для такого еще не окрепла.       — У Вас кровь пошла.       — Действительно, — согласился Сергей. — Но дело ведь не только в ней, верно?       Кузя напряженно молчал. Мончинский вздохнул.       — Кузя, ты за мной шпионишь?       — Вовсе нет! — обиженно вскинулся мальчишка. — Вы разрешили погулять, вот я и гулял!       — Готов поспорить, что гуляешь ты каждый день. Вокруг здания Управления, — усмехнулся Сергей. По тому, что ответа вновь не последовало, он понял, что угадал.       — Расскажешь, почему?       В комнате вновь повисла напряженная, испуганная, тяжелая тишина. Сергей мысленно укорил себя, что так надавил на мальчишку. В конце концов, не так уж они и близки, да и, если разобраться, ничего наказуемого див не сделал. Колдун сам предоставил ему полную свободу.       — Кузя, — проговорил Сергей медленно и спокойно. — Это не приказ. Если ты не хочешь...       — Я не успел.       Мончинский удивленно замер, разглядывая напряженную спину фамильяра. Она словно понемногу заходилась мелкой, еле уловимой дрожью, пальцы в карманах зашевелились, наверняка сжимаясь в кулаки.       — Я не успел к нему, — повторил Кузя сдавленно. — Он был слишком далеко. Он был... Я почувствовал, как ему больно. Я... Я тут же в галку обратился и мчался, как мог. А потом... Потом его не стало. И меня как не стало. Было так пусто, так...       Кузин голос все сильнее дрожал, между словами появлялись длинные паузы. Связь пошла мелкой, чуть болезненной вибрацией, отдавая меткой и острой дробью по сердцу Сергея. Колдун подался вперед и услышал тихие, тщетно скрываемые всхлипы.       Прежде, чем успел подумать, Сергей протянул руку к диву.       — Иди сюда.       Кузя вскинул на Мончинского покрасневшие, влажные глаза. Он дышал через рот, редко и безуспешно с силой вдыхая успевшим отечь носом. Приоткрытые губы мальчишки чуть дрожали. Сергей с досадой подумал, что див сейчас развернется и сбежит, выставив между собой и залезшим ему под шкуру колдуном новую стену, толще и неприступнее предыдущей. Но мальчишка, поколебавшись, неожиданно нырнул в неловкие объятия колдуна и уткнулся лицом в его плечо.       — Я не был с ним, когда был нужен! — всхлипывал он, глуша надрывающийся голос о тело Мончинского. — Я его не спас! Хозяин умер из-за меня!       — Кузя, — Сергей, прикрыв глаза, мягко погладил трясущуюся мальчишескую спину. — Ты бы не помог ему, даже если бы был рядом. Даже Владимир не справился. Тебя бы тоже просто-напросто убили.       — Меня могли убить вместо него!       — Именно поэтому он тебя и не взял. Он уже терял тебя однажды, и точно бы не вынес этого снова.       — А мне как вынести?!       — Жить, — Мончинский чуть отстранил от себя дива, взяв его за плечи, и заглянул в красное и опухшее от слез лицо. — Думать о нем, помнить, продолжать его любить. И жить дальше. Постараться привыкнуть к миру без него. Это непросто, действительно. Но он бы этого хотел. И ему бы явно не понравилось то, что ты с собой творил. Он сам через такое прошел.       Кузя терпеливо выслушал мягкие наставления, явно еще не до конца воспринимая и понимая их. Какое-то время он глотал всхлипы, уводя взгляд от встречи с глазами Сергея, но в результате вновь метнулся к нему, обхватывая торс руками. Мончинский, промолчав, крепче прижал к себе мальчишку, позволив ему наконец разрыдаться.       Кузя плакал, и это было хорошо. Наконец-то чувства перестали, скапливаясь, как наводнение у плотины, пожирать его изнутри и бурным потоком выплеснулись наружу. Сергей понимал, что потом, когда все внутренние силы уйдут на вспышку эмоций, наступит блаженное опустошение, и на этой голой, выжженной почве можно будет аккуратно отстраивать заново. Права была Женя, что они с Кузей невероятно похожи. Они оба, потонув в пучине горя, взяли на себя вину и ответственность за гибель близких, оба позволили черной бездне в душе заслонить от себя всех и вся, и оба под этой тяжестью медленно себя разрушали.       Вот только Кузя, ревущий сейчас у колдуна на плече, действительно не был там и физически не мог спасти дорогого человека.       А он, Сергей, был.       И не спас.                     ***       Три месяца назад       Сергей проснулся от неуютного чувства простора. Тело, все еще сладко постанывающее каждой своей клеточкой, отчаянно требовало немедленно прикоснуться. Ладонь сама потянулась к месту потери и ожидаемо наткнулась на пустую, еще теплую простынь, невольно ее сжав. Недовольный, колдун сонно заерзал по постели, бурча под нос что-то, неясное даже себе, и нехотя открыл глаза.       Причина неудобства обнаружилась неподалеку, обнаженной античной статуей замершая у окна в лучах лунного света, сосредоточенная и серьезная. Ледяные глаза равнодушно смотрели в одну точку где-то на пустынной в такой час улице, руки привычно скрестились на груди. Мончинский, все еще обиженный за свой прерванный тайным бегством с постели сон, сердито залюбовался. Вот ведь, какой несносный! Какой занудный, какой старательный...       Какой великолепный.       — Почему не спите? — Владимир, разумеется, прекрасно чувствовавший скользящий по его телу взгляд, даже не обернулся. — Завтра сложный день, Вам нужны силы.       — Без тебя не могу, — пожаловался Сергей, отодвигаясь на «свой» край. — Поможешь?       Владимир еще пару мучительно долгих мгновений вглядывался в ночную тишь за стеклом, потом, глубоко вздохнув, мягко, по-звериному неслышно прошагал босыми ногами по комнате и улегся рядом на живот, обхватив руками подушку. Луна слабым контуром подсвечивала его светлые, чуть растрепанные волосы, атлетичную спину и крепкие бедра, придавая диву таинственный, призрачный облик и еще больше делая его силуэт словно высеченным из белоснежного мрамора.       Завороженный зрелищем Сергей медленно провел ладонью от макушки возлюбленного до ягодиц и, приблизившись, оставил на его плече долгий, трепетный поцелуй. Затем еще один, смелее и крепче, ближе к шее. И еще, и еще. Сонливость проходила, еще не тревожа разум, но уступая место разрастающемуся пылкому желанию прямо здесь и сейчас вылить на Владимира всю нежность Сергея, до последней капельки. Сладко дремавшая после чудесного вечера страсть вновь просыпалась и требовала своего.       Мончинский, распалившись, вскочил, оседлал бедра Владимира и, схватив его за бока, начал осыпать его спину, затылок и шею поцелуями-укусами разной силы. Одни ощущались легкими, дразнящими прикосновениями, другие оставляли розоватые следы. Неважно, к утру все еще десять раз успеет сойти. От соприкосновения их кожи вокруг становилось прекрасно, восхитительно горячо. Но див по-прежнему лежал неподвижно, и Сергею почудилось, что он сам сейчас похож на озорного щенка, беспечно и вседозволенно треплющего загривок мудрого, невозмутимого акелы.       Щенка все-таки наказали. Мончинский даже не понял, в какой момент Владимир под ним успел перевернуться и успокаивающе обнять колдуна. Но не тут-то было: теперь под раздачу грубоватой, наглой ласки попали кадык, ключицы и гладкая кожа под челюстью.       — Сергей Дмитриевич, — с легкой укоризной проворчал Владимир, запуская пальцы в шевелюру Сергея и крепко прижимая его голову к своей груди.       Мончинский, наконец, послушно затих, прижавшись к диву в ответ и прислушиваясь то ли к старой, но все еще слабо пробивающейся связи, то ли просто к настроению партнера. В их странной паре слова давно, еще со времен совместной службы, были мало востребованы. Колдун прекрасно ощущал, что Владимир тоже его любит — так, что хватит обогреть весь мир и Пустошь. Но сомнение и тревога, несмотря на маску покоя, ледяной змеей свернулись под сердцем и больно жалили, из-за чего главный див Петербургского Управления метался, не находя себе места. И это волнение гулким, зудящим беспокойством резонировало самому Сергею, непроизвольно топившему его в яростных приливах чувственности.       — Ты переживаешь, — прошептал Мончинский, костяшками гладя бледную кожу. — Предчувствие дурное?       — У дивов нет души. Интуиции тоже, — буднично напомнил Владимир.       — И мне не по себе, — заявил Сергей, прервав ласку. — И я, если хочешь знать, по-прежнему против.       — Не доверяете Его сиятельству? — с усмешкой спросил див, легко пощекотав шею Сергея невесомым поглаживанием.       — Ты прекрасно знаешь, кому я не доверяю.       Владимир терпеливо вздохнул.       — Сергей Дмитриевич, коней на переправе не меняют, — наставил он мягко, но с ощутимой строгостью. — К тому же у него за сорок лет службы в Москве практически ни одного нарекания.       — Зато за год у нас — хоть отбавляй, — Мончинский приподнялся и серьезно посмотрел на дива. — Владимир, он завидует тебе. Из-за этого может быть непредсказуем, и из-за этого меня не подпускает, чувствуя тебя. Это тебе не Сава, его конфетами и обоями в цветочек не подкупишь.       — Он беспрекословно выполняет Ваши приказы.       — Дело не в приказах, — Сергей выдохнул, остужая собственный пыл и перейдя на более мягкий тон. — Дело в связи. Уже два месяца, а она тонкая, слабая... никакая, понимаешь? Дунешь — и она рассыплется. Мы словно каждый сам по себе.       — До острова Рождественского мы с Вами тоже не были близки, — напомнил Владимир с легкой улыбкой. — Однако дело вышло весьма успешным.        — Он — далеко не ты, — колдун разочарованно покачал головой. — И это ты тоже отлично знаешь.       — Кто не рискует, Сергей Дмитриевич, тот не пьет шампанское, — заявил Владимир, невесомо шлепнув Сергея по голой коже ниже спины.       Мончинский усмехнулся. Общение с графом Авериным явно сильно обогатило словарь афоризмов Владимира.       — При Кузе такое не скажи. Его инфаркт хватит.       — Не скажу, — согласился див. — Тем более, его завтра с нами не будет.       Сергей пораженно замер.       — Как не будет?       — Его сиятельство оставляет его в городе, следить за делом взяточника. По их предположениям, ключевая сделка у Шатисова запланирована на завтра.       Сергей задумался. С одной стороны, в таком решении Аверина была своя логика. Кузя молодой и относительно слабый, возможно, в их завтрашнем предприятии он бы только мешал слаженной работе Главы Управления и его опытного служебного дива. А петербургские преступления действительно требовали внимания. Тем более, что мальчишка после дела в Академии заделался неплохим шпионом и охотно актерствовал в разных своих личинах, даже прежде ему неприятных. Но с другой — не нарочно ли граф отсылал своего фамильяра подальше?..       — Владимир, — Сергей выпрямился, сел на дива верхом и поймал в ладони его лицо, заставив смотреть себе в глаза. — Скажи честно — Гермес Аркадьевич уверен в своем плане?       Лицо Владимира напряженно застыло, возможно, в попытке сопротивляться колдовской силе Мончинского.       — Нет, — наконец признался див, нервно облизнув губы. — Но других вариантов нет. Привлекать остальное Управление нельзя — замешан может быть кто угодно.       Мончинский обреченно прикрыл глаза, отпуская Владимира. Прав. Опять предательски, обидно, тысячу раз прав.       — Когда все закончится, я тебя украду, — заявил Сергей, решительно ткнув пальцем в грудь возлюбленного. — Возьму самые большие серебряные наручники — с подкладом, чтоб не болело, — прикую к этой самой кровати и буду кормить и любить, пока ты не взмолишься о пощаде и не пообещаешь больше никогда — никогда в жизни, слышишь? — не ввязываться ни в одну сомнительную аферу. Запомнил?       — Угрожаете государственному имуществу, Сергей Дмитриевич, — опасно оскалился Владимир. — По возвращении придется Вас арестовать.       — Да пожалуйста. Только запри у себя в общежитии. Под личный контроль, как особо опасного.       — Я подумаю над этим, — пообещал Владимир.       Сергей, улыбнувшись, наклонился к его лицу.       — Я тебя люблю, — прошептал он на грани слышимого.       Ответного признания не было. Оно и не требовалось, никогда не требовалось. Потому что тонкие губы, с жаром накрывшие рот Мончинского, были красноречивее любых, даже самых поэтичных слов.