Утешение

      Девять месяцев назад       Аверин, открыв стеклянную дверцу горки, выставил на стол три пузатых снифтера и стеклянную бутылку с изящно изогнутыми плечами. Кузя неодобрительно покосился на блестевшую в сосуде янтарную жидкость, но спорить не стал, с хлопком откупорил деревянную пробку и по очереди налил хозяину, Сергею и, с молчаливого согласия графа, Владимиру.        Гермес Аркадьевич тут же, не чокаясь и не утруждаясь тостом, залпом опрокинул свой бокал. Мончинский, удивленно переглянувшись с Владимиром, последовал его примеру, отпив небольшой глоток. Алкоголь обжег рот и горло, однако неприятное ощущение быстро пропало, оставив во рту лёгкую терпкую горечь. —       — С прошедшим Рождеством вас, господа, — все же объявил Аверин и как-то тяжело взглянул на Сергея, отчего тот невольно поежился.       — А теперь, друзья мои, прошу меня простить, — граф обернулся к дивам и постарался ободряюще улыбнуться. — Но я хотел бы поговорить с господином Мончинским наедине. В качестве извинения могу предложить вам мясные закуски, которые наша заботливая Маргарита оставила для нас с вами на кухне.       Владимир понимающе кивнул и практически за шиворот уволок в кухню упирающегося мальчишку, которому явно не нравилось оставлять хозяина с выпивкой без своего персонального присмотра. Когда дивы скрылись, Аверин вновь вперил взгляд в Мончинского.       — Хороший коньяк, — промямлил молодой колдун, желая спугнуть повисшее напряжение и надеясь, что не сморозил глупость. Его познания в области крепкого спиртного были накоплены еще в студенчестве и ограничились дешевыми, воняющими спиртом шотами в московских рюмочных, лояльных к нежному возрасту гостей.       Аверин, однако, кивнул.       — "Николай Шустов" тридцатого года, — сообщил он, не сводя глаз с Мончинского. — Подарок Виктора на Рождество. Вы пейте, Сергей. А потом у меня есть к Вам пара вопросов.       — Как у следователя? — неуклюже пошутил Мончинский.       — Как у графа Аверина и Вашего друга, — невозмутимо отозвался Гермес Аркадьевич. — А если быть прямолинейным, то я надеюсь, что Вы все-таки поделитесь со мной тем, что у Вас произошло с Любавой.       Сергей сконфуженно опустил взгляд, слепо уставившись на свои сжимающие бокал пальцы сквозь искажающую их бурую жидкость. Хоть он и понимал неизбежность подобного разговора и заверял себя, что готов к нему, вопрос Аверина все равно воспринимался среди рождественской праздности внезапным раскатом грома.       — Ничего не произошло, Ваше сиятельство. Мы просто поторопились, а теперь осознали свою ошибку.       — Эту версию я уже слышал от племянницы, — невесело усмехнулся граф. — Когда она, отвечая за Ваше отсутствие за праздничным столом, заявила, что передумала и свадьбы не будет. Бабушке пришлось вызвать врача. Василю бы тоже понадобилось, кабы не ликёр и сигареты.       — Я приношу свои извинения, - неловко пробормотал Мончинский.       Аверин вздохнул, прикрыв глаза, и вновь пригубил коньяк. —       Сергей, не думайте, что я собираюсь Вас обвинять или, не дай Бог, шпионю в пользу Василя. Этот разговор останется сугубо между нами. Я лишь хочу разобраться в ситуации и, если это в моих силах, подсказать или помочь Вам. Вы оба мне не чужие.       Неподдельное беспокойство в голосе старшего товарища немного успокоило Мончинского. Взяв себя в руки, он продолжил разговор уже смелее.        — Я благодарен Вам, Гермес Аркадьевич, правда. Но другой версии попросту не существует. Этот брак смотрелся бы мезальянсом. Она — графиня и дочь магната, фактически самая завидная невеста Петербурга. А я — простой колдун на государственной службе. Люба достойна куда лучшей партии и непременно ее встретит, я не сомневаюсь.       — Расторжение помолвки — действительно её инициатива? — уточнил Аверин, автоматически сложив руки перед собой, словно он и впрямь вёл допрос. Сергея это задело.       — Гермес Аркадьевич, я не подлец, — обиженно заявил он, предварительно осушив бокал до дна. — Если бы Люба сама не пожелала, я бы никогда в жизни не посмел взять своё слово назад. И сделал бы все от меня зависящее, чтобы она была счастлива.       — Но и пытаться вернуть её Вы не станете, верно? — допытывался граф. — Разве это похоже на настоящую любовь?        Сергей промолчал, повинно опустив голову. Любава была замечательной, настоящим подарком судьбы —красивая, блестяще образованная, добрая, искренняя и семейная. Однако это все было аргументами разума и совести. Сердце колдуна, когда дурацкий, заранее обреченный на провал порыв остепениться и выбросить из головы несбыточные мечты схлынул, упорно видело в ней близкую подругу или даже сестру. Врать себе было бы бессмысленно. Аверину — тем более.        — Сергей, в Вашем сердце другая?        Мончинский пораженно вскинулся.        — С чего Вы взяли?        — С того, друг мой, что я холост, а не невинен, — с усмешкой пояснил Гермес Аркадьевич. — Так я прав?        Почти.        Сергей нервно сжал губы и до лёгкой боли их прикусил, одновременно испытывая и желание зацепиться за эту версию, и отторжение неуютной, тянущей предстоящей лжи. Хотелось открыть, наконец, душу и исповедаться хотя бы Аверину. Он мудр и благороден, с ним тайна Сергея будет в безоговорочной сохранности. Однако как быстро граф, зная неё, сам от Мончинского отвернется?..       Гермес Аркадьевич, понаблюдав за муками на лице молодого колдуна, чуть подался вперёд, наклоняясь к нему через стол.       — Другой? — спросил он, понизив голос.        Внутри у Сергея словно проломилась и пошла длинной трещиной толстая, сковавшая душу скорлупа, неся одновременно боль и облегчение. Проглотив внезапно подступивший к горлу ком, он еле заметно кивнул.        Аверин со вздохом откинулся обратно.       — Это многое объясняет, — констатировал он. Заметив спустя минуту, как стушевался после этих слов Мончинский, граф примирительно заговорил, вновь наполняя бокалы.             — Сергей, если Вас беспокоит мое к Вам отношение, то будьте спокойны — оно не изменится. Я не считаю любовь к кому бы то ни было пороком и не стану читать Вам проповеди о содомии. Я прекрасно понимаю, что Вам и без того нелегко. Отношения между двумя мужчинами в нашем обществе, мягко говоря, непросты.       Сергей печально усмехнулся.        — Увы, с этим мужчиной отношения были бы непросты вдвойне.        — Ваши чувства безответны? — сострадающе поинтересовался Гермес Аркадьевич.        — Я не знаю, — признался Мончинский.             Аверин понимающе кивнул.       — Я не уверен, имею ли право давать советы в подобной ситуации. Но хочу, Сережа, чтобы Вы знали — двери этого дома для Вас всегда открыты.       — Спасибо Вам, — искренне поблагодарил Сергей, получив в ответ участливую улыбку из-за бокала. Однако беседа по душам, от медленно расходящегося по телу опьянения становящаяся все более доверительной, что-то разбередила в сердце Мончинского. Теперь оно, чувствуя принятие и готовность прийти на помощь, жаждало хотя бы мизерной подсказки.             — И все-таки, Гермес Аркадьевич, как бы Вы поступили на моем месте?       Аверин задумался, устремив взгляд в окно. Там, в бледном свете садовых фонарей, кружилась в причудливом танце мягко поблескивающие снежные хлопья.        — Я бы, пожалуй, попытал счастья и признался, — граф с лёгкой беззлобной усмешкой повернулся к Мончинскому. — Скажу Вам честно, до недавнего времени я вообще легкомысленно относился к привязанностям в своей жизни. Речь не только о романтике — я в принципе отвергал очень многие связи и немало времени потерял, глуша их и ища к ним опровержение. Однако нежданно и непрошено у меня появился вот этот вечный двигатель, — Гермес Аркадьевич глазами показал в сторону кухни. Сергей светло улыбнулся, растроганный догадкой, кто же скрывается за таким определением.       — При всех его причудах, он — сама непосредственность, — продолжил Аверин. — Он меня научил, что о том, что копится внутри, можно и нужно говорить. Теперь у меня снова есть семья — брат, племянники... и практически сын, как бы странно это ни было. Поэтому, с моим сегодняшним опытом, я бы дерзнул. Возможность встретить отказ, Сережа, даже великая, ничто по сравнению с шансом получить взаимность. В крайнем случае, разбитое сердце заживает.        Сергей с благодарностью взглянул на графа.       — Вы правда на меня не сердитесь? За Любаву, — уточнил он на всякий случай.        — Я? — поднял брови Гермес Аркадьевич. — Разумеется, нет. Это ваша жизнь и ваше решение. Я лишь хотел убедиться, что не случилось никаких недопониманий или чего-то более страшного. Да и честно говоря, убитой горем Любава не выглядела. Возможно, действительно к лучшему, что этот брак не состоялся.        Внезапно граф замолчал, прислушиваясь к себе, и обернулся к кухне.       — Кузя? — позвал он встревоженно.        В дверной проем выглянула недовольная пестрая голова.             — Гермес Аркадьевич, а можно мы другого Главного дива выберем? Этот ничего не понимает!             — Иди сюда, — успокоившись, с интересом велел Аверин. — И объясни, будь добр, что такого важного не понимает Владимир, что ты его хочешь с должности сместить.       — Так сути! — возмущенно воскликнул мальчишка, покорно встав перед хозяином. — Я ему объясняю — когда мы разрешим и остальным дивам раскрасить общежитие, то каждому будет можно красить свою комнату в такой цвет и узор, как ему захочется. Это ведь награда!       — Ваше сиятельство, — возразил Владимир, тенью прокравшийся следом за Кузей и словно выросший рядом с ним, показательно обнажив края клыков. Кузя предусмотрительно шагнул поближе к колдунам.       — Я считаю, что было бы несуразно превращать казенное здание в балаган. Поэтому как минимум каждая секция должна быть оформлена в едином стиле, который следует закрепить внутренним распорядком.        — Вот видите! — Кузя расстроенно ткнул пальцем в старшего. — Какая же это получится награда, если каждому указывать, что делать? Савелий, вон, обои с розами наклеил, а вы живете рядом. Тоже комнату в цветочек хочешь?        — Если того будут требовать правила, — самоотверженно подтвердил Владимир.       Сергей против воли улыбнулся, представив своего сурового бывшего напарника в окружении пышных безвкусных роз, да еще и облаченного в излюбленную дерзкую футболку с угрозой мышам и полосатые штаны. Представил и тут же прогнал видение, ощутив, как метнулись по шее и затылку легкие мурашки от разлившийся внутри щемящей нежности.        Господи, это было бы самое прекрасное зрелище, которое только может существовать.             Аверин рассмеялся.             — Несомненно, друзья мои, это у нас сейчас первейшая проблема. Обязательно ею займемся сразу после праздников, — жестом пригласив дивов вновь составить колдунам компанию, Аверин вновь обратился к Мончинскому. — В молодости, Сергей, этому редко придаешь значение, но вокруг множество людей, которым Вы дороги и кто желает Вам добра. Как бы ни были важны любовь и брак, семья зачастую ими не ограничивается. Моя — так уж точно.              ***       — Сударь, Вы позволите присесть рядом с Вами?       Мончинский удивленно поднял глаза. Обычно сослуживцы не стремились составить ему компанию за обедом: возрастные колдуны все еще не могли простить молодому коллеге открытую дружбу с Владимиром, а ровесников в отделе у Сергея не было. Поэтому, если с Женей им случалось разминуться, ел Мончинский, как правило, в одиночестве.       Сейчас же рядом с ним, держа в руках поднос с тарелками, стоял незнакомый ему худой молодой человек. На его тонких губах играла легкая улыбка. Неужели Сергей настолько задумался, механически пережевывая безвкусную еду, что пропустил его появление? Или это неожиданный собеседник подкрался, словно тень?        — Простите?       — Что Вы, это мне нужно извиниться, — незнакомец сокрушенно вздохнул и, пристроив поднос на противоположный от Сергея край стола, изящным движением кисти обвел переполненное голодными служащими помещение буфета. — Мне совестно прерывать Ваше уединение, но сегодня настоящий аншлаг. Не будете ли Вы возражать, если я составлю Вам компанию?       — Нет, конечно, присаживайтесь, — Мончинский спешно сдвинул свою посуду, стараясь занять поменьше места. Молодой человек остановил его мягким жестом и присел напротив, чинно расположившись и принявшись за трапезу.       Пока незнакомец ел, Сергей получил возможность рассмотреть его получше. Мужчина был высок и до того строен, что казался хрупким. Аккуратно заправленные за уши мышино-русые волосы длиной доходили ему до подбородка и еще более вытягивали и без того острое, скуластое бледное лицо. Изящество движений и тонкие кисти рук с длинными белыми пальцами выдавали в незнакомце аристократа. Даже костюм его был необычен для трудовых будней — рубашка, поддетая под довольно старомодный жилет, отличалась изысканным кроем и, судя по красивому переливу белых рукавов на свету, была сшита из хорошего шелка. Мончинскому показалось, что стоит добавить к образу незнакомца жабо и пару кружевных манжет, и он бы вообразил, что перед ним сидит образцовый дворянин рубежа двух прошедших столетий, изнуренный балами, светскими раутами и туберкулезом.       Заметив изучающий взгляд Сергея, мужчина отложил приборы и улыбнулся.       — А знаете, Сергей Дмитриевич, я премного благодарен сегодняшнему столпотворению. Я и без того планировал так или иначе искать с Вами знакомства, теперь могу считать, что нас свела сама судьба.       Мончинский вздрогнул. Откуда этому типу известно его имя?       — Не думаю, что имею честь Вас знать.       — Боже, вновь приношу Вам извинения, волнение на новом месте напрочь лишило меня манер, — незнакомец в запоздалом приветствии легко склонил голову. — Чернозеров, Модест Евгеньевич. Колдун. Барон.       Колдун...       Мончинский не удивился бы появлению нового сотрудника, если бы не провел все утро над ворохом внутренних документов следственного отдела и не был уверен, что ни в одном из них фамилия барона Чернозерова не мелькала. Неужели в списки закралась ошибка? Это сколько же бумаг придется переписать?       — Вы недавно у нас, Ваше благородие?       — Прошу Вас, друг мой, Модест, — Чернезеров заговорщески улыбнулся Сергею. — И в ответ ожидаю, с Вашего одобрения, права звать и Вас лишь по имени. Оставим громоздкие титулы и отчества лысеющим старейшинам. Да, действительно, я здесь недавно. Если быть точнее, лишь сегодня ночью сошел с самолета из Омска.       Мончинский отхлебнул чай, мысленно велев себе успокоиться. Возможно, приказ о назначении барона на службу еще не был составлен.       — Откуда Вам, Модест, известно мое имя?       Лисья ухмылка исказила лицо Чернозерова.       — Язык, любезный Сергей, до Киева доведет, — изрек он философски. — Или, как минимум, из чародейского отдела в следственный. Да-да, не удивляйтесь, — без заминки продолжил Модест в ответ на недоуменный взгляд Сергея. — Мои физические данные, как Вы, думаю, успели заметить, отнюдь не позволяют мне строить карьеру боевого колдуна. Я специализируюсь на колдовских артефактах — приборах определения уровня, талисманах владения и прочих наших профессиональных безделушках. Занимаюсь их изготовлением и контролем. На сей должности, увы, скорее вторым, чем первым, — Модест вздохнул. — Вот так случается, друг мой. Из князей — в грязь. Из ученых — в производственные контролеры. Маленькая человеческая трагедия. Не сочтите за хвастовство, Сергей, но я подавал большие надежды в Омском Управлении, куда более склонном к науке. А в будущем человек моего склада ума и при дворе бы не затерялся.       Модест вновь приветливо улыбнулся, но улыбка эта отчего-то показалась Сергею фальшивой, как гримаса карнавальной маски Арлекина, и отдавала неживым холодом.       — И что же привело успешного столичного артефактора в Петербург?       Чернозеров пожал плечами.       — Как ни прозаично, сыновий долг. Я, видите ли, Сергей, имел неосторожность родиться поздним и единственным чадом моих дорогих родителей. Батюшка с матушкой скоро состарились и истребовали меня домой, стоило мне только закрепиться в Омске, ибо каждый новый день теперь мнится им последним. А в случае, если не соглашусь скрасить их последние часы, грозились лишить меня наследства и пустить по миру. Перспектива, мягко говоря, не завидная, верно ведь?        Сергей прекрасно понимал, что взгляды внезапного собеседника никак не должны его касаться, и все же ему пришлось подавлять закипающее негодование. Кощунственная речь нового знакомого на мгновение воскресила в памяти давно пережитое, но все еще временами тупой иглой коловшее душу оцепенение от страшных слов, когда-то прозвучавших из рыдающей материным голосом телефонной трубки в доме Меньшова.       — Я считаю, что остаться сиротой — в любом возрасте, — куда страшнее, — заявил Мончинский, уткнувшись в свою тарелку. Барон устремил на него загадочный, изучающий взгляд.       — Вы благородный человек, Сергей, — заявил он наконец. — Таких, как Вы, сейчас редко встретишь. И усовестили Вы меня весьма справедливо, я действительно порою бываю слишком черств к своим старикам. Уверен, в Вашем обществе мое сердце растает.       — Буду рад оказаться полезным, — буркнул Мончинский, показывая нежелание продолжать разговор. Чернозеров, однако, намек проигнорировал.       — А Вы, Сергей? Я, признаться, наслышан о Вас. Весьма громкое дело князя Рождественского, пост Главного придворного колдуна, хоть и временный, высшая категория в возрасте даже менее тридцати... У вас просто блестящий старт. Если не секрет, чем Вы в данный момент занимаетесь?       — Не секрет. Перебираю бумаги.       Брови барона театрально взметнулись вверх.       — Как? С Вашими-то талантами? Насколько же богата сия контора на молодые дарования, если так бессовестно хоронит Ваши способности?       — Это исключительно мое желание, — отрезал Сергей. — Мне была необходима смена деятельности.       Модест с сочувствующим видом закивал.       — Понимаю Вас. Наша служба и опасна, и трудна, немудрено и перегореть, особенно с такой бурной карьерой, как у Вас. Однако, — Чернозеров задумчиво отпил чай. — Есть в этом и свои преимущества, не так ли? Например, в кои-то веки Вы свободны от этого утомительного бремени в виде казенного черта. Можете расслабиться без его тлетворного влияния и опасности быть сожранным.       — Могу я поинтересоваться, Модест, зачем Вы искали знакомства со мной? — Мончинский вскинул глаза на барона. Беседа с каждой минутой нравилась ему все меньше.       — В корыстных целях, естественно, — Модест невозмутимо вернулся к трапезе, не прекращая говорить. — Мечтая заиметь в Вашем лице себе друга и приятеля. Бесспорно, общество милых дам мне льстит, однако даже оно не заменит мужской беседы, доброй и обстоятельной. А узнать, что среди колдунов Вы практически единственный мой ровесник, было уже несложно. Поэтому, если соскучитесь, ищите меня среди чародеев.       — Непременно, — пообещал Сергей и зацепил взглядом движение, начавшееся на другом конце буфета. Из-за одного из столов поднимался, вытирая салфеткой пышные седеющие усы, Леднев. Мысленно Мончинский ухватился за исполняющего обязанности Главы, как утопающий за соломинку.       — Прошу прощения, Модест, но я должен Вас покинуть, — спешно извинился он, собирая посуду с остатками незаконченного обеда, остывшего и потерявшего последний вкус. — Боюсь разминуться с начальством. Очень срочно нужны подписи на нескольких документах.       — Не стоит извинений, друг мой, —снисходительно улыбаясь, ответил Чернозеров и с сожалением взболтнул в кружке остатки чая. — Однако, я был бы весьма счастлив продолжить наше столь интересное знакомство. Могу я пригласить Вас выпить со мной что-нибудь более изысканное и приятное, чем это сомнительное питие? Допустим, сегодня вечером?       — Вынужден отказаться, — спешно выпалил Сергей. — Вечерами у меня тренировки с моим дивом.       — Неужели эти изверги все-таки привязали к Вам черта? — вновь удивился барон.       — Нет. Я тренируюсь с фамильяром.       — Держите форму? Похвально, похвально, — Чернозеров отставил чашку в сторону и с улыбкой взглянул на колдуна. — В таком случае, желаю Вам удачи, Сергей. Благодарю Вас за компанию и надеюсь свидеться с Вами как можно скорее.       Сергей кивнул и, торопливо попрощавшись, отправился догонять уже покинувшего буфет Леднева. Колдун слукавил, ссылаясь на срочные документы — по крайней мере, пятнадцать минут до конца перерыва погоды, естественно, не сделали бы. Но от общества барона страшно хотелось поскорее избавиться и, по возможности, избегать его в дальнейшем. Чернозеров доверия не вызывал и даже отталкивал, несмотря на внешнее дружелюбие. Многословие нового артефактора действовало Сергею на нервы навязчивым ощущением обмана, словно балаганный фокусник ловко тасовал перед ним колоду с загаданной картой.        Однако это, возможно, было лишь обманчивое первое впечатление. Он, Мончинский, вполне мог за месяцы скорби одичать и теперь начать воображать угрозу в каждом встречном. Поэтому взбудораженные инстинкты, всю беседу вопившие о скрытой опасности, Мончинский постарался рационально списать на надвигающуюся паранойю.       Как и не особо ясное, но непроходящее, комариным писком преследующее чувство, словно лицо Модеста Чернозерова было ему знакомо.