Утешение

      Наталья Петровна после инцидента с Кузей больше в доме не появлялась, поэтому, готовясь к долгожданной встрече, уборку колдун и див провернули собственными силами, пожертвовав одной из вечерних тренировок. Кузя, хоть и оказался расторопным и ценным помощником, не давал Сергею заскучать, подстраивая ему маленькие шалости — то запустив в его сторону самолетик, сложенный из определенного на выброс чернового листка, то «нечаянно» обдав колдуна мелкими брызгами с мокрой ладони. Мончинский и сам от души веселился, словно окунувшись в детство и отвечая диву беззлобными проказами.       Несмотря на хорошее настроение, домашние хлопоты с таким подходом потребовали куда больше сил и времени, чем могли бы. Закончив их и приведя себя в относительный порядок, Мончинский, поддавшись объявшей тело довольной усталости, вольготно развалился на диване в гостиной. Кузя устроился у его ног, улегшись на живот прямо на полу и подмяв под себя диванную подушку.       Псевдокриминальная передача, которую они выбрали для просмотра, быстро наскучила обоим — преступник был разоблачен опытными в сыске зрителями за первые пять минут выпуска. Теперь див мирно дремал, улегшись на облюбованную подушку щекой. Сергей, тоже начиная зевать под рассказ невыразительного закадрового голоса, невольно засмотрелся на распластавшегося мальчишку.       «Значит, я красивый?»       Залюбовавшись умиротворенным лицом дива, Мончинский неожиданно для себя открыл, что Кузя действительно был красив. Причем не кричащей красотой взорвавшегося разноцветного фейерверка, как Сергей думал до этого. Колдуну показалось, что за прошедшее со дня трагедии время мальчишка повзрослел. Теперь див притягивал взгляд свежей, постепенно обретающей твердость прелестью юноши на пороге мужества. Детские щеки, пропавшие еще в траурную голодовку, теперь сменились выразительными скулами.       В профиле Кузи, в благородной остроте носа и подбородка Сергей угадал аверинские семейные черты. Мончинский от всего сердца пожелал, чтобы хотя бы часть их сохранилась в облике мальчишки навсегда, догадываясь, как дороги ему любые воспоминания о самом близком из хозяев. Интересно, а станет ли Кузя со временем походить на него, на Сергея?       А был ли он похож, хоть немного?..       Видение Владимира, воскрешенное перед глазами, откликнулось в сердце тягучей, теплой печалью. Естественно, он предпочитал держать дистанцию с доставшимися ему колдунами — особенно после того, как было установлено правило о ежегодной смене дива. Непросто подпустить к себе кого-то, даже самого того достойного, когда знаешь, что очень скоро его придется отпустить. Но ведь они с Сергеем так и не расстались по-настоящему? Даже более того — их роман случился уже после того, как Владимира передали Аверину. Хоть они и обсуждали это в свое время, Сергея до сих пор временами тревожила мысль, а действительно ли чувства к нему принадлежали Владимиру, а не были отраженными увековеченной внутренним ошейником связью любовью самого Мончинского.       Сергей вновь взглянул на фамильяра. Общий язык они, будто бы, нашли, и теперь связь крепла с каждым днем и становилась все чувствительнее и отзывчивее. Что, интересно, Кузя испытывает сейчас к нему? Сможет ли Мончинский хоть немного приглушить тоску дива по Гермесу Аркадьевичу? Сумеет ли мальчишка унять его, Сергея, боль по Владимиру?       И должен ли? Что, если так действительно случится?       Испугавшись внезапно возникнувшей мысли, Мончинский спешно смахнул породившую наваждение сонливость. Морок растаял, и колдун ясно ощутил скачущие на зыбкой границе сознания веселые икорки. Их происхождение не вызывало сомнений.       Сергей с усмешкой свесил ногу с дивана и большим пальцем пощекотал нагло уставившуюся на него пятку в ярко-голубом носке. Та ожидаемо дернулась.       — Притворяешься же, — беззлобно пожурил колдун.       — Угум, — сонно пробурчали в ответ.       — А зачем?       Кузя нехотя перекатился на спину, соизволив приоткрыть лишь зеленый глаз — точно так, как делал обычно в кошачьем облике.       — Нравится, когда Вы думаете. Особенно — о хорошем, — признался он, растянув губы в ленивой улыбке. Связь словно нежно окатила Сергея теплой волной. — О чем Вы думали, колдун Сергей?       — О колбасе и зефире, — шутливо соврал Мончинский.       Кузя беззвучно хохотнул.       — Странный Вы.       — Ну а ты о чем?       Голубой глаз все-таки тоже открылся, и мальчишка долго мерил колдуна неопределенным, медленным взглядом.       — О том, как счастлив, что у меня есть семья. Снова, — без прикрас признался он, заставив сердце Сергея отчего-то быстро и волнительно забиться.       Трепетное напряжение разорвал телефонный звонок, раздавшийся из прихожей. Кузя подорвался с места, вспомнив об излюбленной когда-то обязанности в графском доме.       — Подожди, я сам! — остановил его Мончинский, поднимаясь. Встретив недоуменный и разочарованный взгляд дива, он добавил. — Я догадываюсь, кто это.       Колдун не ошибся.       — Сережа! — обеспокоенно позвал в трубке родной голос и уточнил, словно Мончинский мог его не узнать. — Сереженька, слышишь меня? Это мама!       — Привет, мам, — тепло улыбнулся Сергей.       — Сережа, у тебя все хорошо? Наталья прислала телеграмму, это какой-то ужас! Что за мальчик у нас дома? Почему он... — Елена Николаевна прервалась на полуслове, явно смущаясь уточнять детали. Мончинский рассмеялся.       — Мам, не волнуйся. Это не мальчик, это Кузя. Он див, теперь живет у нас, в комнате Владимира.       — Див? Ну слава Богу, — облегченно выдохнула мать и тут же встревоженно добавила. — А Володя? Он больше не придет? Вы что, поссорились?       Веселье Сергея развеялось.       — Нет, мам. Я... потом тебе расскажу, — спасовал он. Елена Николаевна, к счатью, успокоилась, видимо, списав все недосказанности на служебные тайны.       — Ладно, как скажешь, — согласилась она. — Но Сережа, нужно что-то придумать. Наталья может поднять шум, нам нужно иметь версию на всякий случай.       Сергей вновь улыбнулся. Имея сына-следователя, Елена Мончинская и сама понемногу перенимала специфику колдовских отношений. По крайней мере, о необходимости держать дива в относительнеой тайне была в курсе.       — Я сказал Наталье Петровне, что Кузя — мой двоюродный брат, но, похоже, она не поверила.       В трубке повисло задумчивое молчание.       — А ведь у тебя действительно он есть, и возраст у него примерно тот, что Наталья описала. Только зовут его не Кузя, а Ника. Это сын папиного брата, дяди Олега.        Сергей рассмеялся. Если хочешь успешно соврать — имей почву из реальных фактов. Это правило работало и с дивами, и с людьми.       — Мы попробуем это использовать, — пообещал он. — Как твой отдых? Уже все собрала в дорогу?       — Да я уже третий день на чемоданах, — сокрушенно призналась мать. — Тут все просто чудесное — климат, природа, общество приятное. Но я уже домой хочу! Соскучилась по тебе.       — Я по тебе тоже, — ответил Сергей. Проговорив еще пару минут о пустяках и долго, со множеством нежных признаний и строгих наставлений распрощавшись, колдун вернулся в гостиную.       — Все в порядке? — поинтересовался Кузя, снова сидящий на полу, обхватив колени руками.       — Да, все хорошо, — откликнулся колдун. — Но теперь, если спросит кто-то из соседей или других не-колдунов, ты — Николай Мончинский.       Кузя, догадавшись о природе легенды, оскалился своей фименной дерзкой улыбкой.       — Как скажешь, братишка, — согласился он и тут же со смехом отпрянул, уворачиваясь от возмущенного тычка.              ***       Кузя, довольный как слон, подал Мончинскому пальто, мурлыча под нос лиричную музыкальную тему главной героини.       — Тебе так понравилось? — спросил Сергей, застегивая пуговицы и наблюдая за пляшущими в глазах дива озорными огоньками.       — Еще бы! — радостно выпалил див. — А Вам, колдун Сергей?       Мончинский усмехнулся.       — Да, было занятно.       Мультфильм, подсказанный Любавой, действительно пришелся как нельзя кстати. Весь сеанс Кузя как завороженный не отрывал глаз от экрана, на напряженных моментах крепко сжимая подлокотники и будто даже не замечая пристроенной рядом руки Сергея.       История была довольно интересной, хоть и наивной донельзя: китайская девушка-колдунья, отчаявшись выйти замуж, сбежала в армию вместо престарелого отца. Вернуть ее отправился забавный красный дракончик — женский фамильяр, страдающий от унижений даже от пузатых предков-привидений и, пользуясь тем, что эти самые предки неживые и слова их не подкреплены силой крови, проигнорировавший приказ сообщить о побеге старшему, мужскому фамильяру. Отправился, да так и остался прикрывать переодевшуюся мужчиной нерадивую хозяйку в компании слабенького зверодива, принятого суеверной бабкой героини за обыкновенного сверчка и оттого обязанного якобы приносить удачу.        Сеанс, конечно, рассчитывался для детей, поэтому время было еще не позднее, хотя на улице уже успело стемнеть. Впереди был еще целый свободный вечер, и Мончинский, вдохнув похолодавший воздух, почувствовал острое нежелание его так рано завершать, поэтому с улыбкой предложил мальчишке перекусить пирожными с горячим кофе в присоседившемся к кинотеатру уличном кафе, освещенном яркими гирляндами. Кузя, естественно, не отказался.       — О чем задумался? — поинтересовался Сергей, заметив, что див, поддевая ложкой венчающую его десерт клубнику, как-то немного сник. Кузя поднял взгляд на колдуна и виновато улыбнулся.       — Просто подумал написать Вере про мультик. Ей наверное, было бы интересно, он же про колдунью. А потом понял, что она бы, скорее всего, расстроилась, — див невесело покачал головой. — Колдуньям же все еще практически ничего нельзя — ни в армию, ни дивами владеть. Им пока героинями не стать и награду не получить, как та девушка. Она же придуманная.       — Ну, не совсем придуманная, — загадочно произнес Сергей. — Хуа Мулань, возможно, жила на самом деле. В Китае есть целая поэма о ней, куча книг и театральных пьес.       — Правда? — Кузины глаза загорелись интересом. — И ее правда наградил император? И все ей поклонились?       Мончинский замялся, укорив себя, что неосторожно распалил восторг мальчишки, а теперь сам же вынужден был его огорчить.       — Боюсь, что нет. То есть, по некоторым версиям, она действительно была у императора, получила награду и вернулась домой. Но самые старые стихи о Хуа Мулань заканчиваются, когда сослуживцы узнают, что она женщина.       — А как Вы думаете, что с ней стало? — с надеждой взглянул на колдуна Кузя.       Мончинский покачал головой.       — Боюсь, если такая девушка действительно существовала, то ее казнили, как ведьму.       Мальчишка вновь разочарованно вернулся к пирожному.       — А фамильяр? — спросил он понуро. — Его отправили в Пустошь, да?       — Не думаю, что он вообще был. Это уже, скорее, просто фантазия сценаристов. Вряд ли див по собственной воле пошел бы на войну, тем более — не за прямым хозяином.       — А я бы пошел, — неожиданно заявил Кузя, легонько стукнув ложкой о тарелку. — Если колдун мне нравится.       Мончинский улыбнулся.       — Гермес Аркадьевич бы тобой гордился.       Мальчишка с ответной улыбкой кивнул.       — А я ведь не только про него. Я бы и за Вами пошел.       Мончинский удивленно поднял взгляд и столкнулся с беззлобным прищуром разноцветных глаз. Под теплым, чуть насмешливым взором Кузи щеки и шея предательски заалели.       — Я... польщен, Кузя. Спасибо, — пробормотал колдун, смущенно уставившись на свой десерт. Див тихо смешливо фыркнул.       — Сергей! Надо, же, вот так встреча!       Вот уж кого он сейчас точно не хотел видеть.       Мончинский напрягся и устремил взгляд в направлении голоса, надеясь, что обознался. Но, к сожалению, к их столику быстрым шагом действительно направлялась облаченная в приталенное серое пальто и невысокий цилиндр долговязая фигура.       — Добрый вечер, Модест, — Сергей приветственно кивнул, старательно пряча раздражение.       После разговора в буфете между ним и Чернозеровым таких длинных бесед не случалось, однако барон, словно действительно посчитав цель подружиться с Мончинским достигнутой, неведомым образом все время оказывался рядом. Причем делал это так естественно и случайно, что укорить его в навязчивости не получилось бы при всем желании — с улыбкой здоровался в коридоре, перекидывался парой слов у парадной, прибывая минуту в минуту с Сергеем, имел необходимость навестить Леднева в те же часы, что и он... Мончинскому стоило большого труда призвать себя к спокойствию и не начать, как напуганная излишним вниманием барышня, прятаться по углам.       — И Вам, дорогой друг, и Вам, доброго вечера и приятного аппетита. Вы позволите? — развернув стоящий у пустующего рядом столика стул, Модест опустился рядом и, сняв головной убор, облокотился на столешницу. — Предположу, что Вы также, как и я, только что покинули сеанс этого занимательного мультфильма. Не сочтете за трудность обменяться впечатлениями? Я был бы весьма рад.       — Разве кино — не слишком плебейское развлечение для Вас? — с подозрением уточнил Мончинский. Чернозеров закивал, картинно приложив раскрытую ладонь к груди.       — Ваша правда, Сергей, однако что же остается нам, несчастным эстетам? Петербург, к огромнейшему сожалению, перестал быть культурной столицей в тот же момент, что и государственной. В театр стыдно даже прийти, на сцене — сплошная пошлость, бездари и куртизанки! Вот и приходится, дабы окончательно не покрыться плесенью в наших пыльных кабинетах, устраивать себе такие экскурсы в примитивную культуру масс.       Барон прервался, подзывая разыскивающего его глазами по террасе официанта, принял у него чашку кофе и пригубил напиток.       — Однако сегодняшняя картина, признаться честно, была не так уж и безнадежна, по моему мнению, — продолжил он, вновь обратившись к Сергею. — Мне даже понравилось. Правда, ровно до того момента, как несчастную разоблачили. Поведение капитана просто возмутительно — посметь угрожать мечом своей возлюбленной, а затем бросить ее замерзать в горах! Разве это — настоящий рыцарь? Вам ведь тоже не пришелся по душе этот поступок, верно, Сергей?       — У него не было выбора, — неохотно возразил Мончинский. — Девушка нарушила закон, а он сохранил ей жизнь.       — Выбор, друг мой, есть всегда и у каждого, — решительно заявил барон, со звоном поставив чашку на блюдце, и призадумался, приложив палец к подбородку. — Причинять боль дорогому человеку во имя всеобщего блага или какой-то весьма абстрактной великой цели — разве это не есть самое настоящее предательство?       Сергей, собрав волю в кулак, едва сумел сохранить невозмутимое лицо. Так же легко и невзначай, как возникал поблизости, барон Чернозеров каким-то неведомым образом уже не в первый раз мимолетной фразой задевал самые болезненные места на сердце колдуна и с неизменно приветливой улыбкой на них давил. Это, впрочем, тоже казалось невозможным и надуманным — знать хоть что-то такое личное о Сергее Модест Евгеньевич просто не имел возможности.       К счастью, барон, словно его вопрос был риторическим, уже переключился на другую мысль.       — Хотя, возможно, в этом и кроется проблема — в том, что она девушка, а полюбил-то он ее, очевидно, считая обычным солдатом. От женщин одни беды! Я готов поспорить на все свое будущее наследство, что будь она на самом деле мужчиной, капитан бы за него выступил с мечом наперевес не то что против их убогого отряда — против всей китайской армии! Вот Вы бы, Сергей, — Чернозеров внезапно наклонился к колдуну и пристально посмотрел ему в глаза. — Вы бы убили ради своего мужчины?       Внутри у Мончинского похолодело, сердце шокировано пропустило удар.       — О чем Вы? Я не...       Барон рассмеялся, перебивая Сергея.       — Бросьте же, друг мой! Наши с Вами наклонности не очевидны только тем, кто их не разделяет. Честное слово, я бы прямо сейчас воспользовался неформальной обстановкой и пригласил Вас на свидание, кабы не застал Вас в компании такого прелестного спутника, — Чернозеров расплылся в улыбке, впервые обратив внимание на Кузю. — Ах, первая любовь! Чиста и непорочна, как майский ландыш! И какому благородному человеку Вы, юноша, ее подарили! Эллины бы обожествили вас, как Ахиллеса и Патрокла. Однако вернемся к нашему вопросу, мне страсть как любопытно.       Барон вновь вперил пристальный взгляд в Сергея, в провоцирующей усмешке изогнув тонкие губы.       — Так что же, Сергей, убили бы Вы во имя возлюбленного? Ради этого очаровательного мальчика, допустим?       Сергей сжал губы, не находясь с ответом. Чернозеров по-прежнему не вызывал у него доверия, открываться ему Мончинский, естественно, и не планировал. Однако настойчивый интерес барона достиг цели, острым крючком зацепив что-то темное и неприглядное в душе самого Сергея, и заставил невольно вглядываться в это нечто, до сих пор неизвестное... или старательно игнорируемое? Память всколыхнулась, мутными ошметками поднимая из отступившей было бездны обрывки воспоминаний, среди которых кроваво-синим месивом выглядывало изуродованное лицо Феофана; глядела множеством сальных глаз публика с острова Рождественского, с омерзительным вожделением облизывающаяся на его отважного, чистого Владимира; рычала и вопила сокрывшая его стая озверевших лесных дивов, над которой клокотала и взмахивала черными крыльями огромная тень...       Какой на самом деле ответ на этот вопрос? И какой бы его, Мончинского, устроил?       Чернозеров, однако, воспринял молчание колдуна по-своему, вновь снисходительно рассмеявшись.       — Ох, Сергей, дорогой, иного я от Вас и не ждал, — барон придвинулся и покровительственно потрепал Мончинского по плечу. — Светлейшая душа, добрый самаритянин! Вы не подумайте, друг мой, я вовсе не желаю Вас укорить. Наоборот, выражаю искреннее Вами восхижение! На таких людях, как Вы, наш грешный мир еще худо-бедно держится. Не стань Вас — и человечество перегрызет друг другу глотки, а наши милые питомцы в ошейниках не преминут нам в этом помочь.       Чернозеров откинулся на спинку стула и залпом допил кофе.       — Однако, что же это я — так бессовестно пользуюсь Вашим обществом, краду у Вас такой прекрасный момент! Какая бестактность с моей стороны! Не смею Вас более отвлекать, немедленно удаляюсь. Отличного вечера Вам и... а ведь Вы так и не представили мне своего спутника, Сергей! Хотя нет, молчите! — Чернозеров вскинул руку, останавливая Мончинского, словно тот собирался вскочить и в тон ему многословно знакомить барона с Кузей. — Ваша частная жизнь должна оставаться лишь Вашей, не смею на нее покушаться! Просто примите мою искреннюю радость за Вас обоих. До свидания же, до свидания!       Душевно пожав руку Мончинскому и подмигнув Кузе, барон исчез так же стремительно, как и появился, оставив колдуна и дива в молчаливом недоумении.       — Это что еще за тип? — наконец спросил Кузя, с неприязнью поморщившись.       Сергей отмер и, вздохнув, попытался расслабиться. После встречи с Чернозеровым это получалось со скрипом.       — Новый артефактор, Модест Евгеньевич. Недавно перевелся, ты его не знаешь. Не обращай на него внимания.       Кузя, проигнорировав последнюю фразу, продолжал смотреть вслед уже давно скрывшемуся из глаз барону.       — Странный он. И неприятный. Ломается, как дебил какой-то.       — Ну, люди разные бывают. Он странный, но совершенно безобиден. Вроде бы, — миролюбиво сказал Сергей в надежде успокоить фамильяра, а заодно и себя. Кузя перевел строгий взгляд на хозяина.       — Серьезно, колдун Сергей. Держитесь от него подальше, пожалуйста. Не нравится он мне.       — Не переживай, — Мончинский протянул руку и сжал, слегка потрепав, кузину ладонь в попытке отвлечь их обоих от неприятной встречи. — Давай-ка еще по десерту, что скажешь?