Утешение

      ***       Два года назад       Сергей с брезгливым интересом рассматривал свое отражение в тусклом, пошедшем бурыми пятнами старом зеркале, висевшем на стене их тесной «гримерной», явно переоборудованной из загаженного подсобного помещения. Лицо испещрили алкоголичные морщины и шрамы разной глубины, длины и степени уродства, удачно скрыв настоящие черты лица колдуна. Брови кустились над блеклыми глазами, один из которых казался травмированным. Когда Сергей обнажал зубы, складывалось ощущение, что часть их безнадежно гнила или вовсе отсутствует. Мешковатый костюм завершал образ, скрывая натренированные мышцы.       Словом, девочки из чародейского отдела постарались на славу, хоть и без особой оригинальности. Если бы Мончинского попросили без особых раздумий описать подпольного торговца дивами, он бы примерно это и представил. Тем лучше — значит, морок совпадает с ожиданиями большей части публики и не привлекает внимания.       — Хозяин, я готов, — раздался сзади густой, красочный бас. Мончинский обернулся и, не удержавшись, ахнул.       Владимир и в истинном своем обличии отличался весьма спортивной фигурой. Сейчас же перед колдуном возвышалась двухметровая машина для убийств, голубоглазая и белокурая. Великан был обнажен по пояс, форменные серые брюки казались уже размера на два, являя взгляду контуры крепких мускул на ногах, поджарых ягодиц... и, к смущению Сергея, всего остального.       — Wer ist das? (Кто это?) — спросил Мончинский, едва успев опомниться, чтобы не протянуть руку к широкой груди.       — Er hat Justas Offenhimmel geheissen (Его звали Юстас Оффенхиммель), — невозмутимо ответил Владимир. Вести не входящие в роли разговоры на немецком они условились заранее, опасаясь шныряющих по коридорам притона дивов.       Мончинский понимающе кивнул.       — Ist das eine Kriegsbeute? (Это трофей с войны?)       — Das kann man so sagen (Можно сказать и так), — див с привычным бесстрастным выражением взглянул на Сергея. — Er war ein SS-Offizier und mein vorläufiger Meister. Ich kann es Ihnen später erzählen. (Он был офицером СС и моим временным хозяином. Я могу рассказать Вам позднее).       Сергей благодарно улыбнулся. Естественно, эту личину он уже видел, привязывая дива. Но то ли глаз затерся в карусели многочисленных обликов, то ли волнение и, чего греха таить, страх сыграли свою роль, но облик арийца тогда не привлек внимания колдуна. А очень зря, он мог бы быть вполне неплохим подспорьем в некоторых предыдущих их делах, проведенных Мончинским с переменным успехом.       Вернее, Сергей признался себе, успешными-то как раз были те миссии, где он не путался под ногами. Вел расследования в первую очередь его умный, опытный, прозорливый и крайне высокомерный див, сваливая на хозяина унылую бумажную волокиту, да и в той умудряясь ткнуть его носом, как котенка в промашку, в нелепые ошибки. Владимир в целом смотрел на Сергея, как на пустое место, особенно — когда понял, что Мончинский боится его до чертиков и что копать под слишком честного — или же слишком глупого для того, чтобы уметь пользоваться служебным положением, — колдуна бессмысленно. Причем своего отношения див не считал нужным прятать даже на людях. Взять, хотя бы, то определение, которым Владимир охарактеризовал нового хозяина в диалоге с Авериным, оскорбительно сравнив его с недавно привязанным к графу дивом.       С этого-то — с той дурацкой тренировки с Авериным и его исполинским котом, — все и началось.       «Вот над этим, в первую очередь над доверием, вам и надо работать».       Безусловно, Мончинский был признателен старшему колдуну и за наставления, и за то, что тот поддержал его перед унижениями Владимира и позволил раскрыться в бою. Ох, и погонял же его тогда противный кошак! Но, Пустошь, легко ему говорить такие вещи, владея, как тогда считал Сергей, зверодивом, который даже говорить не умеет! Вот попробовал бы он месяц — да хотя бы неделю! — вынести под вечно осуждающим взглядом этих бесцветных глаз! Знал бы он, как иногда у безобидного вообще-то Сергея чесались кулаки стереть эту надменную мину с безэмоционального лица!       Владимир, однако, вразумлению внял. Мягче не стал, естественно, но глумиться в открытую прекратил, стал будто терпеливее и даже пару раз ненавязчиво защищал своего неопытного колдуна — от нападок колдунов Управления, от весьма грубых претензий полицейского Виктора Смирнова и даже — однажды, — от того самого Аверина. Мончинский в ответ тоже стал спокойнее, прилежнее прислушивался к советам дива и забросил на полку эту безвозвратно устаревшую книжку, которую купил в порыве наверстать прошляпленные в юности советы Вознесенского. В это время между ними словно проклюнулись первые ростки пусть еще не доверия, но взаимного уважения.       А потом случилась обезглавленная дива, сверхсекретное задание лично от Булгакова и этот злополучный притон, в котором они, внедренные под прикрытием, провели уже пару недель.       У Сергея в голове не укладывалось, как люди — люди! — могут быть настолько жестокими. Владимиру чего только не пришлось натерпеться: его пытали, унижали, били, жгли серебром, насиловали всевозможными способами, в том числе — на глазах его зеленого колдуна. При этом после всего пережитого кошмара каждое утро — притон активнее всего функционировал, естественно, по ночам, — див, как ни в чем не бывало, невозмутимо принимался структурировать и анализировать полученные сведения и активно привлекал к этому Сергея. Мончинский же первые дня три, к огромному своему стыду, даже не успевая оказать Владимиру первую помощь, отлучался в расположенный в их номере санузел и подолгу сидел там, захлебываясь в рвоте и рыданиях. Только выплеснув накопившийся стресс, выровняв дыхание и более-менее приведя себя в приличный вид, колдун возвращался к Владимиру, лечил его полученные за «смену» увечья и принимался усердно копаться в своей памяти в поиске ценных показаний, старательно обходя нелицеприятные картины. И был безгранично благодарен диву, блестяще притворяющемуся, что не замечает ни трясущихся рук Сергея, ни опухших глаз и носа, ни севшего до хрипоты голоса.       Но при всех кошмарах этого вертепа, за время пребывания здесь див и колдун стали куда ближе. Владимир словно заново открывался для Сергея — колдуна пленяла его самоотверженность, способность в любой ситуации сохранять холодный, ни единой эмоцией не замутненный рассудок и готовность прийти к нему, Сергею, на помощь. Мончинский чувствовал, как сам растет рядом с ним, как становится хитрее и внимательнее, как рядом с его замечательным напарником ярким полевым маком расцветают в нем самоуверенность, смелость, решительность...       И еще одна из его сторон. Та, которую Сергей так надеялся оставить в минувшем студенчестве, похоронив в дальнем углу шкафа вместе с ученической гимнастеркой, к выпуску ставшей тесной в плечах.       Сегодня в три часа пополудни — в начало рабочего дня на острове, когда персонал притона начинал наводить марафет к приезду вечерних гостей, — в их номер ввалился один из распорядителей вечерних «шоу». Пьяно икнув и вперив заплывшие поросячьи глазки во Владимира, он заплетающимся языком спросил.       — А это... у твоей скотины фриц есть?       — Фриц? — недоуменно переспросил колдун.       — Фриц, — кивнул распорядитель и едва остался на ногах, завалившись в направлении совершенного головой движения. — Ну этот... фашист. Немец то бишь. Да хрен с ним, любой смазливый мужик сойдет, только чтоб белобрысый, ну и того... — притонщик комичным движением напряг жирные руки вверх и вниз, показывая, какими должны быть бицепсы у нужной личины.       Сергей в замешательстве глянул поверх плеча распорядителя на покорно замершего у стены дива. Тот едва заметно кивнул.       — Найдется, — пообещал Мончинский. — А тебе на кой ляд?       — Мне — ни на кой,— распорядитель нагло приблизился к Сергею и тошнотворно дохнул перегаром.       — Только вот публика требует. У того, что до тебя держали, номер был — гвоздь программы, так сказать. Черта наряжал в личину поприличней, на шею — колодки и на сцену с голой пузой. Господа такое любят. Ну, хлестал его там на потеху, палкой или чем, а потом предлагал за деревянненькие швайну собственноручно наказать. Во имя царя, так сказать, — толстяк сально ухмыльнулся. — А. Еще эту... свастику во всю спину вырезал. Во-от такую.       Мончинский остолбенел. До сих пор ему приходилось лишь наблюдать страдания Владимира и давать на них согласие. Сам он на своего дива руку не поднимал и очень надеялся этого избежать. А теперь ему придется не только прилюдно избивать напарника, но и самостоятельно готовить «образ». Надо срочно что-то придумать, надо как-то отмазаться, соврать, высмеять, надо...       В поисках поддержки Сергей вновь бросил взгляд на Владимира, но наткнулся на как всегда спокойные, ледяные глаза. Владимир, к негодованию Сергея, снова кивнул. Ну естественно, а он чего ожидал?..       Засопев, Мончинский вновь повернулся к распорядителю.       — Будет тебе фриц, — заявил он. — А теперь вали. До вечера еще как до Пустоши на санках. Дай подрыхнуть.       Распорядитель усмехнулся лохматыми усами.       — Ишь, какой. Тута без году неделю, а старшим дерзит. Будь моя воля... — очередной позыв пьяной икоты не дал толстяку свою волю выразить. Направившись нетвердой походкой к двери, он внезапно развернулся к колдуну. — Ты эту... свастику не забудь. Чтоб большая, чтоб видно было. Реквизит предоставлю.        Сейчас, стоя в подсобке и рассмаривая личину Юстаса Оффенхиммеля, Сергей наивно надеялся, даже по-детски загадывал, что именно сегодня что-то случится. Что вечернее шоу придется отменить. Что внезапно, по щучьему велению, в зал ворвется целое боевое подразделение и повяжет всех присутствующих в нем толстосумов и их прихвостней. Что появится кто-то достаточно сильный и умный, чтобы помочь Мончинскому пустить весь этот вертеп к чертям...       Колдун сжал кулаки и с силой впился ногтями в ладони. Боль несколько отрезвила, позволила справиться с бушующими эмоциями и признаться.       — Du wurdest heute gemietet. Nocheinmal (Тебя сегодня сняли. Снова).       — Wissen Sie, wer? (Вы знаете, кто?)       — Nein, er hat einen Vertrauten geschickt. Er schlug vor zweitausend Rubel im Voraus. (Нет, он прислал фамильяра. Предложил две тысячи рублей наперед).       — Haben Sie zugestimmt? (Вы согласились?)       — Ja, — выдохнул Сергей, чувствуя себя предателем.       Владимир одобрительно кивнул.       — Das ist richtig. Es ist durchaus möglich, dass der Reiche dem Meister nahe steht. Ich kann etwas herausfinden. (Это правильно. Вполне возможно, что такой богач близок к хозяину. Я могу что-нибудь выяснить).        Мончинский промолчал, старательно давя подступивший к горлу удушающий ком. Владимир, пару мгновений всматриваясь в напряженное лицо колдуна, протянул ему серебрянный нож, придерживая за край рукояди.       — Ich brauche Ihre Hilfe (Мне нужна Ваша помощь).       Сергей принял орудие пыток дрогнувшими пальцами. Владимир, развернувшись к нему спиной, встал на колени и расправил, подставляя, могучие плечи.       Мончинский протянул ладонь и, плюнув на все на свете, поддался порыву и легким, поглаживающим движением провел диву между лопаток и ниже, по ребрам. Пусть думает о нем, что хочет. Хоть засмеет потом.       — Verstehst du, dass ich das nicht tun will? (Ты понимаешь, что я не хочу этого делать?)       — Ich verstehe das. Aber wir müssen dem Bild entsprechen, sonst wird der Betrunkene Fragen haben. (Я понимаю. Но мы должны соответствовать образу, иначе у этого пьяницы возникнут вопросы).       — Das wird jetzt wehtun. (Будет больно).       — Ich kann es ertragen. (Я потерплю).       С шумом втянув воздух, Мончинский вонзил нож в белоснежную кожу и повел длинный луч, стараясь причинить как можно меньше боли. Однако особо жалеть было нельзя — порез мог затянуться слишком быстро, и тогда придется обновлять. Понимая это, Сергей буквально заставил себя надавить на лезвие.       Закончив с последней расходящейся линией, Сергей отошел и с гневной дрожью окинул взглядом свое «творение». Поганая символика, как и заказывал распорядитель, тянулась через всю спину великана, сочась алыми ручейками. Мончинский почти физически ощущал боль дива — пожалуй, наноси он порезы себе, было бы куда терпимее.       — Danke schön, — поблагодарил Владимир, поднимаясь. — Идемте, хозяин, нас уже ждут.       На сцену Владимир поднялся вперед Сергея, как только тот замкнул на нем серебрянные колодки, а жирдяй, приковывая внимание зрителей, объявил аукцион. На шаг приблизившись к краю, див окинул взглядом освещенную светом со сцены часть зала, наверняка запоминая присутствующие лица, и прохрипел:       — Guten Abend, meine Damen und Herren! (Добрый вечер, дамы и господа!)       Мончинский унял пошедшие држью колени. Представление началось.       С силой толкнув Владимира в спину, спрятав нежелание причинять боль прикосновением к порезам показной брезгливостью, Сергей с размаху стеганул дива серебрянным стеком по ногам.       — На колени, Schweine!       Владимир, упав, завалился вперед, демонстрируя залу свое кровавое «украшение». Пока публика дивилась и возбужденно, приветственно свистела Мончинскому, он последовал примеру дива и быстрым, внимательным взглядом окинул передние ряды. Див, передавший ему аванс за Владимира — высокий, с тонкими, даже лисьими чертами лица, — стоял у одного из столов и равнодушно взирал на мучения собрата. Однако личность его хозяина определить не удалось — он предусмотрительно наблюдал за представлением в прорези стилизованной под цзинцзюй маске, изображавшей Царя обезьян.       На сцену позади Владимира и Сергея вынесли тумбы с обещанным «реквизитом». Мончинский окинул их взглядом и чуть не скривился — шоу, похоже, подразумевалось черезчур оригинальное. За исключением, пожалуй, хлыстов, стеков и кастета Сергей даже не мог вообразить, как могут быть использованы предложенные предметы.       Распорядитель, к постыдному облегчению Сергея, перетянул внимание на себя, обрадовав озверевшую публику возможностью воспользоваться пыточными игрушками самостоятельно.       — Итак, десять минут наказания фашиста — всего пятьсот рублей!       — Пятьсот пятьдесят! — тут же охотно отозвались из зала.       — Шестьсот!       — Шестьсот пятьдесят!       Каждый новый выкрик отдавал по сердцу Сергея болезненным ожогом. Идиоты! Готовы платить любые деньги ради того, чтобы поизмываться над беззащитным перед ними существом! Над тем, кто готов жизнь отдать ради их же безопасности! Над таким смелым, благородным, красивым...       Распорядитель, скрывавшийся на мговение в толпе, внезапно подозвал колдуна к себе.       — Наш почетный гость, — сообщил он полушепотом. — Желает пройтись по твоей свинье своим колдовским оружием. Торгуется от тысячи и выше. Не боись, обещал не калечить.       Душа Сергея ушла в пятки. Верить на слово кому-то из этой толпы уродов было глупо, Владимир мог серьезно пострадать. Но и отказ выглядел бы неестественно. Стоит ли сослаться на то, что див уже продан на ночь Мончинский неуверенным взглядом окинул публику, надеясь высмотреть передавшего такое предложение подонка.       Чей-то зверодив серой молнией метнулся на сцену, однако его быстро осадили, дернув за ошейник. Сергей даже не успел его разглядеть, а вот Владимир, похоже, успел и принял решение. С хрипом закашлявшись, он постарался дотянуться до горла скованными руками — знак, который, как они условились, означал «Соглашайся».       Распорядитель довольно усмехнулся, получив согласие колдуна.       — Твой фриц сегодня нас озолотит, — пообещал он и развернулся к залу.       — Внимание! Сейчас мы увидим нечто по-настоящему интересное. Господин... Мастер Снейк продемонстрирует нам свое колдовское искусство.       «Царь обезьян» заинтересованно подался вперед, высматривая гостя, позарившегося на одного с ним дива. На сцену, прихрамывая на одну ногу, поднялся человек неопределенного возраста. Поверх костюма на колдуне красовалось яркое, но довольно стильное псевдо-пао.       — Я хочу, чтобы с него сняли колодки и он смог защищаться, — заявил он Сергею, и голос показался Сергею знакомым, позволив Мончинскому предположить использование колдуном чародейской личины. — Иначе это пресно. Но пусть сдерживается! Чтобы не смел меня калечить! Если нужно — доплачу.       Мончинский удивленно взглянул на гостя. Играет в благородство? Или действительно настолько силен — или безумен,— что требует освободить заказанного дива?       Пока Сергей расстегивал на Владимире колодки, с обливающимся кровью сердцем наблюдая оставленные ими обожженые лохмотья кожи, колдун властно разогнал публику по стенам. Большая часть благоразумно отошла подальше, но были и экстремалы, оставшиеся в опасной близости от сцены. «Царь обезьян» со своим фамильяром ожидаемо были среди них.       — Я готов, — заявил колдун, когда Владимир, поведя широкими плечами, возвысился над ним, и призвал колдовское оружие. — Музыку!       И Мончинский едва не уронил челюсть, узнав в его руке Плеть Гермеса Аверина.