Утешение

      После инцидента в парке шел уже третий день, а они с Кузей так и не поговорили.       В тот вечер, вернувшись домой с наскоро выполненным поручением, они тут же разбежались по углам. Вернее, сбежал один Сергей, трусливо оставив дива с растерянностью глядеть ему в спину. Из-за неплотно закрытой двери колдун слышал, как Кузя, отправившись помогать матери, объяснял его странное поведение тем, что ему, Сергею, нездоровится. Елена Николаевна засуетилась, торопясь напичкать сына центнером лекарств, но фамильяр сумел ее отвлечь и успокоить, за что Мончинский был ему благодарен. Лишь перед сном мальчишка неслышной тенью появился в спальне хозяина, поставил на тумбу стакан с подслащенным медом горячим молоком и удалился, не проронив ни слова.       Рождество также прошло в смешанных чувствах. Кузя, умело скрыв напряжение между ним и колдуном — вот уж действительно, прирожденный разведчик, — с удовольствием развлекал мать Сергея: рассказывал о проведенных с Гермесом Аркадьевичем расследованиях, в том числе — с участием Мончинского; продемонстрировал галку и «леопарда», клятвенно пообещав позднее, на улице, показать еще лося и кобылу Розетту. А затем, к вящему удивлению обоих хозяев, завел патефон и пригласил Елену Николаевну на старомодный, но такой любимый ею фокстрот. Первые такты вышли не очень ловкими — див путался в ногах и не мог попасть в ритм. Но вдруг, словно вспомнив когда-то забытое, он собрался и начал отплясывать так, будто провел на танцевальных площадках сороковых-пятидесятых не один вечер.       Мончинский наблюдал за необычной парой, прихлебывая из толстой керамической кружки сладкий пряный глинтвейн. И где только мальчишка научился? Граф обучал потенциального фамильяра? Или же талант к танцам был наследием одной из личин? Кузя был первым личным дивом Сергея, ритуал овладения никто не протоколировал, поэтому многие привычные для государственных колдунов моменты были опущены, и всех личин Кузи Мончинский не знал до сих пор. Перед возвращением в Управление надо будет обязательно восполнить этот пробел.       Разумеется, если после случившегося Кузя не передумает. Господи, сколько же еще сюрпризов таит в себе этот див?..       Для Кузи внимание колдуна не осталось незамеченным. Проходя очередной замысловатый круг, он взглянул поверх головы женщины и встретился с Сергеем глазами. Разные по цвету, но оба светлые, самоцветами переливающиеся в отблесках свечей и электрических гирлянд, они смотрели сейчас непривычно серьезно, с терпеливым ожиданием. Мончинский напрягся, чувствуя, как заныло в груди оттого, насколько этот кузин взгляд напомнил ему Владимира. Темп фокстрота на короткое мгновение спал, тело мальчишки задеревенело и утратило ловкость. Но всего на мгновение. Секунду спустя Кузя уже вновь кокетливо улыбался Елене Николаевне, ведя ее в танце.       Во второй и последний раз за праздничный вечер они взаимодействовали уже при обмене подарками, когда див, принимая обернутый в блестящую бумагу сверток из рук Сергея, случайно соприкоснулся с ним руками и выдерживал телесный контакт дольше допустимого. Мончинскому, возможно, лишь показалось, но Кузя, отпуская его, будто бы в просьбе мягко провел пальцами по тыльным сторонам ладоней колдуна.       Теперь начало каникул Мончинский, выглядывавший из спальни лишь ради утренних пробежек, ванной и быстрого, вороватого одинокого перекуса, проводил в четырех стенах, мучаясь стараниями обдумать все происходящее. В сознании все время, кощунственно и не к месту, всплывала мысль, что жизнь Сергея сложилась в жестокую, ироничную рифму. Всего год назад, тоже в праздники, он точно так же терзался чувствами к другому диву. Только теперь к влюбленности, которую колдун мужественно перестал отрицать, добавилась временами притихающая, но не заживающая никогда пустота в душе, в которую Кузя лез в попытке залечить и прирасти к ней новой плотью, но лишь сильнее бередил. Оттого Сергея снедало ощущение собственной низости за то, что посмел посягнуть на место Владимира рядом с собой, слабовольно поддаваясь мальчишкиной тяге. При этом Кузя был юн, принять решение должен был сам Мончинский, и сделать это необходимо так, чтобы дальнейшая жизнь с фамильяром не стала ежедневной пыткой для обоих.        А понимал ли сам Кузя, что вообще творил? Или же...        Сергей малодушно закрыл свое сознание от дива, но Кузя не стал отплачивать тем же. Его эмоции, как неподвижная вода озерный остров, окружили барьер, дожидаясь ответа. Мончинский время от времени осторожно к ним прислушивался. Мальчишка был встревожен не на шутку, но отчаянно эту тревогу топил. Здесь же была и дрожжащая, полыхающая пожаром надежда, и страх, и выматывающее нетерпение, а порой и злость, и кратковременное уныние. Но ни разу Сергею не показалось, что Кузя сожалеет о содеянном.       С утра Елена Николаевна была приглашена в гости в загородный дом семьи деверя — той самой, в которой рос настоящий Костя Мончинский. То есть, приглашены были они оба и в сопровождении фамильяра. Но Сергей и Кузя, не сговариваясь, но вполне ожидаемо от визита отказались. Мончинскому удалось сослаться на натянутые и потому еще в юности сошедшие на нет отношения со сродным братом, для которого колдовская сила родственника была предметом лютой зависти, Кузя же обещал присмотреть за квартирой.       Мать не настаивала. Сергею показалось, что хоть она и не была в курсе случая в парке, но тоже устала не замечать слона в комнате и была рада дать своим мальчикам возможность переговорить с глазу на глаз.       Решиться было сложно, почти до полудня Сергей находил причины и поводы подойти к Кузе на минуту, на час, на день позднее. Но в результате неопределенность и оторванность от дива, ставшего родным, измотали и его. Будь, что будет. Замерев на миг с уже протянутой рукой, Мончинский медленно выдохнул и все же открыл дверь.       Кузя сидел на кровати, укутавшись в покрывало, по-турецки сложив ноги в новых, ядовито-пестрых шерстяных носках и держа на весу раскрытую книгу.       — Уже начал читать? — неуклюже поинтересовался Сергей, разглядев обложку. «Жизнь и приключения капитан-лейтенанта Головина». Первый его рождественский подарок Кузе в новом статусе хозяина, подсказанный страстью мальчишки к Дальнему Востоку.       Див, с непроницаемым лицом взглянув на колдуна, сухо кивнул.       — И как тебе?       Мальчишка ухмыльнулся.       — Хочешь, я умру за тебя?       — Кузя, не смешно, — обиженно пожурил Сергей. В устах дива обещание, данное юным Петром Рикордом товарищу по Морскому корпусу, обрело неприятную двусмысленность.       Кузя недовольство колдуна проигнорировал.        — Он действительно за него умер? — как ни в чем не бывало поинтересовался мальчишка.       — Кто?       — Рикорд. За Головина.       — Нет, — Мончинский растереяно покачал головой. — Он умер через двадцать с лишним лет после него. Но он рисковал жизнью, освобождая Головина из японского плена.        Кузя, снова кивнув, нахально попробовал вернуться к чтению. Однако, тут же осознав тщетность этого, вновь поднял сердитые глаза.       — Колдун Сергей, Вы же не книжку хотите обсудить?       — Вообще-то, нет, — признался Сергей и шагнул ближе к кровати. — Я присяду?       Див демонстративно подвинулся, освобождая место. Что ж, Мончинский игнорировал его двое суток, теперь Кузя имел полное право злиться. Сергей молча сел на край подле него, не зная, как начать разговор.       — Кузя, — наконец осторожно заговорил он. — Ты же знаешь, что люди не целуют друзей? Вернее, иногда целуют, но не так.       Див фыркнул.       — Вы мне еще про любовные утехи расскажите.       Мончинский обреченно усмехнулся. Свести ситуацию к «не поняли друг друга» не получилось — мальчишка своим поцелуем выразил именно то, что хотел.       — Ты понимаешь, что это... непросто? Мы оба мужчины, а ты, к тому же, див.       — С Владимиром Вам это не мешало, — сердито заявил Кузя,        — Владимир — старый див...       — А я, по-вашему, бесенок? — мальчишка возмущенно нахмурился. Сергей покачал головой.       — Нет. Конечно, нет.       Оба замолчали, погрузвшись каждый в свои эмоции и то ли осторожно прислушиваясь к чужим, то ли пытаясь их угадать. Сергею казалось, что с каждой секундой он закапывается в самобичевание все глубже, а на дне его снова ожидает, притаившись, привычная, вечно голодная чернота. И как только он посмел? Как теперь выпутываться из того клубка чувств, обязательств и угрызений совести, который сам же закрутил? И, что куда важнее, как не потянуть мальчишку за собой?        Рядом послышалось шуршание. Кузя, от созерцания мучений колдуна отпустивший обиду и смягчившийся, плавно соскользнул на пол, сел у его ног и притянул к себе его в привычном нервном жесте переплетенные пальцы, аккуратно протиснув между ними свои.       — Вы из-за Владимира, да? — тихо спросил он, согрев руки Сергея своим дыханием. — Беспокоитесь, что так быстро? Что я как будто вместо него?       — Нет, — нерешительно произнес Сергей и тут же поправился. — В смысле, да, но не только это. Понимаешь, считается, что дивы не испытывают любовь. И нет, я знаю, что это не так, — торопливо уточнил колдун, заметив, что Кузя собирается возразить. — Я помню про Анастасию и Алешу, про Анонимуса, знаю, что ты любил Гермеса Аркадьевича... Я про другое — про...       Сергей осекся. Кузя немного подался вперед, заглядывая ему в глаза.       — Я понимаю, — успокоил он Сергея, судорожно подыскивающего слова. Мончинский выдохнул, вновь уставившись в пространство.       — Наша с Владимиром связь так и не распалась до конца. Мы продолжали друг друга чувствовать, хоть и не так явственно, как прежде. Не исключено, что я на него влиял. Я боялся, что его чувства на самом деле — отражение моих. Получается, что я, на самом деле, лишил Владимира выбора. Использовал его.       — Это было не так, — упрямо возразил Кузя, крепче сжимая руки хозяина.       — Он так же говорил, — невесело усмехнулся Сергей. — И, честно говоря, первый шаг сделал он. А позднее он сказал, что много чего пережил и теперь может отличить любовь от похоти. И что даже если он когда-нибудь узнал бы, что это действительно было так, то не возненавидел бы меня. Что готов к этому. А ты, — Мончинский тепло взглянул на мальчишку, пристроившегося у его ног. — Ты молод даже по человеческим меркам. У тебя впереди очень длинная жизнь, и я сделаю все, что от меня зависит, чтобы она была счастливой. Я не хочу, чтобы однажды ты, вспоминая меня, подумал, что я тебя насиловал.       Кузя, выслушав откровения колдуна, улыбнулся светло и облегченно, будто то, что только что произнес Сергей, не шло ни в какое сравнение с надуманным им самим.       — Это все, чего Вы боитесь? — уточнил он с легким смешком.       Мончинский удивленно кивнул. Кузя медленно протянул ладонь к его лицу и провел пальцами по щеке.       — Теперь-то можно Вас поцеловать? — спросил он со своей обычной ухмылкой, но сейчас окрашенной предвкушающим трепетом.       Сергей едва успел коротко кивнуть, когда его губы накрыли теплым, неторопливым поцелуем. Куда мягче и нежнее, чем в первый раз.       ***       Год назад       Напоить Сергея было не то чтобы легко, да и не старался Гермес Аркадьевич так усердно, как в былые времена — дружки из Академии. Однако нервы, потраченные на непростой разговор, похоже, сыграли свою роль, и к концу вечерок Мончинский стоял на ногах уже настолько нетвердо, что даже такси казалось не лучшей идеей. Савелий сегодня дежурил в общежитии и хозяина не сопровождал, поэтому, с благословения Аверина, довезти колдуна до дома вызвался старый, добрый, надежный и неизменно невозмутимый Владимир.       Алкоголь мучительно распалил кровь, в прогретой машине и пыточном коконе шубы было жарко, как в пекле. Мончинский какое-то время неловко елозил на пассажирском сидении, как неудобно запеленанный младенец, затем осмелился и решительно потянулся к ручке стеклоподъемника. В салон влетел и тотчас сорвался вниз плотный поток густого ледяного воздуха.       — Не надо, простудитесь же, — пожурил Владимир равнодушно.       Сергей усмехнулся.       — Не волнуйся за меня, — ответил он, в ответ стараясь лишить голос какой-либо окраски. Однако, еще пару раз вдохнув обжигающую свежесть, все же закрыл окно, вспомнив об общей нелюбви дивов к холоду.       О которой этот див, разумеется, ни за что не станет напоминать.       Владимир не шелохнулся. Пару минут Мончинский молча разглядывал его красивый, ровный профиль, тускло подсвеченный приборной панелью. Невольно вспомнилась другая их поездка, случившаяся в очень похожих обстоятельствах — со строгим дивом за рулем, наполовину пьяным Сергеем рядом и острой, заполнившей собой окружающее пространство и дрожащей, как студень, необходимостью разговора, игнорировать которую становилось все труднее.       — Как много ты слышал? — наконец заговорил Мончинский, изо всех сил пряча волнение.       — Почти все, — холодно отозвался Владимир, не отвлекаясь от дороги.       Сергею показалось, что даже его сердце в тревоге перестало биться.       — И... что ты думаешь? — осторожно поинтересовался он.       — О чем? О разрыве Вашей помолвки?       — Нет, — Мончинский напряженно прикусил губу, прежде чем уточнить. — Обо мне. О том, какой я.       Владимир пожал плечами.       — Ничего. Гомосексуализм — нередкое явление среди колдунов. Примерно каждый четвертый мой хозяин был мужеложцем. Почти все осознавали свои влечения еще в юности. Академия, как преимущественно мужское общежитие, к этому располагает, — Владимир бросил мимолетный взгляд на бывшего напарника. — Впрочем, Вы должны это знать лучше меня. Наверняка и у Вас в студенчестве были партнеры.       — Только один, — возразил Мончинский, ощутив потребность открыть душу диву и тем оправдаться перед ним. — Он был на последнем курсе, а мне только исполнилось семнадцать. Мы были вместе до его выпуска, а потом он распределился в полицию в Москву. Я старался приезжать к нему при первой возможности, мы переписывались, но это было... Сложно. Совсем не то. Постепенно мы просто-напросто отдалились и исчезли из жизни друг друга. А через два года я услышал, что он женился.       Владимир понимающе кивнул, однако больше никак не отреагировал на откровения колдуна. Мончинского это слегка задело.       — Ты сказал, среди твоих хозяев были такие, как я. А ты... Вернее, они... ну...       — Всякое бывало, — прямо ответил Владимир, избавив Мончинского от необходимости задавать неловкий вопрос. — Законом запрещено использовать государственного дива лишь как средство превышения должностных полномочий, для спекуляций служебным положением. Любовные утехи к этому не относятся.       Сергей помрачнел. Худшие его предположения подтвердились.       — Ты любил хоть кого-то из них? Из тех, с кем... был?       — Дивы не испытывают любви, — отрезал Владимир.       — Ты сам-то в это веришь? — спросил Мончинский, пряча за легкой улыбкой отчаянно пульсирующую в груди надежду.       Див терпеливо вздохнул.       — По крайней мере, я к этим людям не испытывал. Это было похоже на то, что Вы наблюдали на острове Рождественского, — Владимир покосился на притихшего колдуна и, смягчившись, добавил. — О чувствах с их стороны тоже речи не шло, если Вас это беспокоит. Всеми ими двигала исключительно животная похоть.       Сергей промолчал. Признание Владимира карающе полоснуло по сердцу острым ножом, заставив взглянуть на себя с омерзением. Может быть, тайно желая своего бывшего напарника, он сам стал одним из тех ублюдков? Ведь всем известно, что дивы лишены романтических переживаний. И он, Мончинский, сам это прекрасно понимал, даже предпринял попытку выжечь эту богомерзкую любовь браком с Любавой Авериной. Но, тем не менее, теперь он снова сидит рядом с единственным, затмившим для него весь белый свет, и в нервном бессилии жует уже истерзанные и саднящие губы. Интересно, если прокусит до крови, Владимир его сожрет? Сергею показалось, что сейчас это даже не самый плохой вариант.       На что он только надеялся?..       Скорость автомобиля между тем упала, заставив Сергея выглянуть из выкопанной в собственном сознании многометровой ямы в реальность. Владимир, пока его бывший хозяин предавался самобичеванию, успел припарковаться и заглушить двигатель. Выйдя из машины, див быстро обошел ее и открыл пассажирскую дверь, протянув Мончинскому руку.       — Не надо, я сам, — заявил колдун и тут же понял, что ничерта он не «сам», запутавшись в полах шубы и едва не чебурахнувшись носом в разворошенный шинами снег. Аверинский коньяк, видимо, успел слегка повыветриться лишь из головы, тело же оставалось шарнирным и непослушным.       Владимир, к огромной благодарности Мончинского, комично жалкое состояние колдуна будто не заметил. Лишь придержал его, помогая выбраться и опереться на крыло, запер машину и, обняв Сергея за пояс, повел его домой.       В квартире было неуютно темно и тихо, не горели даже ночники. Мать наносила традиционный визит отцовской родне и предупредила Сергея, что останется ночевать. Это было очень кстати, иначе Мончинский, чуть не опрокинувший, споткнувшись, обувницу и с громким шорохом высвобождающийся из шубы, непременно ее бы разбудил.       — Справитесь дальше? — спросил Владимир, окинув колдуна придирчивым взглядом.       Мончинский, переступив с ноги на ногу и убедившись, что, в целом, держит равновесие, кивнул.       — Справлюсь, но... Ты не хотел бы остаться сегодня, как раньше? — Сергей улыбнулся, но поймав холодный, такой красивый взгляд, опустил глаза и смущенно замямлил. — Я помню, что ты главдив, на тебе общежитие. Но Гермес Аркадьевич говорил, что ты назначил Кирилла своим замом, когда тебе разрешили снять квартиру, и что ты уже его обучил. Поэтому, я подумал, что вдруг будет возможность...       — Да, — ответил Владимир коротко и сухо, прервав поток бессмысленных оправданий.       — Ты серьезно сейчас? — Сергей с удивлением взглянул на него.       Див сдержанно кивнул.       — Только мне придется воспользоваться Вашим телефоном, чтобы предупредить Его сиятельство о своем местонахождении.       — Да, конечно, делай все, что нужно, — не верящий своему счастью Мончинский торопливо попятился, освобождая Владимиру проход к тумбе с телефоном, и, естественно, задел и ее, едва успев подхватить и плотно прижать к рычагу звякнувшую трубку.       Владимир подошел, будто приобняв, аккуратно снял руки Мончинского с аппарата и чуть подтолкнул к спальне.       — Не беспокойтесь, Сергей Дмитриевич. Я скоро.       Сергей, пряча от дива раскрасневшееся лицо, как мог быстро ретировался. Домашняя одежда приятно накрыла тело, сменив тяжеловесный костюм, и Мончинскому показалось, что он даже немного протрезвел.       И понял, что только что наделал.       Нет, Владимир был и будет в его доме желанным гостем. Гостевая комната, прежде занимаемая дивом, уже негласно считалась в доме его личной спальней — Сергей в том числе поэтому не предлагал Савелию переехать из общежития. Но теперь прояснившийся разум не только продемонстрировал некоторую неловкость этого предложения, но и услужливо напомнил о ночах, проведенных с дивом под одной крышей. О тех, когда Сергей физически ощущал близость дива, видел его домашним и уютным, но открыться не мог и в одиночестве страдал в своей постели, с усилием прогоняя из головы порочные мысли.       И сколько он вообще собирается так бегать?       «Я бы, пожалуй, попытал счастья и признался»       В Мончинском медленно закипала злость на себя. Страх потерять Владимира окончательно был силен, но и ощущение тяжести тайны выматывало, накапливалось и обещало стать лишь невыносимее. Как долго можно краснеть, как девица, трястись над своим секретом, скрываться? Да и Владимира сколько можно вводить в заблуждение? Пусть знает, кто он, Мончинский, на самом деле, а кто он для него, пусть решает сам. В конце концов, возможность встретить отказ ничто по сравнению с шансом получить взаимность, ведь так?..       Дверь за спиной скрипнула, очень кстати. Сергей, напрягшись и сжав кулаки, как перед боем, решительно заговорил.        — Владимир, я...       В макушку внезапно уткнулся чужой нос, с силой вдыхая запах колдуна. Крепкие руки — уже обнаженные до локтей, свободные от рукавов уставной рубашки, — прочным кольцом обвили талию. Сергей остолбенел, затем, почувствовав спиной удивительно прохладное тело, медленно расслабился, отдаваясь объятиям. На губах сама собой расцвела улыбка, наконец безмятежная.       — И как давно ты знаешь?       — Догадался еще на острове, — отозвался Владимир, не отнимая лица от шевелюры Мончинского и щекоча его губами. — А когда Вы надели на меня внутренний ошейник, убедился окончательно.       — И тебе не противно? — осторожно поинтереовался колдун, осторожно попытавшись обернуться. Попытку пресекли.       — Нет, — лаконично ответил див.       — А как же те...       — Вы не такой, как они, — решительно заявил Владимир, крепче прижимая к себе Мончинского. — И для меня Вы не обычный колдун. Я никогда такого не чувствовал.       Сергей благодарно провел руками по обхватившим его локтям.       — Почему тогда раньше молчал?       — Вы ведь собирались стать зятем графов Авериных, разве нет? — с усмешкой парировал див.       Сергей тихо рассмеялся. Свалившееся на него счастье было таким невообразимым, что казалось сном. В него хотелось погрузиться, утонуть в нем, захлебнуться переполнившими душу чувствами и больше не просыпаться никогда. И все же в этом сладком тумане, в том, как все оказалось просто, взаимно и ласково, маленькой, раздражающей тревоточинкой зудело, мешало, чернело сомнение.       — Владимир, а разве дивы испытывают любовь?       — Давайте обсудим это завтра? — предложил, перебивая, Владимир и все же позволил Мончинскому развернуться к нему. — Уже поздно для таких разговоров, Вы все еще пьяны. Скажу только, что я уже обдумал и взвесил все риски. Я не против.       Сергей вновь улыбнулся, устало обнимая дива в ответ.       — Завтра, так завтра, — согласился он, чувствуя, как от массы пережитых эмоций, свалившейся с сердца тяжести и все еще ощущающегося опьянения почти засыпает на ходу. Именно полусон, как он позднее себя оправдывал, затуманил его разум и позволил самонадеянно решиться на еще одну выходку. — Ляжешь со мной?