Утешение

      Только вдохнув холодного, мелкими булавками уколовшего лицо и легкие зимнего воздуха и медленно выпустив изо рта облако белесого пара, еле различимое в темноте, Сергей наконец расслабился.       Последний час визита к Меньшову прошел уже далеко не так беззаботно, как самое начало встречи, хотя оба колдуна старательно этого не показывали. Как ни в чем не бывало, учитель и бывший ученик улыбались, ребячески запивая чаем хрустящие на зубах осколки кускового сахара, травили байки и говорили на самые отвлеченные темы — о тяжести ректорского труда, об успехах Мончинского и Кузи в тренировках, о предстоящем их совместном возвращении к расследованиям. Летних событий, обоим откликнувшихся раскаленным лезвием на только-только покрывшейся хрупким наростом ране, больше не касались. Однако разговор, поставивший под сомнения чувства и воспоминания Сергея и приоткрывший — так поздно и не к месту, — былые тайны, уже повис грозовой тучей в доме ректора. И тем чернее она была, чем дольше крепло в Мончинском обидное, несправедливое понимание правоты Меньшова. А возразить против его доводов молодому колдуну было, на самом деле, нечего.       Камерный академический городок, свободный от транспорта, мирно погрузился в почти деревенскую тишину. Коттеджный поселок в одну улицу, где жили преподаватели и часть персонала, рождественскими пряничными домиками вырастал в рассеянном и редком фонарном свете и плавно переходил в парковую зону, чарующе таинственную в безлунной ночи. Там при большом желании можно было даже отыскать уголки чистой темноты, откуда, не засвеченное электрическими ореолами, виднелось звездное небо. Сергей с легкой печалью вспомнил, что именно они в юности были ему милее всего. В мнимой оторванности от остального мира, в волшебных отблесках звезд и сугробов далеким воспоминанием притаилась первая любовь Мончинского.       В одном из таких уголков колдун, залюбовавшись ночным пейзажем, остановился, потирая друг о друга замерзшие ладони и выдыхая на них ртом клубы теплого воздуха. Купить новые перчатки Мончинский все забывал, свои же он еще с первым снегом одолжил Кузе безо всякой ложной надежды получить их обратно. Сергей, хоть его жалование и уступало доходам графа Аверина, вполне мог себе позволить содержание одного личного дива в человеческом достатке и комфорте. Но несмотря на это, Кузя питал умилительную и странную слабость к вещам с плеча хозяина. Порой Мончинский замечал, как мальчишка, расслабившись и забывшись, тонет носом в поднятом воротнике толстовки, перешедшей к нему в первый день, и, прикрыв глаза, медленно вдыхает запах ткани, будто тело и сила Мончинского впитались в мельчайшие ее волокна.       Интересно, а в какой именно момент Кузя в него влюбился?       Сейчас Сергею казалось, что мальчишка осознал и принял свои — или их? — чувства куда раньше него. Возможно ли, что они пробудились хрупкими весенними ростками еще в ту ночь, когда див оплакивал погибшего хозяина в объятиях избитого в подворотне Сергея? Тогда и нежная привязанность к одежде колдуна, и многочисленные ласковые прикосновения, и их общий маленький секрет, позволивший Сергею практически слезти с чародейских пилюль — все это приобретало новый смысл, вгонявший Мончинского в краску, как подростка. Не тем же ли объяснялась и стремительно окрепшая связь, и весомые успехи на совместных тренировках? При мысли о них Сергей невольно рассмеялся про себя, вспомнив о проказливой манере Кузи нападать на него исподтишка.       Впрочем, и она все-таки послужила на пользу.       Это осознание пришло к Мончинскому после, когда он уже упал рефлекторно лицом вниз, едва заслышав тихий, но стремительно нарастающий и приближающийся свист. Две длинные полосы, похожие на стрелы, пронеслись над головой колдуна на уровне, где только что было его горло, и беззвучно вонзились в сугроб.       Извернувшись, Сергей послал в направлении атаки вереницу огненных колец и тут же перекатился в сторону. Как раз вовремя. Кольца, разбиваясь, одно за другим рассыпались красными искрами, а место, где Мончинский только что лежал, стремительно вспорола уродливая когтистая лапа с острыми шпорами, поднимая в воздух хлопья снега и стылой земли.        Раздался гневный птичий крик. Сергей вскочил на ноги и привычным жестом выбросил вперед локоть со щитом, принимая на него удар стального крыла. Вслед за парированной атакой в дива полетели новые кольца. Освещенные ими, сверкнули в темноте металлические перья и желтый глаз, с ненавистью уставившийся на колдуна.       В этот раз Сергей попытался сковать напавшего, однако опоясавшее дива кольцо было разорвано одним движением исполинских крыльев. Пару секунд птица выжидала, не разрывая зрительного контакта с Мончинским. Затем вновь ринулась в атаку, обрушиваясь на Сергея тяжестью крыльев, клюва и крючковатых когтей. Щит отразил удары, хоть Мончинский и с трудом удержался на ногах. Выглядело все так, будто птица ищет брешь в глухой обороне колдуна, при этом абсолютно не опасаясь его огня.       Оружие дива, по-видимому, было и его защитой, и обузой — перья-клинки и металлические когти тяготили птицу, двигалась она куда медленнее обычных дивов. Сергею бы сейчас не помешал быстрый и юркий помощник, но Кузя, вероятнее всего, все еще гостит у Петровича, рядом с утопленном в серебре и чарах Хранилищем, и связь его с колдуном притупилась. Пожалуй, оно к лучшему — даже без аверинских часов Сергей догадывался, что мальчишка птице на один зуб. Колдуну оставалось лишь в ответ выискивать слабые зоны противника. Вероятно, если попробовать ударить в глаз или подмышечный сустав...       Новый удар едва не сбил Сергея с ног. С неожиданной скоростью птица отскочила от колдуна и взмыла вверх. Вдогонку вновь полетели кольца, от которых див увернулся, на удивление, без труда. Развернувшись, птица несколько снизилась, веером выбросила из крыльев сноп перьев-ножей и вновь набрала высоту. Один из снарядов опасно просвистел у Мончинского под самым ухом. Сам же див внезапно оказался над колдуном и стремительно спикировал на него, обрушиваясь на щит железным клювом и тут же опять взмывая. Сергей почувствовал, как колдовская защита пошла паутиной трещин, а руки налились неприятной слабостью. Хоть Мончинский и прикладывал в последнее время больше усилий на тренировку защиты и имел успехи, череды таких атак он точно не выдержит.       Всего за мгновение до нового удара Мончинский свернул щит и отпрыгнул в сторону, но споткнулся и опрокинулся навзничь. Наугад он швырнул кольца в сторону противника и по раздавшемуся воплю и запаху гари понял, что наконец достиг цели. Что ж, значит, во время полета птица снимает броню в пользу скорости. Этим и нужно воспользоваться. Только бы продержаться до нового взлета...       Однако его не случилось. Разгневанный див навис над ним, растопырив перья, и с яростью колотил крыльями и клювом, не особо целясь и попадая то по земле, то по щиту. Птица яростно клокотала, чуя добычу. Глаза Мончинского застелил пот и снег, дыхание предательски сбилось. Защита, грозясь разлететься вдребезги, трещала и вибрировала. Еще лишь пара ударов, еще одно касание этим чертовым стальным клювом, и тогда...       Дива смело стремительно, Мончинский лишь услышал грохот столкновения. Сцепившийся клубок отлетел в сторону от колдуна и с душераздирающим рычанием и клекотом завертелся в высоком сугробе, поднимая вокруг себя снежный вихрь. Сергей с опаской приподнялся. Птица билась, отчаянно пыталаясь смести с себя или задеть клювом придавившую ее к земле химеру. Жуткого вида насекомое часто топтало птичье тело тонкими длинными ножками, будто бабочка ощупывает сердце цветка, стараясь острыми окончаниями найти в кольчуге из стальных перьев щель. Лошадиная морда химеры скалилась и клацала длинными острыми клыками, отгоняя голову поваленной птицы.       Острые перья наконец достали и подрубили задние ноги напавшей химеры, заставив ту ослабить хватку. Птица тут же воспользовалась короткой заминкой и опять с силой махнула крыльями, нанося новые порезы и смахивая с себя противника. Освободившись, птица стремительно взмыла в воздух и устремилась прочь. Химера бросилась за ней, трепеща прозрачными стрекозьими крыльями.       Погоня исчезла из поля зрения Мончинского почти моментально. Отдышавшись, колдун поднялся и насколько возможно смел с одежды плотно облепивший ее снег. Мысли были на удивление ясными и четкими, эмоций не было вообще — запал боя верно сходил на нет, подавленный же им страх от близости смерти все еще не накрыл, заглушенный адреналином и частыми, громкими ударами сердца. С неожиданным для себя хладнокровием — вот Владимир бы гордился! — Сергей подумал, что вряд ли напавший на него див был гостем или слугой в Академии. Вероятнее всего, он проник сюда незамеченным.       Колдун снова задумчиво посмотрел в небо, где скрылись оба дива. Теперь он своему спасителю — вернее, спасительнице, — точно ничем не поможет. А вот свои непосредственные обязанности следователя Управления он выполнить вполне в состоянии. Собравшись, Мончинский постарался вычислить место, откуда птица напала на него, и там начал старательно ворошить снег ногами, периодически наклоняясь и разглядывая попадавшиеся ему плохо различимые в темноте черные предметы. Но ими, к раздражению Сергея, все время оказывались то комья замерзшей земли, то замшелый лесной мусор.       Седьмой или восьмой находкой стал догнивающий остов сосновой шишки, вероятно, выдернутый из-под снежного покрова движением стальных когтей. Тихо выругавшись, Мончинский только собрался подняться и со злостью выбросить несчастную шишку, как перед ним с еле слышным снежным хрустом опустились две хорошенькие женские ступни, от холода зябко поджимающие пальчики.       — Неужели это Сережа Мончинский? Какая приятная встреча, — ласково пропел наверху мелодичный девичий голос.       Сергей, вздрогнув, уважительно прикрыл глаза и выпрямился. Он понимал, что его взору сейчас предстанет зрелище, за которым пылкие недоросли-колдуны охотились поколениями.       — Доброй ночи, Диана. И благодарю, что пришла на помощь.       Дива невесело усмехнулась, разочарованно покачав белокурой головой.       — Увы, Ваш обидчик от меня улизнул. Вернее, успел пересечь границу прежде, чем я его настигла, — сообщила она с явным недовольством. — К сожалению, я не имею права покидать пределы Академии без приказа профессора Вознесенского.       — Он был немногим слабее тебя, — участливо заметил Сергей, понимая, что наставница переживает безуспешную погоню как личную неудачу.       — И это странно, — дива нахмурилась, подтверждая догадки Мончинского. — Каким образом див такой силы проник на территорию Академии так, что ни я, ни Инесса его не почувствовали?       Сергей на удачу вновь вскопал ботинком снег и мысленно возликовал, когда под подошвой наконец звякнул металл.       — Вот и ответ, — объявил Мончинский, поднимая и отряхивая от снега амулет блокировки силы.       Диана с неприязнью взглянула на предмет в руке колдуна, зрачки ее на мгновение стали вертикальными.       — А ведь Вы были таким хорошим мальчиком, Сережа, — с напускной назидательностью посетовала она. — Прилежно учились, почти не доставляли хлопот... Как так вышло, что каждый Ваш визит к нам оборачивается попыткой Вас похитить или убить?       Сергей улыбнулся.        — Слуга Государев от колоброда да ведуна поганого засим отличен, иже закон блюдет и честь имеет, — процитировал он один из первых пунктов устава Академии.       «И сими достоинствами благородными врагов наживает, аки распутница столичная кавалеров, — любил порой полушутя добавлять Меньшов, наставляя старшекурсников. — Непедагогично, господа, однако факт сей на носу зарубите и на службе будьте предельно бдительны. Береженого Бог бережет, как говорится».       Диана, естественно, присказку знала.       — Вам уже встречался этот див, не так ли?       — Дважды, — кивнул Сергей. — На острове князя Рождественского, когда мы с Владимиром были туда внедрены, он сопровождал одного из гостей в качестве фамильяра. И сегодня утром я столкнулся с ним в поезде. Правда, оба раза он был в человеческом обличии.       — Вы уверены, что это он? — недоверчиво нахмурилась наставница.       — Думаю, да.       Диана, вопреки правилам, с острым, пристальным прищуром уставилась Мончинскому в глаза. Сергей невольно напрягся, почувствовав себя нашкодившим школяром. Помнится, в его студентве была расхожа легенда, якобы истиная сила наставницы в том, что она острее любого новомодного детектора чует любую ложь и недомолвки — даже те, о которых сам допрашиваемый не в курсе. Поэтому при встрече с дивой дрожали даже те, чья совесть была, в общем-то, чиста.       — Сережа, Вы точно не встречали этого дива в боевой форме? — продолжала допытываться Диана, будто в ответ на мысли колдуна.       Мончинский задумался. Черная тень, взмахи исполинских крыльев над неясной кучей звериных тел, хищные желтые глаза... Тварь словно глядела на него из черной бездны, периодически возникая в воспоминаниях неясным темным призраком, но в каких? Откуда она там? Когда поселилась и, подобно птице Рок из сказки про Синдбада, терзала и кромсала душу колдуна?       Птица Рок...       Рок...       Внутри словно щелкнул маленький замок. Из заточения, со дна черной бездны вырвалось, взметнувшись, воспоминание — грозное, острое, отравляющее, — и взрывом всколыхнулось в мозгу, застелив слух и зрение.       Птица Рок...       Острые перья-ножи, торчащие из груди Гермеса Аркадьевича, его застывшая с растворяющейся Плетью рука и рот, наполняющийся хрипами и красной пеной...       Со свистом рассекающие воздух крылья, клекот, вой своры дивов, утративших разум и голодными псами кинувшихся терзать, рвать его на части, а вместе с ним — и сердце Сергея...       Его, Мончинского, беспомощный вопль, вновь и вновь, в третий, в четвертый, в сотый раз повторяющий приказ Феофану немедленно вызволить его...       И тьма, боль, пустота... Живи... Господи, прошу тебя, умоляю, только живи!       Не оставляй меня...       — Серёжа, Вы в порядке? — осторожно позвала Диана.       Мончинский со свистящим вдохом очнулся. Реальность мгновение плыла перед глазами, мешаясь цветными кислотными пятнами с пережитым наваждением.       — Диана, немедленно предупреди Вознесенского и Меньшова, — как мог четко произнес колдун, силясь успокоиться. — Этот див находится в имперском розыске.              ***       Наконец оставшись в одиночестве за закрывшейся дверью, Мончинский прислонился к ней, давая волю эмоциям. Спина безвольно проехалась по опоре вниз, словно пробудившиеся воспоминаия придавили колдуна своим количеством, своей невообразимой тяжестью, и Сергей тяжело осел под ними на пол. Первая паника, накрывшая вслед за видением, схлынула, и теперь потревоженная тьма вновь расползалась по его существу, пожирая и топя с новой силой, ничем более не сдерживаемая. Конечности свело, в груди остро кололо, отдаваясь по всему телу, органы чувств замолкли, будто его не стало не полгода назад, а сейчас, только что, и уродливый обрубок связи саднил и глушил Сергея вновь вернувшейся ломкой.       Слезы полились из глаз сами собой, но не принесли облегчения. Горе копилось внутри густым, противным, слизким маслом, над которым опасно искрились обрывки прошлого. Еще совсем немного, еще капля, еще искра, и душа Сергея полыхнет в агонии и истерике, сжигая дотла его хрупкий, беззащитный, только-только отстроенный заново мир. Стены гостиничного номера угрожающе смыкались вокруг, сжимаясь и выдавливая воздух, запирая, оставляя задыхаться в темноте и одиночестве.       Где, провались он в Пустошь, носит Кузю? Неужели и он оставит его? Неужели...       Всхлипывая, Мончинский осторожно поднял и поднес к глазам ладони. Пальцы мелко тряслись, вторя всхлипывающим, судоржным вдохам. Тело отказывалось подчиняться, не давало сбежать из ловушки, запирало колдуна задыхаться в неприступной клетке собственного раздираемого сознания.       Больно... Твою мать, как же пусто и больно...       Рассеянный от влаги взгляд случайно зацепил дорожную сумку, торопливо и небрежно брошенную по прибытии неподалеку от двери. Сердце взволнованно забилось в призрачной надежде получить успокоение. С усилием собрав остатки воли, Сергей дрожащими руками расстегнул замок. Выудив пузырек, Мончинский с трудом откупорил его и, без счета высыпав на ладонь пилюли, проглотил, давясь, целую горсть.       Он не принимал лекарство уже несколько месяцев — с того момента, как узнал о его последствиях для Кузи, но на всякий случай держал пилюли под рукой. Вот он, тот самый случай, наступил. Однако боль отчего-то не растворилась под тошнотворной горечью, обволокшей горло и рот. Напротив, в затуманенном, опьяненном сознании расплылись, рассыпались пылью последние осколки реальности, и мрак заполонил все, поглотив колдуна без остатка.       Он умер.       Он умер...       Он должен был умереть вместе с ним, ведь так? Нет, умереть за него. Ведь жить без него невозможно, нельзя, неправильно...       Вернись... Не важно как, откуда, когда... Невыносимо без тебя, больно, больно, БОЛЬНО...       Молчавшая связь внезапно вспыхнула ярким огнем, обжигающая, родная, любимая. Сергей потянулся за ней с жадностью, хватая, сжимая, впитывая во всего себя до боли.       Живой... Это была ложь, морок, кошмар... Он живой... Он здесь!       — Колдун Сергей!       Горячие ладони обхватили его лицо, приподнимая. Мягкие прикосновения оставляли островки влажного тепла на лбу, щеках, носу, в волосах блуждала нежная щекотка.       — Все хорошо, тише, тише. Все позади, все хорошо, я с Вами.       Дрожь не унималась. Ожившая связь полыхала посреди бездны, выжигала Мончинского изнутри. Спасаясь и от бездны, и от огня, Сергей метнулся вперед, остро впиваясь в ласкавшие его губы.       Не отпущу, не отдам... Мой!       Рядом невнятно замычали, в рот потек кислый вкус чужой слюны с едва различимой солью. Кто перед ним? Кого он целовал? Кузю? Владимира? Их обоих сразу? Пустошь, да какая разница, кто он?       Он был здесь...       И он только его, только Сергея. Связь жгла, и этот огонь смешивался с радостью и пьяным безрассудством, порождая ярость, желание присвоить, схватить...       Сожрать.        Сергей рывком подался вперед, туманная тьма вокруг закружилась, меняясь местами сама с собой. Прозвучал глухой стук, руки уперлись в твердое — в пол? в стену? в потолок? — тело под колдуном оказалось прижато его весом. Сергей повел по нему руками, жаждая ощутить пальцами горячую, живую кожу, и, уткнувшись в ткань, с гневом рванул ее. Раздался треск, руку повело в приятном ощущении разрушения, и Мончинский тут же сунул ладони в прорехи, до сводящей боли в собственных пальцах сжимая худые бока и ребра.       — Колдун Сергей, — чуть слышно позвали рядом. Ему больно. Больно... А ему, Сергею, не было больно терять его? Разве он не заслуживает возмездия? Разве он не заслуживает знать, что он жив?...       Что он творил? Откуда в нем эта злоба? На кого?       Сергей, ужаснувшись себя, замер. Связь все еще горела, но уже не сметала его душу неистовым пожаром — лишь теплилась, светилась посреди тьмы крошечным, хрупким, беззащитным цветком папоротника. Неужели он, Сергей, в наркотическом угаре чуть не уничтожил, не сломал, не растоптал его?       Пустошь, да что он за чудовище?..       Крепкие руки, до сих пор лишь покорно лежавшие на его плечах, сомкнулись, сжимая оторопевшего колдуна.       — Колдун Сергей.       Мончинский, обмякнув в объятиях, уткулся носом диву в шею. Пахло солнцем, летом, крепким чаем, белым хрустящим сахаром. Пахло, как дом, как счастье, как самое чистое, родное, самое ненаглядное в мире.       — Прости... меня, — еле двигая губами, прошептал Сергей.       Ответа не было, лишь кольцо рук дива крепче прижало его к груди. Тонкая невесомая ладонь скользнула вверх по шее, вновь вплетаясь в волосы, мягко рисуя по коже размеренные, повторяющиеся круги.       Боль с каждым ударом пульса затихала, отпускала, растворялась в нежности и тепле. Страх и одиночество тонули в породившей их бездне, сворачивая бессильные щупальца, не смея прикоснуться к прекрасному и тонкому цветку, который осторожно, но решительно наполнял душу прозрачным светом. Удушье отступило, грудь с наслаждением наполнилась новым воздухом, прогонявшим последнюю тревогу. И под этот свет, под неразборчивый шепот у уха, под баюкающую ласку колдун медленно, как в теплую воду, погружался в спасительный, безбрежный покой.