Утешение

      Сергей нервно звенел ложкой, бесконечно размешивая давно растворившийся сахар в холодном кофе. Пить его не хотелось, работать тоже не выходило. Все утро Мончинский хватался то за один, то за другой документ, не вникая, скользил по бумаге глазами, вроде бы принимался выписывать и пересчитывать данные, вычитывать формулировки или сверять с гросбухом ссылки и номера актов, но все его усилия позорно впечатывались в непробиваемый потолок кабинета, не в силах догнать и удержать на рабочем месте мысли колдуна. Настроение было скверным, сосредоточиться никак не получалось, и Сергей, с психами откинув на край стола незаконченное задание, давал себе очередной минутный перерыв и напряженно вглядывался через окно на плац, где вот-вот должно было начаться утреннее построение.       Сердце ритмично дробило интервалы между тиканьем настенных часов, и оба звука раздражали, медленно подогревая и без того закипающее напряжение. Кузи все еще не было видно. Не поторопились ли они? Может, стоило отложить возвращение мальчишки на службу хотя бы на месяц? В свете событий в Академии такое решение было бы, пожалуй, правильным. Но див как манны небесной ждал конца каникул, засыпая хозяина планами и фантазиями о совместной работе и в предвкушении сияя разноцветными глазами, и Сергей не сумел ему отказать.       Устав от очередного бесплодного ожидания, Мончинский опустился обратно за стол и уронил голову на руки, приказав самому себе наконец утихомириться. Усилием воли мысли вроде бы выстроились в единый поток, однако направились не к отчетам и сводкам, а прочь, в то сумбурное, серое утро, все еще давившее колдуна каменным валуном стыда.       Сергей тогда проснулся вспотевшим, смятым и уже уставшим, будто сна и не было — кто-то просто резкой электрической вспышкой включил его сознание после того, как выключил... в какой момент? С ночи колдун помнил лишь липкий ужас одиночества, сковавший его в пустом номере, да то, как он из последних сил проглотил лекарство. А что было потом? Когда и как он оказался в кровати, да еще и раздетый ко сну?       Рядом послышался слабый, приглушенный шорох ткани. Сергей повернул глолову в его направлении и обомлел. Рядом, завалившись на живот поверх одеяла и пристроив на скрещенных руках взлохмаченную голову, спал Кузя. В человеческой форме, обнаженный по пояс, покрытый, как и Сергей, испариной, с недовольно подергивающимся от неприятного сновидения ртом.       Об их практически еженощном пребывании в одной постели они никогда не разговаривали, словно этим отрицая его. Будто бы див не приходил, неслышно ступая мягкими лапами, на зов хозяйских кошмаров, не прижимался теплым боком, вибрирующим от утробного мурлыкания, и не позволял Сергею заснуть, доверчиво уткнувшись носом в короткую шерсть. Исчезал Кузя всегда до рассвета и уже с будильником как ни в чем не бывало выходил из своей комнаты, желал Сергею доброго утра и принимался помогать ему в сборах.       Сегодня вся их конспирация полетела в Пустошь — до мальчишки можно было дотянуться рукой, тронуть взъерошенную крашеную шевелюру, огладить бледную в рассеянном зимнем свете кожу. Почему не ушел на свою постель? Сказалась непривычка спать на новом месте?       Почувствовав на себе внимание, Кузя заворочался, перевернулся на спину, раскинув руки, беспардонно проехавшись локтем по туловищу Сергея, и с упругим усилием потянулся, ненароком демонстрируя впалый живот и тонкие бока с синюшными отпечатками пальцев. Пока колдун ошарашенно разглядывал синяки, мальчишка лениво поднялся и сел на кровати, посмотрев на Мончинского приоткрытым зеленым глазом и капризно оттопырив нижнюю губу. Сергею, однако, стоило лишь на мгновение всмотреться в лицо дива, чтобы понять, что дело вовсе не в недовольной мимике — губа мальчишки была прокушена до крови, раздулась и опухла.       Воспоминания — размытые, нечеткие, сюрреальные, — потекли медленной вереницей, неохотно вырастая одно из другого. Образов было мало — лишь ощущения, прикосновения, смазанные отголоски стершихся в единый призрачный след эмоций. Но и этого было достаточно, чтобы с ужасом осознать — покалечил Кузю именно он, Сергей.       Мальчишка, проснувшись окончательно и проследив направление взгляда Мончинского, торопливо дернул на грудь край одеяла и прикрыл рот рукой.       — Это ничего, — спешно заверил он. — Мне даже не больно, совсем нисколько. Позавтракаем — и все сразу пройдет.       Сергей молча протянул руку к лицу мальчишки, мягко отодвигая его ладонь и аккуратно касаясь пальцами воспаленной ранки. Кузя на мгновение напрягся, даже вздрогнул, но тут же подался навстречу, зажмурившись и с силой вжимаясь в ласку, заставляя уплотнить ее. Мончинский неспешно гладил щеки, уши и волосы дива и чувствовал себя последней сволочью. Снова он стал причиной страданий того, кого любил. Он больной, ненормальный, бракованный, его горе голодным суккубом ходит за ним по пятам, захватывая и пожирая тех, кто осмелился подойти близко. Вот оно, воплотилась физически — прокушенной в злом поцелуе губой, гроздьями уродливых синяков на мальчишкиных ребрах.       Пустошь, ведь только ими? Или же...       Сергей лихорадочно оглядел мальчишку. Наполовину одет, но было ли это значимо? Не могло ли случиться такого, что в чародейском припадке он...       — Что я натворил?       — Ничего, — замотал головой див, вцепившись в руку колдуна, не давая тому ее отнять. — Правда, ничего.       Сергей с обреченным скепсисом указал на ранку и красноречиво опустил взгляд на голый мальчишкин торс. Кузя на секунду замер, затем решительно посмотрел в глаза Мончинскому.       — Ничего, о чем бы мы оба жалели, — заявил он, и в его голосе звучало столько твердости, столько решимости быть рядом с возлюбленным в любом состоянии, с любыми последствиями, что сердце Сергея заныло с удвоенной силой. И чем же он, Сергей, за такую преданность платит?..       Уже в купе, мучаясь без сна на пути в Петербург — утренний поезд они, естественно, пропустили, и выезжать из Москвы пришлось в ночь, — Сергей размышлял над словами мальчишки, глядя на уже безо всякой лишней застенчивости свернувшийся на его подушке серый клубок.       Ничего, о чем бы они жалели.        А обо всех ли деталях этой ночи он, Сергей, был в курсе? Что-то навязчиво и беспокойно нашептывало ему, что Кузя пережил куда больше, чем просто стерпел незаслуженную агрессию и утешил потерявшего над собой контроль хозяина. Одно из доказательств тому лежало рядом с ним, подергивая огромным острым ухом. Кузя предпочитал спать в зверином обличии, это Сергею было хорошо известно. Что же с дивом случилось, что заставило его изменить привычкам и остаться в человеческой форме? И почему укус и синяки не зажили за целую ночь?       Второе подтверждение своим опасениям Мончинский получил, когда проверил злосчастный пузырек и с ужасом понял, сколько лекарства он в истерике проглотил. Если смерть от передозировки чародейскими препаратами вообще существовала, то с Мончинским она должна была случиться со стопроцентной вероятностью. Но утром, не считая головной боли и вполне переносимой дурноты, как после даже не самой азартной попойки, его не беспокоило ничего.       Сергей вглянул на кота, спавшего так крепко, будто он рухнул на постель после суток непосильного труда. Дивы, имеющие крепкую связь с хозяином, способны добровольно принимать колдовскую силу либо отдавать свою. Но может ли случиться, что мальчишка, чудом пробившись сквозь стену оглушающего чародейского морока, перетянул часть его на себя и тем облегчил состояние Сергея? Тогда естественно, что все оставшиеся силы дива ушли на то, чтобы перенести неестественный для него, тяжелый лекарственный сон, и энергии не хватило уже ни на смену формы, ни на регенерацию. У Мончинского мелькнула безрассудная мысль спросить при случае мнение княжны Софьи о своем открытии. Мелькнула и тут же пропала, стоило колдуну представить, сколько личного придется тогда обнародовать и на сколько бестактных расспросов ответить.       Кузя-Кузя... Что же с тобой делать? Как тебя, такого, уберечь?       После нападения птицы Рок Сергея снедала беспрестанная тревога за мальчишку. Это походило на паранойю — опасность будто притаилась за каждым углом, в глазах каждого встречного мелкими, колючими песчинками угадывался злой умысел. Мончинский с трудом сдерживался, чтобы не отдать четкий приказ Кузе встать около него и не отходить из поля зрения хозяина ни на шаг. Из бездны желтыми глазами напавшего на него дива глядел страх. Вдруг в момент угрозы его, Сергея, не окажется рядом, и он снова не сможет защитить самое дорогое? Но еще больше колдун опасался, что Кузя со своим открытым, вспыльчивым, черезчур непосредственным характером сам накличет на себя беду, сам полезет на рожон.       Как оказалось, не напрасно.       Мончинский вылетел из кабинета, едва ощутив Кузину ярость, даже не вспомнив захватить пальто. Связь гудела и искрилась, как провод под напряжением, и была готова вот-вот взорваться, выплескивая наружу вихрь силы и звериной, слепой ненависти. Эмоции мешались с собственными чувствами Сергея, и он колдун ощутил, как тревога сминается, и вместо нее постепенно вырастает твердая, скрипящая на зубах злоба от понимая, с кем он сейчас, вероятнее всего, столкнется.       Двое дивов сжатыми до упора пружинами замерли по краям плаца, сцепившись взглядами, ощетинившись и угрожающе оскалив клыки. В повисшей между ними трепещущей тишине еле слышным рокотом раздавалось предупреждающее рычание кого-то из них. Несколько слабых новичков — бывших узников притона Рождественского, — испуганно жались к стене здания, не пытаясь ни влезти между противниками, ни принять чью-то сторону.       — Кузя, — позвал Мончинский, останавливаясь и с хрипом глотая ртом обжегший глотку холодный воздух — Что тут...       Звук его голоса стал спусковым крючком. Взревев, Кузя метнулся вперед, по-кошачьи выбросив вперед руки с моментально отросшими загнутыми когтями. Феофан рванул навстречу, уходя от атаки, вынырнул сбоку от мальчишки и одним махом отбросил его в сторону, спиной на деревянный тренировочный снаряд. Доски с треском проломились, Кузя, опрокинувшись навзничь, утонул в посыпавшихся обломках и тут же вскочил, еще сильнее распалившись и с ревом кинувшись на москвича. Тела их сплелись в стремительном, неразличимом глазу вихре, заснеженный асфальт окропился длинным алым росчерком.       — Немедленно прекратить! — закричал Мончинский, вкладывая в приказ как можно больше силы. — Феофан! Кузя!       Бой остановился, но лишь на мгновение, за которое Сергей успел осознать свою ошибку. Кузя замер, скованный волей своего колдуна, но Феофан, по-видимому, от старой, давно разорванной связи не получил даже легкого укола. Проигнорировав оклик Мончинского, див набросился на мальчишку и сбил его с ног, приложив затылком о землю и подмяв под себя. Уродливые когти на неестественно длинных пальцах опасно сверкнули над разноцветными глазами.       Огненное кольцо с тихим шипением прорезало воздух. Феофан, уже замахнувшийся над кузиным лицом, взвыл, обхватив поврежденную ладонь другой. Отсеченные пальцы беззвучно упали в снег, вокруг них расплылись, сливаясь в причудливое целое, красные пятна.       — Вы, — процедил Феофан, наконец увидев и узнав Сергея.       — Я, — холодно подтвердил Мончинский, жестом велев ошалевшему Кузе подняться. — Потрудись-ка объяснить, какого черта тут происходит?       Див надменно ухмыльнулся, наблюдая, как на плацу собирается полезная ему публика — дежурный колдун, несколько зевак из служащих Управления разного ранга, запоздавший Кирилл, со смесью раздражения, растерянности и страха взирающий на своего бывшего вожака и на его ранение. То, чью сторону собирается занять в этом конфликте бывший москвич, а теперь новый Главный див, не вызывало сомнений.       — Не лучше ли Сергею Дмитриевичу призвать к ответу этого выскочку? — Феофан осторожно отпустил поврежденную кисть и перепачканым в собственной крови пальцем ткнул в Кузю. Тот тут же по-новой ощерился, но Сергей строго поднял руку, призвав мальчишку к порядку.       — С ним я разберусь позднее. А сейчас желаю услышать твой доклад.       — Мне нечего доложить Вам, Сергей Дмитриевич, Вы и сами все видели, — Феофан медленно выпрямился. — Див пятого уровня Кузьма проявил неуважение к старшему и, потеряв страх, бросил мне вызов. Я подобную дерзость спустить не мог и решил наглеца наказать.       — Физически, — подсказал Сергей.       — Естественно. «Черт, дивом порой именуемый, есть тварь тупая и неразумная, а засим к прянику по природе своей поганой равнодушная и единым кнутом воспитуемая», — самодовольно осклабившись, Феофан неожиданно процитировал слишком хорошо знакомый Сергею труд. — Не извольте беспокоиться, Сергей Дмитриевич. Серьезных повреждений, мешавших бы несению Кузьмой государственной службы, я причинять не намеревался, а без глаза или уха еще ни один черт не умер.       — Ни один черт, говоришь, — медленно и задумчиво повторил Мончинский, из-под сведеных бровей глядя в наглое лицо бывшего напарника. Тот, не скрываясь, по-прежнему дерзко смотрел колдуну прямо в глаза. Смотрел высокомерно, с многозначительным пренебрежением и превосходством, смело подняв подбородок, будто припоминая Сергею все. Всю его слабость, каждый его промах — попытки сюсюкать, как с Савелием, связь, так толком и не укрепившуюся, проваленное дело, такой слабый, отчаянный, надрывный, так легко сломанный и проигнорированный приказ...       Мончинский одним решительным шагом приблизился к диву вплотную и отвесил звонкую оплеуху. Голова Феофана дернулось в сторону, на застывшем в издевательской улыбке лице расцвел покрасневший след.       — Чтобы запомнил на будущее, — с холодным нажимом заговорил Мончинский, не дожидаясь, пока Феофан опомнится после удара. — Во-первых, ты — не старший и вряд ли когда-либо им станешь. О провокации должен был доложить колдуну или Главному диву, а кого наказывать и как — не твое собачье дело. Во-вторых, будь ты хоть на толику достоин зваться наставником, знал бы, что телесные наказания фамильяру может наносить исключительно его хозяин.       Феофан снова растянул губы в ухмылке.       — Кузьма же не фамильяр. Его хозяин героически погиб на задании еще в июне прошлого года. Если Вы не забыли, Сергей Дмитриевич, — добавил див с еле слышным смешком.       Сволочь.        Феофан пошатнулся, получив новый удар, куда более увесистый.       — Он мой фамильяр, — твердо заявил Сергей, сжимая саднящий кулак. — Впредь не смей к нему приближаться, иначе Пустошь тебе покажется райским садом.       Див сплюнул в сторону осколок зуба.       — И тем не менее, наказания он заслуживает.       — Я сам его накажу, как посчитаю нужным, — безапелляционно ответил Сергей, разворачиваясь. Дежурный колдун застыл поотдаль, ошарашенно наблюдая за разгневанным Мончинским и не решаясь включиться в конфликт. Сергей стремительно подошел к нему и с мимолетным удивлением узнал ворчуна, которого в ночь привязки Кузи посрамил Анонимус.       — Фамилия? — с неожиданной для себя требовательностью спросил Мончинский.       — Мартынов... Валерий, — промямлил младший колдун, втянув голову в плечи.       — Почему не на посту? Как допустили драку?       — Я... — Валерий замялся, беззвучно открывая рот. В голове у Мончинского пронеслась мысль, что раньше люди и дивы так цепенели в присутствии Владимира. Господи, как его сейчас не хватает!       — Сегодня же рапорт на имя Леднева в колдовской отдел. Уведомить хозяина Феофана о его поведении. В общежитии провести воспитательную работу, о результатах так же доложить.       — Как прикажете, господин старший следователь, — заискивающе откликнулся Мартынов, вытянувшись по струнке.       Сергей, уже не обращая на него внимания, двинулся ко входу в здание. Тело только сейчас, выпустив пар, начало ощущать пробирающийся под кожу уличный холод.       — За мной, — коротко бросил он Кузе, не оборачиваясь. Мальчишка покорно поплелся следом.       — Какого черта ты творишь?! — накинулся на него Мончинский, как только за дивом закрылась дверь кабинета.       Кузя поднял на хозяина яростно горящие глаза.       — Он первый начал! — возмущенно воскликнул он. — Называл домашним щенком, говорил, что я в графском поместье горшки вылизывал. А потом сказал, что хозяин... что он... — Кузя всхлипнул, с яростью утерев лицо рукавом. — Он назвал его паршивым колдуном! Сказал, что он умер, как трус!       Внутри у Мончинского дрогнула до звона натянутая струна. Кузин гнев он прекрасно понимал — не сам ли он только что избил Феофана фактически за то же? Но тревога и недовольство еще плескались буйными ледяными волнами в душе колдуна, не позволяя так легко простить. Он тут извелся весь, переживая за мальчишку, как бы тот не привлек лишнее внимание и не оказался под прицелом невидимого и неуловимого врага. А тот так легкомысленно устраивает потасовку в первый же день?       — Ты понимаешь, что я волнуюсь за тебя? — раздраженно начал Сергей, но уже на тон ниже. — Кузя, за мной охотились. Тот див проник аж в Академию и сумел сбежать от Дианы. Где гарантия, что он не объявится здесь? Что он не послан кем-то из Управления? Что его целью теперь не станешь ты?       Кузя, насупившись, молчал, но Мончинский и без слов прекрасно чувствовал его эмоции — так же, как и свои. Вина, злоба, страх, боязнь потерять, отчаянная любовь, скорбь и снова ярость — чувства кружились каким-то дьявольским хороводом, мельтешащим, стремительным, сводившим с ума. Сергей прикрыл глаза, пытаясь хоть чуть-чуть абстрагироваться от этих чертовых качелей. Нужно собраться, проявить мудрость. Не кричать, не давить. Но и не давать слабину.       — Нам нельзя привлекать внимание, — как мог терпеливо проговорил колдун. — Если хочешь оставаться на службе, то уж будь добр, держи себя в руках.       Снова тишина. Разум чуть прояснился в ней, медленно, но упорно очищаясь от яростного, мятежного помутнения, и над ним дамокловым мечом нависло тяжелое, рвущее сердце обязательство.       — Я должен тебя наказать, — сухо сообщил Сергей, не глядя на дива. — Слишком много свидетелей было у моего вмешательства, могут возникнуть вопросы.       — Бить будете? — равнодушно спросил див, его пустой голос острым уколом отдался в сердце. Сергей стиснул зубы.       — Нет. Ты будешь сегодня заперт в своей комнате. До утра. Без ужина. Подумаешь над своим поведением.       Кузя удивленно и обиженно взглянул на колдуна, однако тут же вновь стер эмоции с лица, напомнив Мончинскому первые дни дива в квартире колдуна.       — Как прикажете. Разрешите вернуться к работе, Сергей Дмитриевич?       Колдун вздрогнул. Впервые из уст мальчишки прозвучало его полное имя, и эхо от него жестоким обвинением повисло в комнате, резанув холодным лезвием по и без того истерзанной душе колдуна.       Вот ты как? Ну ладно.       — Иди, — сухо разрешил Сергей, отвернувшись от дива. Несколько мгновений он еще ощущал спиной тяжелый, как свинец, взгляд, затем дверь еле слышно скрипнула, оставляя колдуна в одиночестве.              ***       Неожиданный стук, раздавшийся два часа спустя после утренней стычки, заставил сердце Сергея взволнованно затрепетать. Все это время Мончинский был готов лезть на стену, и эмоции уже окончательно выжали его, совершив с десяток виражей от ярости, злобы на Кузю, на Феофана, к пробудившейся вновь боли и скорби и обратно, в привычную пропасть, черную, бездонную и глухую. Хотелось бросить все, послать к чертям работу, Управление, Леднева с его идиотскими заданиями и бежать, найти Кузю и крепко прижать к себе, как мантру повторяя им обоим, что все наладится, что они справятся, все будет хорошо. Но серая обида на дива тугими веревками привязала Сергея к месту, змеем нашептывая желание в назидание предоставить упрямого мальчишку самого себе, со всеми его проблемами и страхами.       Обида грызла изнутри, заочно ссорила их заново и тут же гасла, сменяясь жгучим раскаянием. Кузя не был виноват. Да, он такой, яркий, огненный, прямолинейный, порой действующий опромерчиво — не он ли пару лет назад приставил когти к горлу Сергея, требуя освободить хозяина? Не он ли, Сергей, его после этого хвалил? Не за то ли— за эту открытость, живость, самоотверженность, — Мончинский его и полюбил?        Неужели он все же пришел извиниться? Сейчас они поговорят, помирятся, пообещают быть осторожнее и внимательнее, и снова все встанет на свои места?       — Войдите, — внезапно севшим голосом разрешил Сергей.       — Прошу прощения за неожиданное вторжение, друг мой. Надеюсь, я не слишком Вас отвлек?       При звуке знакомого голоса, абсолютно чуждого, раздражающего, неуместного сейчас, внутренности колдуна разочарованно ухнули вниз. Устало потерев переносицу, Мончиский с вытягивающим последние силы терпением обратился к вошедшему.       — Извините, Модест, но сейчас я не слишком настроен на беседу. Утром произошли некоторые... неприятности.       Чернозеров многозначительно хмыкнул.       — А меня сегодня именно они, дорогой мой Сергей, к Вам и привели, а отнюдь не жажда праздного разговора. Хотя я бы искренне желал обратного.       — Вы о чем? — Мончинский удивленно взглянул на барона. Тот с сожалением пожал плечами.       — Мой черт спровоцировал Вашего на драку. Я пришел принести Вам свои извинения за его отвратительную выходку.       Сергей, очнувшись от недавнего недовольства, уставился на Чернозерова.       — Феофан привязан к Вам? Вы же артефактор! — недоуменно воскликнул он, забыв о вежливости.       Модест же, казалось, ничуть не оскорбился. Наоборот, он с сокрушенным вздохом придвинул стул к рабочему столу Мончинского и сел напротив Сергея, закинув ногу на ногу.       — Ваши бы золотые слова, милый Сергей, да в уши господина Леднева, — жалобно посетовал барон, напрочь позабыв о цели своего визита. — Впрочем, полагаю, что и они бы пропали в таком случае впустую, ведь я и сам битый час втолковывал ему ту же самую истину. Я — умственных трудов специалист! Художник! Ювелир, если пожелаете! Ну куда мне с моим здоровьем скакать по стылым подворотням с чертом на поводке, отлавливая всяческую шваль? Ведь у меня сердце слабое! А ежели, простите мне подробности, носом кровь или кровохаркание случится? Так нет, непреклонен наш Кронион! Звезду, дескать, носите, сударь, — извольте черта привязать. Колдунов у него в штате не хватает, понимаете ли.       Сергей, выслушав триаду Чернозерова, медленно вздохнул, взяв себя в руки. Новость о новом хозяине Феофана действительно была шокирующей и неприятной, однако, по существу, никак его не касалась. А вот собственных проблем сейчас хватало с лихвой.       — В таком случае, я тоже должен извиниться перед Вами.       — За что же, друг мой любезный? — изумился барон.       — За то, что вмешался в драку, ранил Феофана и прилюдно его унизил.       — И были в абсолютном на то праве, — заверил Модест, для пущей убедительности коснувшись длинными пальцами кисти Сергея. — Скот должен знать свое место. Единственное, что меня слегка опечалило — то, что Вы, Сергей, были к нахалу чересчур снисходительны. Но не извольте беспокоиться, друг мой, он сполна дополучит все, что ему за такое возмутительное поведение причитается.       — Не стоит, — возразил Мончинский нерешительно. Гнев на Феофана, Кузю и весь мир постепенно сходил на нет, снова превращаясь в серое, бездонное опустошение, и в памяти с укором всплыл состоявшийся на каникулах разговор с Меньшовым. — Я думаю, он уже усвоил урок.       — Кто усвоил? Феофан? — фыркнул Чернозеров, иронично вздернув брови. — Сомневаюсь, что этот проходимец вообще способен что-либо воспринять, кроме жратвы и грубой силы. Да что же, насколько я знаю, Вы и сами от него отказались, а теперь вот защищаете? И в целом, — губы Модеста искривились в легкой усмешке. — Не слишком ли Вы, Сергей, высокого мнения об этих тварях?       — Напротив, Модест. Это Вы их недооцениваете.       Игривое настроение барона моментально улетучилось. Поставив ногу на пол, он склонился ближе к лицу Сергея.       — Коли уж мы с Вами завели подобный разговор, — начал он, понизив голос. — Это, разумеется, дело лишь Ваше, Сергей, но неужто Ваш очаровательный зазноба — див? Не брезгуете?       Сергей замер, похолодев. Но только он открыл было рот, чтобы возразить, как Чернозеров торопливо перебил его, прижав руку к груди.       — Прошу Вас, Сергей, только ради Бога не считайте меня ханжой или ригористом. Ежели бы, допустим, я волей случая узнал о Вашем маленьком грехе, то и мимолетного значения тому бы не придал. Пусть первым в нас с Вами бросит камень тот колдун, кто единого раза не прелюбодействовал с собственным фамильяром или иным подвернувшимся под молодую, пышущую естественной жаждой плоть чертом. Однако же в тот вечер, когда нам случилось беседовать после киносеанса, у меня как у наблюдателя сложилось ощущение, будто рядом с Вами и не черт вовсе, а нежнейше Вами возлюбленный юноша. И держался он, простите мне дерзость, так, будто находится с Вами наравне, и со стороны менее всего походил на раба или слугу.       — Кузя не то и не другое, — заявил Мончинский, снова закипая. — Он — мой друг.       Барон снисходительно улыбнулся и покачал головой.       — Сергей, мой милый, Вы прекрасно знаете, как мне симпатичны, — проворковал он, вновь прикоснувшись к руке Мончинского. Тот с трудом подавил желание отдернуть ее с омерзением. — Но давайте оставаться реалистами. О какой дружбе или, упаси Господь, любви можем мы рассуждать, покуда речь идет о богомерзкой твари? К этому катится наша несчастная держава с наивной, до смешного толерантной к чертям девицей на троне? — внезапно заявил Чернозеров, и тон его посуровел, приобретая ораторский пафос. — Положа руку на сердце, я, как причастный к науке человек, глубочайше уважаю Его сиятельство Аркадия Аверина. Однако же младший сын его, простите, был нигилист и самодур. Объявить казенного черта самостоятельным следователем наравне с колдунами — это же курам на смех! И не где-то в губернском участке, приставив расследовать пропажи совковых лопат да насильства над рябыми мужичками! Нет же — во втором по величине Управлении Империи! Весь Старый свет сейчас тычет пальцами в наши спины!       Мончинский все же высвободил руку, торопливо заняв ее первыми попавшимися бумагами. Иначе он опасался, что как только чаша его терпения примет последнюю возможную каплю, он последует утреннему примеру Кузи. Сегодняшний день словно вознамерился железным молотом выбить из Сергея остатки мягкости и нерешительности, так свойственных ему когда-то.       — Мне... приятно Ваше беспокойство, Модест, — с усилием выровняв голос, деликатно соврал колдун. — Однако оно излишне. Что бы Вам ни почудилось между мной и моим фамильяром, наши взаимоотношения, как Вы верно заметили — исключительно мое дело. Я предпочел бы разобраться с ним самостоятельно.       Барон смерил Сергея изучающим взглядом, затем с усмешкой кивнул.       — Что ж, я целиком уважаю Вашу позицию, — Чернозеров отрешенно посмотрел мимо головы Сергея в окно, на злополучный плац, где, судя по доносящимся звукам, уже полным ходом шла тренировка. Внутри у Мончинского скрутился удушающий узел, когда он подумал, что барон мог выцепить глазами Кузю. — Опять же, не сочтите, якобы я в порыве ревности покушаюсь на Вашу личную жизнь. Отнюдь, я лишь опасаюсь за Вас оттого, что искренне люблю как товарища и родственную душу. Поэтому только напоминаю Вам, что наше гнилое, лицемерное общество целиком состоит из снобов. Сношения с чертом в его глазах сродни адюльтеру или походам в публичный дом — все поголовно грешны, однако стоит проколоться кому-то одному, и это сразу громкогласно клеймится дурным тоном. Вы молоды, Сергей, молоды и таланливы, у Вас впереди долгая и блестящая жизнь. Подумайте о ней. Ваша маленькая слабость, коли Вы вообще сумеете сохранить разум от захвата Вашей сладколикой тварью, может стоить Вам не только репутации, но и карьеры, а ежели за ней ниточкой потянутся на свет и Ваши чувства — то, чего доброго, и жизни. Помните об этом, дорогой друг, и не держите на меня обиды.       — Благодарю, — торопливо кивнул Мончинский. — А сейчас, Модест, мне действительно надо работать. Можем мы продолжить разговор завтра?       Чернозеров победно воссиял.       — Ловлю Вас на слове, любезный. Ловлю и приглашаю, наконец, посетить мое скромное родовое гнездо, — внезапно заявил барон, со снисходительной усмешкой наблюдая за вытянувшимся лицом Мончинского. — Право, Сергей, не в этих же унылых, серых, да ко всему еще ушастых стенах беседовать о столь высоких материях? Буду с нетерпением ждать Вас, и категорически не вздумайте отказаться или передумать. Феофан проводит вас. Не переживайте, к завтрашнему дню он уже будет как шелковый.       — Я... постараюсь, — неопределенно пообещал Мончинский, стремясь быстрее освободиться из цепких клещей артефактора.       Барон неторопливо встал, с легкой, нарочно дружелюбной иронией качнувшись в едва заметном поклоне, и направился к двери. Взявшись за ручку, он внезапно снова обернулся на Мончинского и несколько секунд молча вглядывался в его лицо.       — А ведь Вы и впрямь очень милы, Сергей, — серьезным, лишенным привычного кокетства тоном заявил Модест. — Милы, интересны и весьма привлекательны. Как жаль, что судьба складывается именно таким образом.       Оставив Мончинского в замешательстве, Чернозеров резко покинул его кабинет. Пару секунд просидев неподвижно, приходя в себя, Сергей с трудом выдохнул, устало опустив плечи и расслабив спину, и опустил наконец на стол несчастную, потрепанную стопку бумаги. Он чувствовал себя оплетеным липкой, противной паутиной, до того невесомой, что при попытке освободиться ее нити парили бы над руками, не давая схватить себя, но и не отпуская жертву. А тем временем паук уже тащил бы ее в свое логово, мелко и торопливо подтягивая нити к брюху тонкими лапами и искренне заверяя в своей любви и дружбе. Или это лишь последствия накопившегося напряжения, и Чернозеров вовсе не замышлял зла?       Может, это его, Сергея, глаза настолько застил страх, что ночные крылатые тени уже видятся ему в самом солнечном дне?       Может, и чертово лекарство уже давно превратилось в плацебо, и в недавнем помутнении рассудка виновно вовсе не оно?       Может, это он, Сергей, уже медленно, но верно сходит с ума?