Утешение

      Медленным, тягучим, ядовитым потоком дегтя прополз по Мончинскому первый рабочий день, выжимая из колдуна все соки. Спина затекла, в черепе поселился неясный шум, глаза застелила мутная пелена усталости, решительно препятствуя встрече утомленного мозга с буквами и цифрами. При этом стопка готовых бумаг будто и не выросла вовсе, а несколько жалких, изредка украшенных узким почерком Сергея документов были сделаны настолько кое-как, что непременно требовали повторной работы с ними на следующий день. Но все это меркло, ни в какое сравнение не шло с плаксиво, надоедливо завывающей в душе колдуна пустотой, бездонной воронкой вытягивающей энергию и мысли.       Стрелки часов, соизволившие наконец начать отсчет после официального окончания трудового времени, ползли медленно-медленно, нарочно растягивая страдания колдуна. Пару раз — Мончинский собственными глазами наблюдал, — минутная стрелка, повинуясь тиканью отсчитывающей мгновения сестры, дергалась в движении по кругу и тут же бессильно возвращалась на место. Словно само время ехидно замерло в опостылевшем кабинете, покидать который Сергей, однако, не торопился — после утреннего инцидента крайне не хотелось встречаться ни с кем из коллег, поэтому оставалось лишь ждать, когда хотя бы часть сотрудников Управления разъедется по домам.       Кузю он с того момента не видел, горделиво не приглашая мальчишку к себе в кабинет. Тот, однако, и сам пропадал где-то, не принимая попыток не то что объясниться, но даже просто подойти и предложить свою помощь. Хотя, новых нареканий на дива не поступало — Сергей был благодарен уже за это.       Лишь вечером, когда Мончинский наконец-то вышел из дверей затихшего и уже гасившего коридорное освещение здания, он наконец встретил своего дерзкого фамильяра. Тот стоял, насупившись, как ворона, упершись на автомобиль Мончинского спиной и сунув руки глубоко в карманы. С приближением хозяина Кузя едва поднял на него сердитый, налитый свинцовой тяжестью взгляд и молча обошел капот, распахнув перед хозяином пассажирскую дверь. Мончинский так же хмуро и молчаливо уселся и демонстративно отвернулся в окно, когда див, захлопнув дверь, сел за руль и тронулся. Их взаимная обида застыла двумя увесистыми, неотесанными кусками кремня, и Сергею казалось, что стоит одному из них произнести хоть слово, как они столкнутся, высекая искры и поджигая заполонившее пространство напряжение взрывом новой ругани.       Не изменилась ситуация и в квартире. Кузя принял у Сергея верхнюю одежду, разделся сам и, простояв мгновение в ожидании указаний и их не получив, с отрешенным лицом уплелся в свою комнату, видимо, претворять в жизнь обещанное ему наказание. Сергей не стал его окликать — много чести. Да и мать, судя по тишине и выключенному свету, уже легла. Беспокоить ее их с мальчишкой разборками Мончинский точно не собирался.       С усталым сопением вздохнув, колдун вошел в свою спальню и плотно закрыл дверь, наконец давая волю чувствам. Опутошение внутри выматывало, невозможность прийти к любимому чертенку, успокоиться вместе, поговорить, прикоснуться отдавалась в пальцах мелкой дрожью. Кроме того, перед глазами все еще стояла наглая, высокомерная ухмылка Феофана, костяшки правой руки саднили, храня память о встрече с его челюстью, а в ушах отдавался елейный, нарочито покровительственный голос Модеста Чернозерова.       Сергей неохотно покосился на прикроватную тумбу. После того, как он в беспамятстве набросился на Кузю, он и думать не хотел о том, чтобы снова прикасаться к проклятым пилюлям, однако и отказываться от них окончательно духу у него не хватало. Зелье притаилось в комнате колдуна свернувшейся змеей, ревниво наблюдая, как Мончинский находит утешение в другом, куда более приятном лекарстве.       Кузя теперь практически поселился в спальне колдуна, уже не пряча под пологом ночи свое там присутствие и каждый вечер с уютом устраиваясь в объятиях Сергея. Засыпать они приноровились вдвоем, разморенные беседами шепотом, поцелуями и жаром полуобнаженных тел друг друга. Мончинского страшно умиляло и веселило то, что, несмотря на решимость мальчишки сохранять рядом с возлюбленным до самого утра человеческий облик, колдун все равно просыпался, прижимая к груди с забавным присвистом сопящего кота. Вглядываясь в полосатую макушку с огромными, как паруса, подергивающимися во сне ушами, Сергей чувствовал, как под напором топившего его душу тепла пленявшая его бездна понемногу отступает, с шипением возвращаясь в свои берега.       Сегодня Сергей сам, стиснув зубы, отсек от себя этот животворящий источник спокойствия. Пытаться заснуть самому было страшно — колдун почти физически чувствовал, как кошмары и воспоминания завозились внутри, чувствуя боль колдуна и облизываясь в голодном предвкушении. В конце концов, он столько времени прекрасно обходился и без дива. Если быть осторожнее, если тщательно отмерить дозу, если после не встречаться с мальчишкой и вообще ни с кем, то, скорее всего, такой реакции, как в ночь нападения, больше не будет, верно? Да, Кузя снова останется в одиночестве, болтаться на привязи вокруг бездонной черной дыры. Но он, Сергей, не подвергнет его опасности. Он просто уснет, успокоится, даст себе поддержку, он просто...       Сергей решительно пересек комнату и, опустившись на колено, открыл дверцу тумбы. Чего он от тут разломался, как барышня, до дрожи в тонких ручках боящаяся ненароком обидеть любезного? Это его жизнь, его тело, его фамильяр, в конце концов. К тому же, мальчишка в его нервах сам виноват, поделом ему.       Полка была пуста.       Сергей недоуменно моргнул, затем, как слепой, медленно и бессмысленно провел ладонью по шершавой поверхности. Он точно помнил, он знал, что просто не мог переставить злосчастный пузырек в другое место — слишком много переживаний доставляли мысли и о том, чтобы вновь к нему притронуться, и о том, что его не оказалось бы рядом. Елена Николаевна на территорию сына никогда не вторгалась и даже в юности не распоряжалась его вещами, благодаря отцовской военной выучке всегда содержащимися в порядке. Поэтому даже не будь Сергей следователем, выйти на личность единственного подозреваемого труда бы не составило.       Сергей решительно выпрямился и вышел из комнаты, с трудом подавляя вновь просыпающийся гнев. Надо успокоиться, надо не сделать хуже. Желание отсечь у дива неожиданную моду наводить свои порядки саднило острой занозой, но и его, Кузю, можно было понять. Мончинский с укором напомнил себе о признании мальчишки в том, как для него ощущается присутствие рядом чародейских препаратов.       — Кузя, — тихо и, как он уверил себя, абсолютно нейтрально позвал колдун, открывая дверь в спальню дива.       Кузя, в одежде усевшийся на кровать, равнодушно обернулся на хозяина.       — М? — с показной отстраненностью отозвался он. Сергей глубоко вздохнул и медленно сосчитал до пяти. Не ругать. Не сорваться, не усугубить ситуацию.       — Мое лекарство. Ты не знаешь, где оно?       По тому, как вспыхнули на мгновение беспокойством разноцветные глаза и как промолчал див на его вопрос, Мончинский понял, что попал в цель.       — Кузя? — с нажимом поторопил колдун.       — Я его выбросил, — выпалил мальчишка, вставая и дерзко воззрившись на хозяина из-под решительно сведеных бровей. Ни дать ни взять Кибальчиш перед палачом из революционной сказки, как-то полушепотом рассказанной подвыпившим и оттого осмелевшим Виктором Смирновым в аверинском кругу.       Сергей замер. Гнев, с таким трудом унятый минутой ранее, разгорался с новой силой.       — Ты что сделал? — со сталью в голосе переспросил колдун.       — Выбросил.       — Как посмел? — прошипел Мончинский, шагнув ближе к диву.       Кузя и не думал пасовать — напротив, он так же подался навстречу колдуну.       — Так, что я Ваш фамильяр. Я должен Вас оберегать. А эта дрянь... Она Вас убивает, как Вы не чувствуете! Я, — голос дива дрогнул, но он тут же спрятал эмоцию. — Я уже потерял Гермеса Аркадьевича. Я не хочу потерять и Вас!       Мончинский приблизился к мальчишке вплотную, схватив за воротник.       — Не только ты потерял хозяина в том треклятом бараке, — процедил он в лицо диву. — Я потерял любимого! И я, в отличие от тебя, там был! Я до сих пор вижу их смерть в кошмарах. Я не могу без чертова лекарства!       — Можете! — воскликнул Кузя, повышая голос и отталкивая от себя руки хозяина. — Вам ни разу не снились кошмары, пока я... Пока мы... — мальчишка сбился, не решаясь вплести в ссору их светлые, подернутые почти сакральным уютом мгновения. — Я сам Вас вылечу!       — Много ты понимаешь,— в отчаянии почти крикнул Сергей, отстраняясь. — И никогда не поймешь! Один он меня понимал! Он был лучшим из вас, и его больше нет!       Кузя шокированно замер, уставившись на колдуна. В больших разноцветных глазах безжалостным океанским приливом растекались обида и боль.       — Колдун Сергей...       Мончинский уже и сам понял, что натворил. Голос его прозвучал как будто со стороны, высказанная претензия — несправедливая, обидная, — вернулась к нему сотней острых лезвий. Молчание в комнате звенело, пещерным эхом возвращая слова колдуна и давя на плечи, заставляя глубже уйти в вязкое болото стыда.       — То, что я остался без лекарства, — пробурчал Сергей, отворачиваясь, чтобы не видеть застилающиеся невольной влагой самоцветы. — Не отменяет твоего наказания. До утра не сметь покидать комнату. Ты меня понял?       — Да, хозяин, — сухо отозвался див, но голос его предательски гуднил — нос уже заложило от накопившихся слез.       Не найдя, что еще можно сказать, как оборонить себя в этой ситуации, Мончинский сжал кулаки и стремительно вышел за дверь, оставив мальчишку справляться со своими и его, Сергея, чувствами самостоятельно.       Эта ночь, увы, обещала запомниться обоим.              ***       Мончинский следил за Владимиром краем глаза, едва успевая отбиваться от двух атаковавших его дивов. Оружием одного из них — ящера с цепкими, когтистыми лапами и чешуйчатой собачьей головой, — был выдыхаемый им плотный поток горячего, насыщенного пара. Даже близко не кузино огненное дыхание, однако в чем-то даже более неприятный — диву ничего не стоило обварить сопернику кожу и глаза или сбить с курса летящие в него кольца Сергея.       Владимиру пришлось еще тяжелее. Земля вокруг его лап опасно шипела, он будто даже чуть хромал — плюющийся кислотой див задел его. Одного голубого глаза не было, оплавленные перья на крыльях облезли, из-под них жуткими ошметками выглядывала разъеденная до кости плоть. Взлететь Владимир не мог, и стая напавших, лязгая клыками, брызжа слюной и кислотой, теснила его назад. Еще немного, и задние лапы крылатого волка скатятся с приближающегося к ним края неглубокого котлована.       Он не замечает. Ему больно. Он ранен. А он, Мончинский, бесполезен, жалок, он его не спасет...       — Владимир, осторожно! — вырвалось у Сергея, но он тут же осек себя. Не дай Бог Владимир отвлечется на него, решит, что тот зовет на помощь. Див, однако же, быстро глянул на него единственным глазом и вновь, ощетинившись и вздыбив шерсть, зарычал на нападавших.       Птичий вопль прорезал поле схватки, отдаваясь на ушных перепонках противным, тошнотворным дрожанием. Пикируя, Птица Рок раскинула огромные, затмившие восходящее солнце крылья, и с распущенными когтями неслась на него. Мончинский отскочил, когти с чудовищной силой вспороли дерн. Блестнули тонкие перья-ножи, и Гермес Аркадьевич, неподалеку пытавшийся захлестнуть плетью троих крупных химер, замер с занесенной рукой...       Господи, какие они идиоты! Как только они решились сюда сунуться?..       Как?       Владимир!..       Только держись, только...       Химера, оглушенная смертью хозяина, с шуршанием раздираемой когтями земли провалилась вниз, издав досадное, яростное рычание. Противники, только и ждавшие того, бросились сверху на Владимира всей сворой. Мончинский едва не потерял контроль над собственной схваткой, левую руку ошпарило горячей струей. Но это не имело значения — он физически ощущал каждый укус, каждую новую рану, каждый вырванный клок серой шкуры.       Феофан! Немедленно спаси его!       Слышишь?        Твою мать, не стой, как истукан! Иди к нему на помощь! Я приказываю!       Тень от крыла накрыла свору дивов на дне котлована.       Чего же ты ждешь? Вытащи его!       Душераздирающе крича, птица камнем рухнула вниз.       Феофан! Убью, сукин сын!       Птичий крик смешался с собственным воплем Сергея, и мир окончился. Не осталось ничего.       Только боль.       Боль...       Сергей рывком сел на кровати, шумно, с голосом хватая обезвоженным ртом сухой комнатный воздух. Крик птицы все еще отзывался в сознании в тон бешеной, долбящей в виски и ребра пульсации. Сердце заходилось, и каждый его удар отдавался гулкой пустотой, накрывшей колдуна новым всплеском ноющей боли. Воздух кончился, и легкие, отказываясь поддерживать жизнь Мончинского в мире, где не осталось Владимира, упрямо не желали набирать новый. Связь ныла, царапалась, металась в панической атаке, в судорожном, безуспешном поиске. Очень медленно, нехотя шумы и крики в голове растворялись, проваливаясь в пустую ночную тишину реальности.       Или не совсем тишину?       Сергей прислушался. Из глубины квартиры доносилось отчаянный скрежет когтей по двери, изредка сопровождаемый рвущим сердце кошачьим завыванием. Время от времени жалобные звуки прекращались, сменяясь всполошностью и суетой где-то внутри, будто див принимался нарезать по комнате круги в поиске способа пробиться, обойти приказ. Но усилия терпели крах, и вопли пленника тут же с возвращались с новой яростью, грозя перебудить весь подъезд.       Кузя страдал, и страдал не меньше Сергея. Это его паника, это его беспокойство сейчас тревожило колдуна, заставляя мышцы мелко трястись в напряжении, как от озноба. Диву было мучительно больно от кошмара Сергея, связь душила его, отдавалась внутри раскаленным железом, той же самой пугающей, полонящей душу чернотой. И тем она была страшнее, что Кузя не мог прийти и утешить, согреть, закрепить в настоящем, защитить и спасти их обоих...       Мончинский, тщетно пытаясь игнорировать и шум, и захлебывающуюся в эмоциях связь, откинулся на подушку и, хоть с пониманием тщетности того, медленно закрыл глаза. Наказание, намеренно преуменьшенное, дабы оградить мальчишку от физической боли, по итогу превзошло ее в разы, оказалось колоссально жестоким.       И наказал Сергей, похоже, самого себя.              ***       Мончинского разбудили яркие, усиленные через незашторенное оконное стекло солнечные лучи, безжалостно бьющие в лицо. Колдун с неприязнью поморщился. После бессонной ночи тело и без того было разбито, а теперь, за зиму привыкшее просыпаться затемно, еще и бередилось колющей, как мелкий песок, неуютной тревогой. Он не помнил, какой именно сегодня день, неужели выходной? Сколько он проспал? Который час?       С титаническим трудом разлепив один глаз, Сергей нехотя оторвал голову от подушки и повернулся в сторону мерно тикющего будильника. Зрение сосредоточилось не сразу, выцепляя очертания делений на циферблате одно за другим. Кажется, часовая стрелка застыла где-то перед десяткой. Осознание этого затекало в голову медленно, как сытая, отогрешаяся в нежданном тепле змея, и внезапно резко ударило в мозг, заставляя внутренности колдуна подпрыгнуть к горлу, как при прыжке в пропасть.       Шипя севшим голосом ругательства, Сергей схватил будильник и в панике и раздражении его потряс. Механизм обиженно зазвенел, но Сергей уже понял, что зря обрушил гнев на несчастные часы.       Будильник не сломался. Он был выключен.       Вот же мелкий...       Нервно взлохматив пятерней волосы, Сергей торопливо вскочил с кровати, игнорируя тут же волной поднявшийся в голове шум, и начал торопливо натягивать ношенную, чуть мятую одежду — на внешний лоск времени уже не оставалось.       — Сережа, все хорошо? — выглянула из кухни Елена Николаевна, когда Мончинский буквально пронесся в ванную.       — Да, мам, не волнуйша, — торопливо отозвался Мончинский из приоткрытой двери, зажевывая зубную щетку и стараясь не попасть пеной от порошка на рукава пиджака. — Прошпал нешаянно. Шейшаш уеду.       — Позавтракаешь хотя бы?       — Некогда, мам, — отказался Сергей, в спешке умыв лицо и разбрызгивая воду из ладоней, и высунулся в коридор. — А ты Кузю не видела? Он тоже не вставал?       — Кузя-то? — удивленно замерла мать, скомкав в руках кухонное полотенце. — Вставал, как же. Утром с ним встретились, он выходил от тебя. Сказал, что тебе дали сегодня отгул, просил тебя не будить, а сам усвистал на работу. А что, он что-то напутал?       — Напутал, — пробурчал колдун сердито. Вот и раскрылась загадка самовольно отключившегося будильника.       — Сережа, — тон Елены Николаевны посерьезнел и чуть опустился, она подошла ближе к сыну, в спешке натягивающему зимнюю куртку. — Изини меня, конечно, но я вчера услышала, что Вы ругались. Не разобрала, правда, из-за чего. Что у Вас случилось? Кузенька что-то натворил?       — Мам, нет, — соврал Мончинский и для большего успокоения с улыбкой добавил. — Мы просто вчера были первый день вместе в Управлении, ну и оплошали немного, я на него сорвался. Не переживай, пожалуйста, мы с Кузей сегодня же обязательно помиримся.       Вот только отыщу его и уши оторву. А потом сразу помиримся.       Оставив автомобиль на служебной парковке — спасибо, Кузя, хоть на трамвае трястись не заставил, — Сергей уже куда спокойнее поднялся по ступеням и вошел в парадную. За проведенное в пути время он успел немного остыть, принять ситуацию и смириться с огромной, безбожной своей задержкой. Даже почти не обратил внимание на то, как Валерий Мартынов, сегодня несущий дневную вахту в основном здании, злорадно, с удовольствием вывел поскрипывающей перьевой ручкой отметку об опоздании. Но когда колдун увидел, что на дверной ручке его кабинета сидит, от скуки расцарапав длинными когтями краску, белоснежная Стрелка, раждражение опять нарывающим гейзером закипело внутри него. Еще раз спасибо, Кузя, устроил денек.       — Нет у меня сегодня для тебя угощений, — проворчал Мончинский, стараясь осторожно забрать у бесенка записку. — Лети к хозяину, проси у него.       Бесенок возмущенно уставился на нахального колдуна красными глазками, затем клацнул зубами, прогоняя его руку, взмыл, крепко прижав бумажку к пузику, под потолок и там с рычанием начал выписывать причудливые кренделя. Минуту спустя Стрелка удалилась, гордо взмахивая белыми перепончатыми крыльями, а к ногам Сергея упало потрепанное, дырявое, как от картечи, послание, намеренно обслюнявленное настолько, что часть чернильных букв расплылась синими пятнами. Благо, разбирать пришлось немного.       «Г-ну Мончинскому. Зайдите ко мне. Леднев.»       Обреченно застонав про себя, Сергей, так и не войдя в кабинет, разернулся и поплелся по длинному коридору. Добрые вести не лежат на месте. Похоже, уже всему Управлению известно не только о вчерашней потасовке Кузи и Феофана и о поведении Сергея, но и о его сегодняшнем конфузе.       Миновав приемную, где на старом месте Владимира сидел, с опаской поглядывая на колдуна, Кирилл, Мончинский решительно постучал в дверь кабинета.       — Борис Юрьевич, вызывали? — обреченно позвал он.       — Да, Мончинский, заходите. И закройте дверь плотнее, будьте любезны, — тон исполняющего обязанности Главы не предвещал ничего хорошего. — Не думал я, конечно, Сергей Дмитриевич, что мне придется вести подобные беседы с Вами.       — Я прошу прощения за опоздание, больше не повторится, — отозвался Мончинский, решив идти на опережение.       Пышные, как тропические гусеницы, брови Леднева удивленно поползли вверх.       — А Вы еще и опоздали? — с нажимом уточнил он, заставив Мончинского похолодеть. — Впрочем, речь не о том. Присаживайтесь, в ногах правды нет.       Сергей покорно опустился на стул перед столом начальника и приготовился к распеканию, старательно гадая, за что. Неужели за вчерашнюю драку дивов?       — Сергей Дмитриевич, — наконец заговорил Леднев строго. — Гермес Аркадьевич, принимая решение о возрождении приема фамильяров на службу, конечно, пердупреждал нас о возможностях, так сказать, столкновения частного и государственного. Однако смею Вам напомнить, что возвращение Кузьмы в отдел было сугубо Вашим желанием. Теперь он является точно такой же боевой единицей, как любой див из общежития, и в случае чрезвычайной ситуации Управление будет точно так же на него рассчитывать. Поэтому ряд правил для казенных дивов теперь распространяется и на Кузьму тоже, в том числе — предел физических наказаний.       Мончинский недоуменно взглянул на исполняющего обязанности Главы. Ситуация неохотно складывалась пазлом в уме и выходила до смешного несуразной.       — Постойте, Вы считаете, что я вчера Кузю избил?       Борис Юрьевич многозначительно наклонил подбородок и вновь воздел брови, молчаливо отвечая, что да, именно так он и считает.       — Да за кого Вы меня принимаете? — вспылил Сергей.       — Тогда где он сейчас, по-Вашему?       Сердце Мончинского ухнуло вниз.       — А он... не здесь?       Леднев развел руками.       — Не явился ни к утреннему построению, ни, как мне известно, до сих пор. Сами понимаете, после вчерашнего беспредела именно его отсутствие незамеченным не осталось, Кирилл лично ситуацию контролирует. А теперь оказывается, что и Вы ни сном, ни духом, куда запропастился Ваш фамильяр? Вы понимаете, что если он не объявится в ближайшее время, мне придется объявить его в розыск?       — Не надо в розыск, — осторожно попросил Сергей. Тревога нарастала снежным гигантом, растаптывая огромной ледяной ступней и недовольство начальника, и все утренние переживания. — Я... сам его верну. Только...       — Что?       — Борис Юрьевич, Вы разрешите воспользоваться Вашим телефоном в приемной? Пожалуйста.       Леднев с подозрением прищурился.       — Есть догадки, куда он мог отправиться?       Мончинский неуверенно кивнул.       — Есть, но... это только догадки. Это семейное дело, я бы не хотел распространяться. Просто проверить эту версию.       Временный Глава в задумчивости зашевелил усами.       — Что ж, Ваше право. В Ваших интересах, Сергей, чтобы Вы не ошиблись, — откинувшись назад, Леднев громкогласно пробасил. — Кирилл!       Дверь скрипнула.       — Да, Борис Юрьевич?       — Проводи господина Мончинского к телефону. И, — Леднев мельком взглянул на застывшего на стуле Сергея. — И жди за дверью.       — Как прикажете.       Мончинский, пробормотав слова благодарности, торопливо поднялся и направился вслед за Главным дивом. Злость на Кузю растаяла окончательно, стоило колдуну по-новой воскресить в памяти их вчерашний разговор, и сменилась липким, скользким, холодным страхом.       У него, на самом деле, было два предположения, куда мог податься мальчишка. Первое — «хорошее», безопасное, продиктованное только их разладом и кузиной на него, Сергея, обидой. Просто дурацкое, взбалмошное, подростковое бегство из дома.       Вторая версия пугала, заставляла кровь в жилах колдуна в ужасе застыть, а самого Сергея — букально молиться о том, чтобы он ошибся.