Утешение

      Пустота взметнулась, оглушая, разрослась и, расколовшись, посыпалась миллионом острых, впивающихся в плоть осколков. В их немом насмешливом переливе гулким эхом раздавался голос Модеста Чернозерова.       Это он сожрал Вашего Владимира.       Это он...       Сергей молча уставился на баронского фамильяра. Тело и разум сковал, будто погрузив в бездонную толщу ледяной воды, шок, в котором Мончинский тонул, вместе с воздухом постепенно теряя очертания реальности. Не было ни гнева, ни отчаяния, ни страха. Лишь еле слышимые замершим сознанием отголоски мыслей, проносящиеся редкими всполохами где-то за гранью его существа, и знакомое, вязкой жижей медленно заполняющее легкие ощущение утраты.       Это он его убил.       Воспоминания о его гибели, когда-то безвозвратно потонувшее в пучине разрывающих на куски боли и ярости, медленно и неумолимо поднималось из глубин навстречу ему. Одноглазая, израненная, ослабевшая химера, медленно отступающая от теснящей ее скалящейся своры. Схватка, яростное рычание, пронзившая тело боль, отчаянные вопли раздираемого на клочки, безуспешно сопротивляющегося дива. Черная тень, сложившая стальные крылья и со свистом пикирующая в злополучный карьер.       Изчезающее в ее клюве, беспомощно содрогающееся в последнем протесте серое тело...       Сергей, будто со стороны и в замедлении, наблюдал, как его руки сжимаются в кулаки, как струится по кистям к пальцам сила, готовая в любую секунду собраться голодным огненным всполохом, как тело медленно начинает подниматься с места, навстречу барону и его твари.       Он сожрал его. Сожрал... Ядовитым плющем разум медленно оплетало, сдавливая до удушья, осознание, что фамильяр не просто оборвал жизнь Владимира. Подонок сохранил его память. Его сущность. Воспоминания, помыслы, разочарования, редкие радости и привязанности — к Репину, Меньшову, Аверину... к нему. Их знакомство и непростую совместную работу. Их безрассудное, осторожное сближение. Их короткое, но такое чистое, искреннее, горячим полуденным солнцем ослепившее обоих счастье. Сергей беззаветно, без единого колебания дарил Владимиру всего себя, свои тело и душу, и не жалел, нет — не смел даже думать, чтобы жалеть об этом.        А теперь этот мерзавец украл их обоих, как занимательную вещицу вручив своему подлому хозяину. Теперь все тонкие, призрачные, будто бы случайные намеки и двусмысленности, звучавшие из уст барона, наконец ожили, обрели суть и издевательскую ясность.        Подонок.       — Что с Вами, Сергей? — Модест в притворном удивлении поднял брови. — Мне, вероятно, надлежало бы Вам принести соболезнования, однако неужели Вы до сих пор скорбите? Мне казалось, Вы уже нашли утешение Вашему горю в лице того смазливого мальчишки, разве не так?       Кузя.       Мончинский вздрогнул. Напоминание о диве словно плеснуло в него холодным отрезвляющим брызгом, заставив прийти в себя. Чернозеров, эта сволочь, нарочно выводит его на эмоции, возможно — бросает вызов, однако поддаваться нельзя. Лишь сохранив самообладание, Сергей сможет попытаться хотя бы предупредить своего фамильяра об опасности. С огромным трудом колдун взял себя в руки и опустился обратно на стул, усилием отпуская напрягшиеся ладони.       — Значит, та казарма — Ваших рук дело, — высказал Мончинский уже очевидный факт, лишь бы оттолкнуть подпитываемое молчанием наваждение подальше.       Чернозеров с легкой улыбкой, должной, по-видимому, изображать искреннее и неловкое раскаяние, развел руками.       — Не думал, что Вы можете оказаться революционером.       Барон рассмеялся.       — Ох и завернете же Вы, Сергей! Революционером! Отнюдь, друг мой, политика мне абсолютно чужда. Я, признаться, и вовсе нахожу ее бессмыслицей и пустым формализмом, а потому интересуюсь ею лишь в той степени, в коей она приносит пользу мне персонально. В конце концов, любые общественные распри и согласия в конце концов оказываются не более, чем инструментами в руках таких эгоистов, как мы с Вами, — артефактор невозмутимо взял в руки приборы и приступил к трапезе, словно диалог с Мончинским и впрямь был лишь светской приятельской беседой. — Впрочем, должен Вам признаться, что определенными связями с оппозицией я все-таки грешен. В создании нашей с Вами, как Вы выразились, «казармы» я действительно прибегнул к помощи некоторых подпольных сил. Консерваторы, знаете ли, любезный мой, только представляются безобидными ворчливыми старцами, устало вздыхающими по временам, когда небо было выше и Солнце — моложе. Как только их драгоценные, поросшие мхом скрепы начинают сдвигать во имя так называемого «прогресса», они становтся кровожаднее разъяренных медведей.       — Вербовали среди них команду для косвенного овладения? — с тщетно скрываемой злобой уточнил Сергей.       — Почему же, дорогой мой, не только это. Вы и сами, насколько мне известно, догадались, что быть формальным хозяином под силу любому ротозею-недоучке. Косвенное подчинение дивов сложно и мудрено лишь для главного стяжателя, то бишь меня. Заядлые же оппозиционеры обыкновенно люди куда более серьезные, и потому они полезнее в роли отмычек либо как части сети информаторов. Благо, у Гермеса Аверина с его благорасположенностью к чертям недоброжелателей в высших кругах было пруд пруди. Представляете ли, но за глаза его порой называли дивопоклонником и сравнивали с этими заполонившими улицы сопливыми недорослями, воображающими себя анархистами.       — Похоже, слабо Ваша сеть работает, — усмехнулся Сергей. — Что же они Вам не донесли, что дело о бараке давно передано в Омск? Не пришлось бы тратить время на мою персону.       — Боже, Вы все еще про тот несчастный барак? — раздраженно махнул рукой Чернозеров, отвлекшись от трапезы. — Не переживайте впустую по его поводу. Поверьте, сейчас искать помещенных в него дивов, кроме Калистрата — что ветра в поле. Даже я не имею понятия, жив ли кто-то из них или они всем составом пущены более ценным собратьям на корм. Свою функцию они уже вполне успешно выполнли.       — И какую же?       — Персональной ловушки, дорогой Сергей.       — На кого?       — На Вас.       Сергей удивленно замер.       — И чем же я Вам успел насолить? Не помню, чтобы мы вообще встречались до Вашего перевода.       — Мы и не встречались, — подтвердил, кивнув, Чернозеров. — По крайней мере, не лично. Однако слыхали ли Вы, Сергей, допустим, о теории семи рукопожатий? Ее сторонники утверждают, якобы все люди на Земле связаны друг с другом максимум через семь промежуточных знакомств. Согласно этой занятной мысли, мы с Вами куда ближе, чем большинство нас окружающих.       — Мне это ни о чем не говорит.       Барон промолчал, отложив приборы и вперив внимательный взгляд в Мончинского. Сергею показалось, что за их странный, путанный и лишенный смысла разговор артефактор постепенно и неуловимо преобразился. Многословность и тяга к актерству никуда не ушла, но притворно приветливая улыбка наполнилась нервным, болезненным напряжением, будто с Модеста спала, треснув, пестрая карнавальная маска, обнажив его настоящее, изуродованное чем-то потаенным лицо. Сергей встретился взглядом с черными глазами барона и остолбенел, увидев в них так знакомую ему самому бездонную пропасть, сочащуюся прогорклым, неуемным отчаянием и медленно пожирающую гниющую душу. По телу прошла мелкая, с трудом скрываемая дрожь от ощущения, что на короткую секунду Мончинский увидел в Модесте себя.       — Помните, как-то я спросил Вас, Сергей, убьете ли Вы во имя своего мужчины? — спросил артефактор с горькой усмешкой. — Вы тогда так и не озвучили свой ответ. Мне же свою позицию от Вас скрывать бессмысленно. Я уже убил во имя любви.       В тишине, повисшей в столовой, Сергей почти физически ощущал, как преисполняющая его сердце ненависть в порыве спалить барона до тла столкнулась с встречной, не менее слабой эмоцией артефактора. Первым в немой схватке, длившейся около минуты, отступил Чернозеров, с показным, жалящим великодушием изволив объясниться.       — Знакомо ли Вам, Сергей, имя Алексея Багрова?       Мончинский насупился, с шумом втянув воздух.       — Он был в числе задержанных на острове князя Рождественского.       Барон, надменно запрокинув голову, изобразил аплодисменты.       — Браво, друг мой. Для беспристрастного меча правосудия у Вас просто поразительная память на снесенные Вами головы.       Сергей промолчал. Лично с Багровым он, к счастью, не встречался и его допросом не занимался. Папка с делом арестованного в притоне молодого колдуна — на удивление, немногим старше самого Мончинского, — мелькнула перед его глазами в бесконечной череде документов, когда они с Владимиром, готовя дело к передаче в столичный суд, скрупулезно формировали и структурировали многочисленные пакеты документов. Список обвиняемых вышел немалым, и Сергей даже не обратил бы внимание на очередную по диагонали прочитанную характеристику, если бы не мелкая, отдающая скрабезностью деталь, невольно зацепившая взгляд и тут же брезгливо его оттолкнувшая.       Алексей Багров происходил из разорившейся ветви дворянского рода и в Академии обучался на правах казенного колдуна, не имея иных карьерных перспектив, кроме практически пожизненного служения Отечеству. Однако незадолго до выпускных экзаменов некий анонимный благодетель неожиданно разом возместил казне всю стипендию Багрова, освободив того от обязательств. Такие истории нередко случались с обучавшимися за госудерственный счет чародейками, если им удавалось к выпуску сделать выгодную партию, но в случае с юношей подобное чудо смотрелось довольно странно.       Сейчас имя тайного покровителя Багрова не оставляло для Мончинского сомнений. Впрочем, как и еще один неожиданно раскрывшийся секрет. Колдун с неприязнью окинул взглядом невозмутимого Калистрата, вспоминая их самую первую встречу.       — «Царь Обезьян».       Барон легко, с печальной нежностью улыбнулся, будто извиняясь за возлюбленного.       — Он всегда отличался некоторой эксцентричностью. Я говорил ему, что его образ экстравагантен даже для столь злачного заведения, и сам подобрал для него довольно симпатичную чародейскую личину. Однако порой его бывало невозможно переубедить.       Сергей перевел уничижительный взгляд на Чернозерова.       — Ваш мужчина, — произнес он сквозь зубы, практически сплюнув заявленное артефактором определение. — Предавался любовным утехам с беззащитными существами прямо под Вашим носом.       — Ревновать к шлюхам и чертям — значит утратить всякое уважение к себе, — отмахнулся Модест, нахмурившись. — Когда действительно любишь человека и желаешь быть рядом и в горе, и в радости, приходится мириться с его маленькими прегрешениями. Особенно, если имеешь от них собственную выгоду.       — Какую же? — со злым сарказмом поинтересовался Мончинский.       Барон на его тон не обратил внимания. Лицо его стало печальным и отрешенным, будто он, забыв о пленнике, целиком погрузился в воспоминания.       — Алеша был... нездоров. Речь идет, как Вы, Сергей, понимаете, о душевном недуге. Не вдаваясь особо в медицинские подробности, скажу лишь, что он был зачастую подвержен приступам агрессии и жажде насилия, и удовлетворять ее предпочитал, увы, в постели, — Модест сокрушенно покачал головой. — Будь я невоспитан настолько, чтобы обнажиться перед Вами, Вы бы до сих пор могли наблюдать следы его страсти. Удурчающее зрелище, скажу я Вам. Поэтому остров князя Андрея Рождественского стал спасением для нашей связи, между прочим, уже к тому времени довольно крепкой и продолжительной. Алеша получил возможность удовлетворять свои опасные потребности с теми, на ком все заживает, как на собаке и даже лучше, и избавил от них мое тщедушное тело. Во все остальное время он был, верите или нет, ангелом во плоти, поэтому нас обоих такой расклад более чем устраивал.       Мончинский крепко сжал челюсти, не скрывая отвращения.       — И что, такая великая любовь не нашла нового решения? Насколько мне известно, Багров был освобожен из-под стражи за отсутвием состава преступления.       Чернозеров усмехнулся, не глядя на Сергея.       — По счастью, Российская Империя еще не успела опуститься до такого безумия, чтобы отправлять в острог за изнасилование дива. Однако, Сергей, наш мир устроен куда тоньше и сложнее, чем Вам, возможно, представляется. Порой, чтобы сломать жизнь человеку, не обязательно отправлять его за решетку. Достаточно легкого намека, случайно обнародованного конфуза, маленькой тайны, и вот он уже становится предметом досужих сплетен и обсуждений, а за ними, как нить за штопальной иглой, тянется вся его подноготная. Об Алешиной болезни быстро узнали и в Петербурге, и в Омске. Нетрудно догадаться, что в любом обществе он отныне стал нерукопожатным, изгоем. Мне бы стоило, конечно, лучше позаботиться о нем и вывезти за границу, пока страти не улягутся и об этом деле не позабудут, но чертов закон о колдовской лицензии запер нас в родной стране, как крепостных. Вам, Сергей, по счастью, не доводилось вынести того груза презрительных взглядов, как ему, даже несмотря на Вашу демонстративную предрасположенность к черту, — барон многозначительно усмехнулся. — Поэтому Вам не понять, что он пережил. Увы, исход этой истории был довольно предсказуем. При всей моей верности и поддержке, Алеша предпочел собственными руками лишить себя жизни, и я не в праве его за это винить.       — Так Вы за это мне мстите? За самоубийство Вашего любовника?       — Как бы это ни назвать, Сергей, а запустили перемоловший его жернов Вы и Ваш сиятельный друг, — Чернозеров нахмурился. — Черти меня не интересуют, но ваша смерть должна была стать справедливым за это возмездием. Дотянуться до Вас труда бы не составило, однако Гермес Аверин, увы, как в бункер спрятался в кресло Главы Управления. Подкараулить его в темном переулке было бы куда сложнее. Поэтому нужно было задать такие обстоятельства, которые бы потребовали личного его присутствия и при том исключили вмешательство посторонних.       — Например, подготовка терракта, — догадался Сергей.       Модест с легкой улыбкой кивнул.       — Не без излишнего пафоса, конечно, однако данная инсценировка справилась с тем, чтобы убедить Аверина в опасности привлечения иных помощников, кроме Вас, что его благополучно сгубило. По счастью, к Вам, по дошедшим до меня слухам, оказался привязан хороший знакомый Калистрата. Алеша охотно проводил с ним вечера, помимо плотских утех применяя изощренные серебрянные аксессуары — шарики в желудке, например. Узнать по его запаху, что Вы и Его сиятельство заглотили наживку, не составило проблем.       Сергей пораженно выдохнул. Упоминание пыток Савелия отозвалось в груди новым ударом пульсирующей боли.       — Однако из-за этой твари, — барон с ненавистью метнул взгляд к дверям столовой, где неподвижным часовым замер Феофан. — С Вами, Сергей, возникли некоторые трудности. С ним я обязательно поквитаюсь, но позднее. Сейчас он — довольно полезная зверушка.       — Имеете смелость угрожать государственному диву? — недоверчиво спросил Сергей. Чернозеров самодовольно выпрямился.       — Ко мне! — скомандовал он Феофану и с улыбкой вернулся к Мончинскому. — Я, кажется, упоминал Вам о своих успехах на поприще артефактологии. Уж не возьмусь давать необъективную оценку своим способностям, однако могу с уверенностью заявить, что расхваленное заклинание Высшего приритета для меня не является препятствием.       Сергей, как и отмечал Меньшов, действительно слабо разбирался в артефактах и уже неоднократно об этом пожалел. Однако и его знаний хватило, чтобы понять — колдовской рисунок на обратной стороне орла, вздернутого хозяином на шее Феофана изнанкой вперед, был осквернен. Линии при близком рассмотрении оказывались скорее пунктиром, смазанным и нерегулярным, а в сложный, рунический рисунок узора чар едва различимой лентой вплелись лишние элементы.       — Однако, в какой-то мере это даже было удачей, — заявил барон, отталкивая от себя коленопреклонного дива. Тот послушно поднялся и встал на прежнее место, бросив на Сергея неопределенный взгляд. — Убей Калистрат Вас в том же лесу, это доставило бы мне безусловное, однако весьма кратковременное удовольствие от свершившейся мести. До определенного времени мое сего желание не унималось. Но когда мой фамильяр потерпел поражение от Дианы, он, тем не менее, принес на хвосте прелюбопытные подробности. Одну весьма трогательную сцену, развернувшуюся за портьерой в полупустом вагоне.       Сергей вздрогнул. Внутри ледянянящим, ядовитым маревом собиралась, заполняя тело, паника.       — Вы... — колдун осекся, вновь в ярости сжимая кулаки.       — Признаться, я давно, еще с вечера в кинотеатре, догадывался, что Ваше сердце не долго страдало в одиночестве, — зло ухмыльнулся Модест. — Калистрат лишь подтвердил мои мысли. Поэтому у меня появился повод поразмышлять, а достаточно ли с Вас участи Алексея? Не будет ли более справедливым, чтобы Вы, так вероломно быстро утешившийся, снова разделили мою боль?       Модест замолчал, наблюдая за реакцией Мончинского. Сергей как мог сохранял равнодушное лицо, но сердце его бешено, оглушающе стучало о грудь, разгоняя по венам парализующий страх. Паук, раскинув липкие сети, подло нацелился поймать в них Кузю, его вспыльчивого, непосредственного и порой безрассудного мальчишку, призвав к ответу за его, Сергея, деяния. Колдун терялся, досадовать ему или радоваться, что див пропал именно сейчас. Может, это даже к лучшему? Может, он окажется там, куда цепкие когти барона не дотянутся? Там, где его смогут защитить?..       Господи, где бы он ни был, будь с ним. Забери меня, но умоляю — спаси его! Прошу тебя, сохрани его, пусть он будет невредим...       Модест, казалось, услышал тайные молитвы Мончинского. Недобро усмехнувшись, он поднялся из-за стола и приглашающе протянул руку Сергею.       — Как я вижу, Сергей, аппетита у Вас так и не появилось, — картинно посетовал он. — Не желаете ли в таком случае совершить небольшой приветственный променад по моему поместью? Заодно навестим Вашего сердечного фамильяра. Уверен, он успел истосковаться за Вами.