Под кожей

После общего собрания атмосфера в вилле была наэлектризована. Решение было принято, но напряжение между некоторыми участниками лишь возросло. Минги не мог усидеть на месте. Его инстинкты кричали об опасности, а взгляд Юнхо, полный непонятной ему заботы и принятия, сводил с ума. Он молча вышел из комнаты и направился в пустую кладовую в дальнем конце коридора, надеясь, что холод и темнота помогут ему успокоиться. Он прислонился к стене, закрыв глаза, пытаясь заглушить голод и страх, которые боролись в нём с новой, тёплой волной чувств к Юнхо. Дверь скрипнула. — Минги-я? — в проёме возник силуэт Юнхо. — Ты тут? Всё в порядке? Минги вздрогнул. Его сердце, которое уже почти не билось, словно заколотилось снова. — Всё... нормально. Просто... нужно было подышать. Юнхо вошёл и прикрыл за собой дверь, погрузив их в полумрак, освещённый только полоской света из-под двери. — Ты соврал, — тихо сказал он. — Ты не в порядке. Я же вижу. Он подошёл ближе. Минги почувствовал его тепло, его запах — уже не просто крови, а Юнхо, его шампуня, его кожи, его души. — Это из-за того типа? «Чанбина?» —спросил Юнхо. — Ты его... боишься? Минги засмеялся, и звук получился горьким и резким. — Боюсь? Юнхо, ты не понимаешь. Он не просто «тип». — Голос Минги сорвался. — Он... он создал меня. Он тот, кто превратил меня в это. — Он с отвращением посмотрел на свои руки. — Я был на грани смерти, а он предложил мне «вечную жизнь». А потом бросил, как щенка, на произвол судьбы, с голодом, который сводил с ума. Он — моё самое большое проклятие и мой самый страшный кошмар. И теперь он здесь... чтобы забрать меня. Или чтобы забрать всё, что мне дорого. Он говорил быстро, срываясь, выплёскивая наружу боль, которую копил годами. Юнхо слушал, не перебивая, его глаза были широко раскрыты от ужаса и сострадания. — И теперь... теперь, — голос Минги дрогнул, — теперь, когда у меня наконец-то появилось что-то... кто-то... светлое, он пришёл, чтобы всё разрушить. Он посмотрел на Юнхо, и в его взгляде была вся его боль, весь его страх и та самая, запретная тяга, которая уже не имела ничего общего с голодом. — Он придёт за тобой, Юнхо. Потому что ты... ты мой самый большой свет. И он хочет его погасить. Юнхо замер. Он видел искренность в глазах Минги. Видел любовь, смешанную с ужасом. Он медленно, давая Минги время отстраниться, поднял руку и коснулся его щеки. — Он не погасит, — прошептал он. — Потому что я не позволю. Мы не позволим. И... — он смутился, — и потому что, кажется, я тоже... очень к тебе привязался. Даже если ты... вампир. Эти слова стали спусковым крючком. Все барьеры, все страхи рухнули. Минги наклонился и прижался губами к его губам. Это был не нежный поцелуй. Он был отчаянным, жадным, полным годами сдерживаемого желания и страха потерять. Это был поцелуй тонущего, ухватившегося за соломинку. В нём была и жажда, и нежность, и обещание защищать. Юнхо ответил с той же страстью, обвивая руками его шею и притягивая к себе. Для него это было подтверждением всех его «шипперских» фантазий, но в миллион раз реальнее и сильнее. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, Минги прижал лоб к его плечу, его тело дрожало. — Прости, — прошептал он. — Я не должен был... — Замолчи, — перебил его Юнхо, всё ещё запыхавшийся. — Это было лучше, чем любые слова. Они стояли, прижавшись друг к другу в темноте кладовой, в своём хрупком, новообретённом мире, пока за стенами виллы сгущались настоящие тени.

Глубоко под землёй, в заброшенном тоннеле, Чанбин улыбался. Его глаза, блестящие в темноте, были закрыты. Он видел их не глазами. Он чувствовал это. Его связь с Минги была глубже, чем тот мог предположить. Как связь создателя и творения. Он чувствовал всплеск его эмоций — страх, желание, эту новую, сладкую привязанность. Прекрасно, — мысли его вились, как ядовитые змеи. — Маленький щенок нашёл себе игрушку. Как мило. Как... удобно. Он открыл глаза, и в них вспыхнул холодный огонь. Пусть наслаждается этой иллюзией. Пусть поверит, что может иметь что-то чистое. Чем сильнее он привяжется, тем больнее будет отрывать. Я не просто заберу тебя, щенок. Я заставлю тебя самого уничтожить то, что любишь. Я превращу твой свет в самое настоящее проклятие. И тогда ты возможно поймёшь, что ты такое. Не человек. Не герой. А моё творение. Моё орудие. Он мысленно перебирал план. Он уже отравил разум Хонджуна семенами сомнения. Теперь нужно было сделать следующий шаг. Натравить стаю друг на друга. Заставить их сомневаться в Минги. В его контроле. А для этого нужно было устроить маленькую демонстрацию. Очень наглядную. Чанбин медленно поднялся, смахивая пыль с своей одежды. Его цель была ясна. Не прямое нападение. Не сила. А предательство, посеянное изнутри. И он знал, с кого начать. С того, чьё сердце было самым мягким, а доверие — самым хрупким. С Сана. Улыбка Чанбина стала шире. Игра входила в самую интересную фазу.