Звезда родилась

Сценарий, который он, ослепленный своими обидами и усталостью, так и не удосужился прочитать. Он открыл папку и несколько страниц выскользнули наружу, будто просясь: «Взгляни на нас!» Первые же страницы ударили воздухом по груди. Молодой актер из провинции. Тоска по дому. Бесконечные унизительные кастинги. Город, который обещал золотые горы, а дарил лишь гранитный холод и отказы. Его героя звали Никки. Каштановые кудри, миловидное личико, подбородок-чашечка и выразительные зеленые глаза с длинными ресницами. Портрет Тимоти. Дальше — особняк на окраине города. Не просто старый — а немой укор всему окружающему его современному миру. Готические шпили, вонзающиеся в низкое нью-йоркское небо, потемневшее от времени дерево, изъеденное непогодой, и слепые, запыленные окна, словно невидящие глаза давно умершего великана. Для Никки, измотанного месяцами безуспешных проб и жизнью в восьмиместной хостеле, он показался спасительным маяком. Слишком уж выгодной была аренда комнаты здесь. Сосед-старик, ковырявшийся у себя в палисаднике среди пожухлых роз, проводил его мутным, выцветшим взглядом и хрипло бросил вдогонку: «Место тут нехорошее. Дом с приведениями. Люди здесь… исчезают. Шел бы ты, парень…». Но Никки уже не слушал. Он видел только свою будущую комнату — огромную, с высоким потолком, украшенным лепниной и призрачным светом, который пробивался сквозь пыльные витражи, рисуя на старом паркете разноцветные блики. Хозяйка дома, нервная и бледная молодая женщина с руками, сведенными в постоянном беспокойстве, представилась сестрой писателя, что жил в соседней комнате, сказала, что планирует уехать на какое-то время, но, зная своего брата-затворника, уверена: он не выйдет из дома, даже чтобы закрыть коммунальные счета. — Поэтому и сдаю комнату. Нужен человек, способный держать эти моменты под контролем. А мой брат… бесполезен в быту. Но вам он не доставит хлопот, — говорила она, избегая взгляда Никки, будто что-то скрывая. — Пишет день и ночь. Никуда не выходит. Знакомство с соседом было странным. Леон, Арми описывал себя, — высокий, красивый, с пронзительными глазами цвета зимнего неба — казался полностью отрешенным от реальности. Его комната была больше похожа на логово затворника: горы книг, громоздящиеся до потолка, беспорядочно набросанные исписанные листы, густой, сладковато-горький запах старой бумаги и черного кофе. Он изредка выходил из комнаты, чтобы сделать новую порцию кофе, и смотрел на Никки не как на человека, а как на редкий, диковинный экспонат, внезапно появившийся в его замкнутом мире. — Чем занимаешься в Нью-Йорке? — спросил Леон своим тихим, бархатным голосом, в котором слышался скрип давно не использовавшихся связок. — Ищу роль, — пробормотал Никки, чувствуя себя неловко под этим пронзительным, изучающим взглядом. — А… чем вы занимаетесь? — Ищу вдохновение, — тихо ответил Леон, и в его голосе прозвучала такая бездонная, всепоглощающая тоска, что по спине Никки пробежал ледяной холодок. Между ними возникла странная, почти мистическая связь. Леон, обычно молчаливый и замкнутый, расцветал, говоря об искусстве. Никки, также увлеченный литературой и кино, ловил каждое его слово как глоток свежего воздуха в своем удушливом мире неудач. Он с жадностью рассуждал, они беседовали до хрипоты, спорили до рассвета, обсуждали сюжеты и характеры. Никки читал тексты Леона, а тот, в свою очередь, выслушивал и поддерживал Никки, помогал ему с записью проб, радовался его маленьким победам на кастингах и искренне сочувствовал его поражениям. Неловкость первых дней сменилась теплой, почти домашней близостью. Надежда, запах кофе, тихое спокойствие, первые поцелуи, первый секс, чувственное развитие отношений — все это было там. Тимоти читал и чувствовал, как сжимается его горло. Арми описал его самого — застенчивого, испуганного, но невероятно упрямого — с такой нежностью и любовью, что Тимоти стало физически больно. Он видел себя глазами Арми. Не неудачника, за которым захлопываются двери, а подающего надежды кандидата, упертого актера, музу. Хрупкого, талантливого, сияющего изнутри. Каждая их беседа, каждое подбадривающее слово, каждый совместный ужин при свете свечи — все это Арми, обернув атмосферой тихой мистики, бережно перенес на бумагу, превратив в историю о поддержке, вдохновении и тихой, глубокой любви. Более глубокой, чем то, на что они не решились в реальности, так сильно отдалившись за три долгих месяца. Тимоти дошел до сцены домашнего кинопоказа. Той самой ночи, когда он, настоящий Тимоти, узнал, что его вырезали из «Интерстеллара», когда всё пошло по пизде. В сценарии это был момент наивысшего отчаяния героя. И моментом наивысшей доброты — писатель вручал ему толстую папку с напечатанным текстом со словами: «Я полагаю, у меня наконец получилось что-то стоящее. Отнеси это моему агенту. Скажи, что это от Леона Ричардса». По сюжету герой идет по указанному адресу и встречается с агентом... Агент воспринимает слова о Ричардсе как плохую, бестактную шутку. И в ходе беседы с агентом Никки, с леденящим душу ужасом понимает, что Леон — знаменитый сценарист и писатель, который уже три года как мертв. Он покончил с собой после затяжного десятилетнего творческого кризиса, так и не дописав последний сценарий с эксклюзивным правом подбора актеров, контрактный сценарий, срок которого, несмотря на смерть автора, истекал в конце этого года. Агент читает сценарий и приписку к нему, очевидно сделанную от руки самим Леоном: его категорическое требование — главную роль только для Никки. Агент спрашивает: «Откуда у тебя этот текст?» Никки, сбивчиво и путаясь, объясняет, что они с Леоном живут вместе, что он абсолютно жив, можете прийти посмотреть, и они утром только пили кофе и занимались любовью, горячо и отчаянно, но об этом он, конечно, умолчал. Агент фыркает неверяще, но принимает сценарий: «Это плохая шутка, судя по всему, он давно вручил вам этот сценарий, еще до своей смерти. Хорошо, что вы все-таки донесли его сейчас, и я смогу отдать его в работу». Агент говорит Никки о том, что в ближайшее время он встретится с киношниками, и просит оставить свои контактные данные. После общения с агентом Никки возвращается в особняк. Он бежит в комнату Леона, чтобы сообщить, что отдал сценарий, что агент считает его умершим, что… Но комната пуста. А Леон всегда был дома, всегда. Никогда не выходил за год их соседства. У Никки начинается паника, сердце колотится где-то в горле. Он бежит в свою комнату, хватает ноутбук и ищет статьи про Леона. Поиск выдает ему все сразу. Статьи, некрологи, воспоминания коллег. Гениальный сценарист, автор культовых мистических и хороор-триллеров. Три года назад был найден мертвым в своем доме. Он оставил записку, где просил не винить в его смерти никого, кроме абсолютной собственной бездарности и неспособности написать что-то стоящее. Предполагалось самоубийство на почве затяжного творческого кризиса. В том самом доме, где он сейчас жил. В той самой комнате, где утром они занимались любовью, как в последний раз, прежде чем Никки ушел со сценарием. Никки звонит хозяйке дома. У него истерика, голос срывается на крик: «Где Леон? Что здесь происходит? Что это за чертовщина?» На что хозяйка спокойно, с облегчением задает вопрос: «Он дописал?» Никки отвечает вопросом на вопрос «Что?», его мозг отказывается верить, хозяйка уточняет вопрос: «Сценарий? Дописал?» Никки говорит: «Да», на что хозяйка облегченно выдыхает, и голос ее впервые звучит покойно: «Слава богу. Наконец. Дом отпустил его душу». Дальше события переносятся через несколько лет. Никки, уже успешный актер, звезда, его лицо с обложек журналов и баннеров смотрит на него самого. Он возвращается с крупной премии в свой одинокий стерильно-белый особняк в Лос-Анджелесе, ставит золотую статуэтку на ступеньку и садится рядом с ней, грустно глядя в пустоту. Раздается звонок. Агент Никки говорит, что нашел настоящего медиума, не шарлатана. Какого по счету? Никки спрашивает устало: «Очередная дудка?» Агент настаивает: «Ее многие советуют, она сказала: обряд, связь, что бы там ни было — надо попытаться провести в том же месте, где происходил контакт с духом». Никки закрывает глаза, его пальцы непроизвольно сжимаются. Он отвечает: «Хорошо. Оплатите ей билет до Нью-Йорка. Я тоже вылечу ближайшим рейсом». Никки подходит к панорамному окну, смотрит на свое отражение в темном стекле — и видит там звезду. Но его волнует не это сверкающее отражение, а желанная, почти невозможная встреча с тем, кто эту звезду зажег. Никки встречается с медиумом у ворот особняка. Они вместе проходят в дом. Медиум, девушка лет тридцати с спокойным, проницательным взглядом спрашивает: «Этот дом - ваш?» На что Никки отвечает: «Я выкупил его после съемок в "Заезда родилась", как память о прошлом. О нем». Они поднимаются по скрипучей лестнице в комнату Леона. Там все так же, как было в то последнее утро. Пыль танцует в лучах света, пробивающихся сквозь ставни. Они садятся на потертый диван, и медиум уточняет: - Вы считаете, что контактировали с призраком? - Да. Но он исчез. Медиум, закрыв глаза, проводит рукой по воздуху, будто ощущая его текстуру, и отмечает: - Я не чувствую, что это место — воронка. Но тут когда-то было совершено много убийств. Никки кивает: он давно изучил историю дома. Когда-то тут орудовал хирург, который подпольно делал аборты тысячам женщин; в основном это были актрисы, танцовщицы, молодые омеги-актеры. - И это место притягивает горе. Сюда стекаются души в очень тяжелых, уязвимых состояниях, и эта боль затягивает их внутрь, не дает уйти. Ваш возлюбленный, видимо, тоже был в таком состоянии. Но даже такие ловушки боли оставляют лазейки для спасения души. Его душа была привязана незаконченным делом. - Он писал последний сценарий. По контракту. Медиум мягко улыбается и говорит: - Выходит, он его дописал. С вашей помощью? Никки снова кивает. - Его душа нашла покой. Ему больше не нужна эта связь. Не нужно искать его. Тревожить. Никки горько вздыхает, его глаза наполняются слезами: - Я не хочу тревожить. Я просто хочу… попрощаться. Девушка с пониманием смотрит на него, гладит по щеке, по которой скатывается слеза, и говорит: - Обычно я не делаю этого просто для прощания. Но вы… вы мой любимый актер. Никки печально улыбается. Медиум проводит тихий ритуал с зажженной свечой и тихим напевом. Пространство вокруг начинает мерцать, кружиться, и Никки оказывается в комнате уже без медиума. - Никки. Он слышит позади удивленный голос Леона. Они бросаются в объятия друг друга, целуются. Обнимают друг друга. Затем следует чувственный разговор: Леон рад узнать, что сценарий «выстрелил», что Никки стал той звездой, в которую он всегда верил. Никки не дает ему досказать, притягивает его целует, он не знает, сколько у них времени, но он хочет использовать его по максимуму. Они занимаются любовью — медленно, чувственно, нежно, с горьким чувством прощания. Они признаются друг другу в любви — бесконечно, отчаянно, не желая расставаться. Леон смеется своим тихим смехом, гладит Никки по лицу и просит сиять, а сам обещает любить. Любить и ждать его на пороге следующей жизни. Тимоти обмер. Воздух перестал поступать в легкие. Это был не просто сценарий. Это было признание в любви. Признание, растянутое на сотни страниц. Арми написал ему историю, целый сценарий под него. Шанс. Настоящий, чистый шанс для творчества и реализации, который Тимоти сгоряча, в своем ослеплении, отшвырнул. Тимоти брезгливо скривился. Вместо этого он пошел к Остину Батлеру. Разделся перед Фридкиным. Позволил им говорить себе, кто он и чего стоит. Он променял эту тихую, настоящую веру в себя на глянцевый, циничный путь, который теперь казался таким чужим и грязным и не приносил никакого удовлетворения. Он отшвырнул рукопись, как когда-то отшвырнул ее в реальности. Она ударилась о стену, и листы разлетелись по комнате, словно белые птицы, пойманные в ловушку. На последней странице, лежавшей у его ног, он увидел рукописную надпись, которую не заметил раньше. Тот самый знакомый, размашистый почерк, который он видел на блокнотах в комнате Арми. «Тимоти Шаламе, ты согласен быть моей музой и исполнить роль Никки?» Тимоти не выдержал и разрыдался. Это были не слезы жалости к себе, а слезы горького, запоздалого прозрения. Он получил самое ценное предложение в своей жизни, главную роль написанную для него его возлюбленным ровно в тот же день, когда он вымазался в грязи, поступился всеми своими принципами, которые так вдохновляли Арми, ради эпизодической роли чертового халстера в эротической драме. И он его проигнорировал. Он сидел на полу среди разбросанных страниц их общей истории, их несбывшегося будущего, и понимал, что его личный «хэппи-энд» остался где-то там, в прошлом, три месяца назад. Он запоздало нашел свой звездный час. И он его похоронил под грудой собственного неведения, отчаяния и цинизма. Теперь он сидел в самом центре этой рухнувшей вселенной, один, с единственным вопросом, от которого сводило скулы и перехватывало дыхание: «Что, если бы я просто тогда прочитал?»