ТФП: Путь Странника

• ─══─━── ⫷◉⫸ ──━─══─ •

      Силит никогда не хотел быть отцом.       Это слово не значило для него ничего, кроме биологической функции, необходимой для изучения возможности тела кибертронца. На Кибертроне не было принято «воспитывать» — были искры, выходящие из Колодца готовыми, со своим именем и предназначением. Рождённые, подобные Синвейву, были аномалией. Редкостью. Экспериментом.       Именно так Силит и относился к нему первое время — как к эксперименту.       Он наблюдал.       Маленький спарк рос в их доме, окружённый холодными стенами и ещё более холодным вниманием Эклипс. Силит наблюдал, как тот делает первые шаги, как учится говорить, как тянется к механизмам с любопытством, которого не было у выкованных ботов.       Он наблюдал и записывал. Фиксировал данные. Анализировал.       Эклипс требовала от беты совершенства. Силит просто смотрел.       В те первые ворны он не чувствовал ничего. Синвейв был объектом изучения, не более. Интересным, да. Перспективным, безусловно. Но не тем, к кому можно было испытывать тёплые чувства.       Силит вообще не знал, что такое «тёплые чувства». В его мире были только цели, расчёты и планы.       Иногда, когда Синвейв смотрел на него своей голубой оптикой, в которой читалось что-то, чему Силит не мог подобрать названия, он чувствовал лёгкое шевеление в искре. Но он тут же подавлял его, как ненужную помеху.       Чувства были слабостью. А он не мог позволить себе слабость.       Открытие.       Перелом наступил неожиданно.       Синвейву было около пяти ворнов. Эклипс в очередной раз осталась недовольна его успехами и оставила одного в детской. Силит, как обычно, наблюдал из тени.       Маленький спарк сидел на полу, сжимая в мани потрёпанный датапад с картинками звёзд. Он не плакал — Эклипс давно отучила его от слёз. Но в его позе было столько одиночества, что Силит на мгновение забыл, как дышать.       — Ты можешь выйти, опи, — вдруг сказал Синвейв, не поднимая головы. — Я знаю, что ты там.       Силит вышел из тени. Подошёл ближе.       — Откуда ты знаешь?       — Ты всегда там, — Синвейв поднял на него взгляд. В его голубой оптике не было обиды. Только принятие. — Я привык.       Силит молчал. Он не знал, что сказать. Он вообще редко знал, что говорить этому маленькому существу.       — Я смотрел на звёзды, — сказал Синвейв, показывая датапад. — Там, наверное, есть другие миры. Другие боты. Интересно, им тоже одиноко?       — С чего ты взял, что им одиноко? — спросил Силит.       — Потому что всем одиноко, — просто ответил Синвейв. — Дани одиноко, поэтому она такая строгая. Тебе одиноко, поэтому ты наблюдаешь. А я одинок, потому что вы оба заняты.       Силит замер.       В этих простых, детских словах было столько правды, что она обожгла его холодную искру.       Он не знал, что ответить. Вместо этого он сделал то, чего никогда не делал раньше.       Он опустился на одно колено и протянул мани к сыну.       — Иди сюда, — сказал он.       Синвейв посмотрел на него с недоверием. Потом медленно подошёл и прижался к его груди.       Силит чувствовал, как маленькое тельце дрожит. Как бьётся его искра — часто, неровно, совсем не так, как у взрослых.       И в этот момент он понял две вещи.       Первая: этот маленький спарк был не просто экспериментом. Он был живым. По-настоящему живым, со своими чувствами, страхами, надеждами.       Вторая: Силит не знал, что с этим делать.       Он отстранился, поднялся и ушёл, не сказав ни слова.       Но с этого дня его наблюдение перестало быть просто наблюдением.       Взращивание.       Силит начал проводить с Синвейвом больше времени.       Сначала это были редкие часы, когда Эклипс отсутствовала. Потом — всё чаще. Он показывал сыну чертежи, объяснял принципы работы механизмов, рассказывал о том, как устроен Кибертрон.       Он не был мягким. Он не умел быть мягким. Но он был внимательным.       — Смотри, — говорил он, разворачивая голограмму сложного устройства. — Каждый механизм создан для чего-то. Понимание его функции — ключ к пониманию его создателя.       Синвейв впитывал. Схватывал на лету. Задавал вопросы, которые удивляли Силита своей глубиной.       — Опи, а зачем мы вообще создаём механизмы? Чтобы помогать?       Силит задумался.       — Чтобы делать то, что нужно, — ответил он. — Мир несовершенен. В нём много боли, много несправедливости. Те, кто может что-то изменить, обязаны это делать.       — Обязаны? — переспросил Синвейв.       — Если ты можешь помочь — ты должен помочь. Это не выбор. Это ответственность.       Синвейв кивнул, запоминая.       Силит смотрел на него и чувствовал, как в груди разгорается что-то, чему он не мог подобрать названия. Не гордость — гордость была ему знакома. Это было что-то другое. Более глубокое. Более опасное.       Он не позволял себе привыкнуть к этому чувству.       Он просто продолжал взращивать.       Иногда он переходил границы. Требовал слишком многого. Нагружал Синвейва задачами, которые были непосильны для его возраста. Эклипс возражала, но Силит не слушал.       — Он должен быть готов, — отвечал он. — Мир не будет ждать, пока он вырастет.       Он не говорил, к чему именно должен быть готов Синвейв.       Он не говорил, что видит трещины в фундаменте Кибертрона. Видит, как назревает буря. Как однажды всё, что они построили, рухнет.       И когда это случится, нужен будет тот, кто сможет проложить путь в будущее.       Синвейв должен был стать этим «кем-то».       Бунт.       Шли годы. Синвейв рос.       И чем больше он рос, тем сильнее Силит чувствовал, как его идеальный план начинает трещать по швам.       Синвейв не становился тем сосредоточенным, целеустремлённым творением, которое Силит видел в своих расчётах. Он был… Ветреным. Увлекающимся. Он хватал то одно, то другое, как искра, мечущаяся между полюсами.       Медицина. Инженерия. Науки о космосе. Экономика. Спасательное дело.       Он заканчивал учреждение за учреждением, впитывал знания как губка, демонстрировал блестящие результаты — и тут же переключался на что-то новое.       Силит наблюдал и не понимал.       — Чего ты хочешь? — спросил он однажды, когда Синвейв в очередной раз сообщил о поступлении в новую академию.       Синвейв замер. Посмотрел на него с тем самым выражением, которое Силит так и не научился расшифровывать.       — Я… Не знаю, — ответил он. — Мне всё интересно. Я хочу попробовать всё.       — Всё невозможно, — холодно ответил Силит.       — Знаю. Но я хотя бы попытаюсь.       Силит смотрел, как сын уходит, и чувствовал внутри пустоту.       Он знал ответ. Знал, кем должен стать Синвейв.       Спасителем. Тем, кто строит будущее. Тем, кто проложит путь, когда старый мир рухнет.       Но Синвейв словно забыл все его уроки. Все разговоры о долге, об ответственности, о помощи. Он метался, искал, пробовал — и не останавливался ни на чём.       Академия спасателей стала последней каплей.       Синвейв закончил её с блестящими результатами. Силит наблюдал за церемонией с верхнего яруса, спрятавшись в тени. Видел, как сын стоит в ряду выпускников, как принимает поздравления.       А потом они встретились взглядами.       И Силит понял: ответа нет. Синвейв всё ещё не знал, кем хочет быть.       Внутри него что-то оборвалось.       Я вырастил тебя для великой цели, — думал он. — А ты тратишь время на поиски себя.       Он принял решение.       Синвейв отправится в Архив. К Альфа Триону. Пусть старый архивариус попробует вбить в него хоть каплю дисциплины.       Силит не знал, что это решение изменит всё.       Наблюдение издалека.       Силит наблюдал.       Даже издалека, даже будучи погружённым в свои дела, он следил за сыном. Информаторы, отчёты, случайные встречи — он собирал данные, анализировал, делал выводы.       И то, что он видел, удивляло его.       Синвейв в Архиве не просто учился. Он рос.       Сначала были трудности — Силит знал об инциденте с Очаком, о резких замечаниях, о конфликтах. Но потом что-то изменилось.       Синвейв начал привязываться. Не к знаниям — к ботам.       Силит видел, как сын смотрит на Альфа Триона. Как слушает его. Как доверяет.       Это было то, чего Силит никогда не видел в их собственном доме.       Он должен был радоваться. Синвейв наконец находил то, что искал. Он взрослел, обрастал связями, становился личностью.       Но вместо радости Силит чувствовал другое.       Ревность.       Она пришла незаметно, вползла в его холодную искру, как вирус. Он смотрел, как Синвейв улыбается Триону, и внутри него всё сжималось.       Почему не мне? — думал он. — Почему он не смотрит так на меня?       Он понимал. Логически, рационально, он всё понимал.       Трион давал то, чего Силит дать не мог. Тепло. Принятие. Безусловное «я рядом».       Силит давал уроки, цели, ответственность. Трион давал себя.       И Синвейв, изголодавшийся по теплу, тянулся к этому источнику, как цветок к свету.       Силит понимал. И ненавидел себя за то, что понимание не заглушало боли.       Ты должен быть благодарен, — говорил он себе. — Трион даёт ему то, что ты не способен дать. Это хорошо для него.       Но благодарность не приходила.       Оставалась только ревность. Тихая, холодная, беспомощная.       Силит впервые в жизни хотел того, чего не мог получить. Не власть, не влияние — а простой взгляд сына. Тот самый, которым Синвейв смотрел на Триона.       Он не знал, как это называется. Он вообще мало что знал о чувствах.       Но теперь, наблюдая издалека, он начинал понимать.       Это называлось любовью.       Той самой, которой он никогда не умел делиться.       Чувства, которым он не хотел учиться.       Прошли годы. Синвейв расцвёл в Архиве. У него появились друзья, наставники, цель.       Силит наблюдал и чувствовал, как внутри него растёт что-то, чему он не мог дать названия. Что-то, что мешало спать по ночам. Что-то, что заставляло его искать встречи с сыном, которых он раньше избегал.       Он не хотел этих чувств.       Они были лишними. Они мешали расчётам. Они делали его уязвимым.       Но они были.       Однажды, в редкую встречу, Синвейв рассказал ему о том, как помог одному боту в Архиве. Просто так, без причины, без выгоды.       — Ты же сам учил, — сказал он. — Если можешь помочь — должен помочь.       Силит замер.       В груди что-то оборвалось.       Холодная, расчётливая искра, которая служила ему верой и правдой миллионы лет, вдруг дрогнула. И в этом дрожании было столько тепла, что Силит испугался.       Он протянул ладонь. Коснулся головы сына.       — Ты всё правильно сделал, — сказал он. Голос его звучал глубже, чем обычно. — Я горжусь тобой.       Синвейв просиял.       А Силит в этот момент понял, что пропал.       Он не хотел привыкать к этим чувствам. Не хотел учиться любить. Это было не вовремя, некстати, опасно.       Но было уже поздно.       Стазис.       Упадок пришел неожиданно. Хотя Силит ждал его миллионы лет.       Кибертрон рушился на глазах. Города погружались во мрак тела и разума. Боты убивали ботов. Всё, что он строил, превращалось в пепел.       Но Синвейв должен был выжить.       Силит принял решение. Тяжёлое. Холодное. Единственно возможное.       Он поместит сына в стазис. Усыпит его до тех пор, пока буря не утихнет. Пока не наступит время, когда Синвейв сможет сделать то, для чего его взращивали.       В ту ночь, когда он нёс бессознательное тело сына в капсулу, он не чувствовал ничего. Адреналин, расчёты, протоколы — всё работало идеально.       Он опустил Синвейва в капсулу. Проверил системы. Закрепил фиксаторы.       А потом сел рядом.       И остался.       Десять тысяч лет.       Силит не покидал этого места. Он смотрел на спящего сына и ждал. Чего? Он сам не знал.       Время текло мимо. Упадок гремел за стенами. Кибертрон умирал, колонии пожирала Красная Ржавчина. Чума.       А Силит сидел и смотрел.       В первые годы он всё ещё думал о своих планах. О будущем, которое должен был построить Синвейв. О дороге, которую тот должен был проложить.       Потом мысли стали тише.       Он начал замечать то, чего не замечал раньше. Какая форма оптики у Синвейва, как они обрамлены белой кромкой. Они достались от него. Как его пальцы стерлись. Все от непрекращающейся работы и забот. Как его искра тихо, но пульсирует ровно, спокойно, уверенно.       Он начал вспоминать.       Как Синвейв впервые назвал его «опи». Как он тащил свои первые механизмы, чтобы показать. Как он смотрел на звёзды и мечтал о других мирах. Как он сказал: «Я хочу помогать».       Как он смотрел на Триона.       Силит не плакал. Он не умел.       Но иногда, когда никто не видел, он прижимался лбом к холодному стеклу капсулы и позволял себе чувствовать.       Он так и не научился любить.       Он не знал, как это делается. Его никто не учил.       Но он понял кое-что другое.       Синвейв умел.       Синвейв, несмотря на холод, в котором рос, несмотря на отсутствие тепла, несмотря на всё — умел любить. Он любил звёзды, механизмы, идеи. Он любил тех, кому помогал. Он любил мир, который ещё не знал.       И когда Силит смотрел на него, он видел то, чего так не хватало Кибертрону.       Близость.       Семью.       Отсутствие одиночества.       Он создал инструмент. А инструмент оказался чем-то большим. Он оказался ключом к тому, чего Силит никогда не имел и уже никогда не получит.       Последний взгляд.       Красная чума пришла незаметно.       Силит был далеко от капсулы, когда почувствовал первые симптомы. На корабле, в одиночестве, выполняя очередной приказ Совета.       Он понял сразу.       Лечения не было. Времени тоже.       Он не пытался бороться. Он просто сел у иллюминатора и стал смотреть на звёзды.       Миллионы лет. Столько он прожил. Столько сделал. Построил империю, изменил Кибертрон, создал сына.       А теперь умирал в одиночестве.       Он думал о Синвейве. О его голубой оптике, о его улыбке, о его упрямстве. О том, как он рос, ошибался, находил себя. О том, как он смотрел на Триона.       Ты получил то, чего я не мог тебе дать, — думал Силит. — И это правильно.       Системы отказывали одна за другой. Боль становилась всё сильнее.       Но в голове проносились картины.       Синвейв, тянущий к нему маленькие ручки.       Синвейв, показывающий свою первую поделку.       Синвейв, говорящий: «Я хочу помогать».       Синвейв, улыбающийся Триону.       Синвейв, спящий в капсуле.       Ты не знаешь, для чего я тебя готовил. И это хорошо. Ты пойдёшь своим путём.       Он улыбнулся. Впервые за миллионы лет — по-настоящему.       Ты умеешь то, чего не умею я. Ты умеешь быть рядом. Ты умеешь объединять. Ты даёшь другим то, чего у меня никогда не было.       Мир темнел.       Я так и не научился любить тебя. По-настоящему. Как должно. Я не знал, как. Но знаешь…       Последняя мысль. Самая тёплая.       Ты был самым дорогим, что у меня было. С самого первого дня. И я оставляю тебе самое ценное — не знания, не планы, не цели. Я оставляю тебе право быть собой. Идти своим путём. Любить так, как я не умел.       Тьма.       Эпилог.       Синвейв никогда не узнал об этих десяти тысячах лет.       Он проснулся в другом мире, среди других ботов, с другими проблемами. Он нёс свой груз, строил свою жизнь, любил и терял.       Он редко думал о Силите. А когда думал — с болью, с непониманием, с обидой.       Но где-то в глубине его искры, в самом тёмном и самом тёплом углу, жило то, что вложил в него опи.       Не слова. Не планы. Не расчёты.       А понимание: помогать — это долг. Защищать — это призвание. Быть нужным — это смысл.       И когда Синвейв сам стал отцом, когда он держал на руках Вирго, когда он смотрел на остальных и видел будущее — в эти моменты он становился чуточку ближе к пониманию.       Пониманию того, что Силит, при всей своей холодности, при всей своей неспособности любить, сделал для него всё, что мог.       И этого оказалось достаточно.       Чтобы Синвейв стал тем, кем стал.       Чтобы он научился любить сам.       И передал эту любовь дальше.       Вот что значит наследие холода.       Оно не согревает само по себе.       Но оно учит ценить тепло.       Особенно когда ты наконец его находишь.       Силит умер в одиночестве, глядя на звёзды.       Но он оставил после себя того, кто никогда не будет одинок.       И это — его главная победа.

• ─══─━── ⫷◉⫸ ──━─══─ •