Подо льдом бьётся ровный пульс

      — Воу, сестренка, выглядишь так… — парень не успел договорить. Элеонора, ворвалась в помещение, которое было одновременно домом и рабочим пространством ее брата, лишь махнула рукой, сбрасывая на ближайшее кресло, заваленное схемами, зимнее пальто. Прошла на кухню, чувствуя, как ледяная корка на щеках оттаивает в тепле, настоянном на запахе олова, масла и старого дерева, — словно собираешься меня проигнорировать. Что с настроением? Это из-за Снейпа?       Девушка, стоя на кухне наливала себе воду, подняв глаза от кувшина, смерила Дина взглядом, когда тот появился в дверном проеме, вытирая черные от машинного масла руки о еще более грязный фартук. Да таким холодным, что тот лишь поджал губы, которые до этого расплывались в улыбке, кивнув. Мол «Понял лезть не стану»       Дин Валькур, младший брат Элеоноры. В свои двадцать пять он был её живой противоположностью, и дело было не только во взрывном характере. Вечно с растрепанными темными волосами, такими же глазами, которыми пошел в отца. Курносый нос как у сестры, пару родинок у правой брови и на щеках. Его лицо и телосложение выдавали привычку к физическому труду — не грубой силе, а точной, требующей выносливости работе. Он неплохо закончил Хогвартс на факультете — Грифиндор. Поступил в Минестерство магии и стал мракоборцем, что отвечает за темные артефакты и сложные механизмы. Имеет стабильный заработок. К нему за помощью обращаются со всего волшебного мира. Частные командировки в другие страны для избавления людей от напасти зачарованных вещей.       — Тебе стало лучше? — с опаской вновь зашел на кухню парень спустя пару минут, — так…в чем дело? Целый месяц ни слуху, ни духу. Потом одно письмо: «Приезжаю. Ненадолго». И все. У меня уже мысли самые чёрные были, — продолжил Дин, садясь напротив Элли.       — Меня вызывали в Министерство, — словно задержав до этого дыхания, выпалила она — не отправила вовремя отчёты. А причина… — она вздохнула, опустив глаза на свое отражение в чашки с чаем, — причина в том, что я последний месяц проводила дополнительные занятия. Консультации для учеников после основных уроков. С разрешения Снейпа разумеется.       На лице Дина произошла стремительная смена выражений: недоумение, недоверие, а затем абсолютный, неподдельный шок. Он откинулся на спинку стула так резко, что тот жалобно скрипнул.       — Стоп. Повтори, я, кажется, ослышался. Северус Снейп?! Хотя… — он резко задумался, его взгляд стал отстранённым, будто он перебирал старые воспоминания, — знаешь, при всём своём… ммм… уникальном подходе к педагогике, он чертовски хороший учитель. Для тех, кто хотел и мог слушать. Но он явно не благодетель… По крайней мере мне сложно это представить.       — А теперь, похоже ослышалась я. Со второго курса по седьмой ты жаловался, что Северус тебя травит как муху на своих уроках, — приподняв бровь и даже улыбнувшись произнесла Элеонора. Она знала, как брат ненавидел Снейпа в школьные годы. Да о чем говорить, он и сейчас видно, что несильно его любил.       — Не травил. Прессовал. Была разница, — поправил Дин, и в его голосе неожиданно прозвучала нота уважения, — он был строг, да. Невероятно строг, но справедлив. Он указывал на ошибку. Жёстко, без сентиментальности, но указывал. И если ты эту ошибку исправлял и больше не повторял, он оставлял тебя в покое.       Он отхлебнул из стакана сестры, который она машинально протянула, и продолжил: — Я ему, в каком-то смысле, обязан. СОВ и ЖАБА по зельеварению у меня были на «Выше Ожидаемого». Именно это помогло пройти отбор в Департамент магического правопорядка. Потому что я не просто заучил рецепты. Я понимал процессы. Почему так, а не иначе. Что будет, если ошибиться. Это он вбил мне эти знания. Без этого понимания моя работа с артефактами была бы в разы опаснее. Он… готовил нас к реальному миру, где ошибка стоит не баллов, а жизни. Но как человека, я не знаю как к нему относиться.       — Фух… — выдохнула с облегчением девушка и нервно усмехнулась, — я не одна увидела справедливость в его действиях. Думала, схожу с ума, — эти слова повисли в воздухе.       — Сходить с ума? — Дин фыркнул, разрезав секундное молчание, — скорее уж, наоборот. Трезветь начала. Знаешь, в школе мы все его ненавидели. Потому что он не давал нам расслабиться. А когда выходишь в реальный мир, понимаешь, что он был единственным, кто не врал нам, что всё будет "легко и просто".       Он помолчал, вертя стакан в почерневших от масла пальцах.       — Ты поэтому уехала ко мне? Могла бы вернуться в Хогвартс после Минестерства или стены давят?       Элеонора вздрогнула, словно вопрос застал её врасплох.       — Я... не знаю, — честно призналась она, — я уехала, потому что перестала слышать себя. Рядом с ним... его присутствие заполняет всё пространство. Даже когда он молчит, я чувствую его оценку. Его взгляд. Я начала сомневаться в каждом своём слове, в каждом жесте.       — Звучит знакомо, — Дин усмехнулся, но усмешка вышла кривой, — только обычно так говорят про влюблённость, а не про профессиональные отношения.       — Дин!       — Что? Я ничего такого не имел в виду, — он поднял руки в примирительном жесте, но в глазах плясали чертики, — просто констатирую факт: ты описываешь классические симптомы. Потеря себя, постоянные мысли о человеке, желание его одобрения...       — Я хочу его профессионального уважения! — отрезала Элеонора, но щёки предательски порозовели, — он гений, Дин. Абсолютный, непризнанный гений. И я хочу, чтобы он видел во мне равную. Это всё.       — Конечно-конечно, — брат допил чай и поднялся, — ладно, не буду тебя пытать. Ты голодная? У меня есть остатки вчерашнего ужина. Магловская пицца. Представляешь, эти ребята до сих пор не придумали, как сделать, чтобы сыр не прилипал к коробке, но вкус — божественный.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:*

      Пять дней в Лондоне текли иначе. Не так, как время в Хогвартсе, отмеряемое звонками колоколов и расписанием уроков. Здесь время было вязким, липким, его можно было растягивать или терять, глядя на снег из квартиры Дина. Элеонора спала по двенадцать часов, впервые за долгое время позволяя телу восстановиться. Гуляла по городу без цели, заходила в магловские книжные и часами листала детективы — глупые, предсказуемые, но такие успокаивающие своей простотой. Смотрела, как Дин возится со своими артефактами, слушала его рассказы о расследованиях, командировках и улыбалась.       Мастерская брата была царством организованного хаоса. Полки, заставленные странными механизмами, половину из которых Элеонора не могла опознать. Столы, утопающие в чертежах, увесистых томах по древним рунам и деревянных контейнерах с деталями. Воздух пах озоном после магических разрядок, маслом и… домашностью. Приходили клиенты Дина — взволнованные волшебники с проклятыми часами или опасными реликвиями. Он общался с ними легко, с шутками, и она наблюдала, как его длинные, покрытые мелкими шрамами пальцы ловко разбирали хитроумные механизмы, как с помощью палочки или зелий он нейтрализовал проблему. В такие моменты его лицо становилось сосредоточенным и абсолютно спокойным. Здесь он был хозяином. Здесь он был собой. Они говорили мало о Хогвартсе. Говорили о родителях, в основном о маме, о Париже, о новых разработках Дина в области нейтрализации темных чар. Но однажды вечером, сидя на потертом кожаном диване перед камином, Дин спросил:       — А он… Снейп… Он сильно изменился? С тех пор, как я учился? — он развернулся полубоком к сестре.       Элеонора задумалась, глядя как танцуют языки пламени.       — Не изменился. Он… угрубился. Все те же черты, но вырезанные резче. Как будто годы не смягчили его, а отточили. Он стал избирательно ядовит. И при этом… — она искала слово, — невероятно точен. Всё, что он говорит, даже самое ужасное, имеет под собой основание. Это одновременно бесит и вызывает… странное уважение, — «а может что-то больше» проговорила про себя девушка и от этой мысли прикусила губу, дабы не сказать вслух. Эта мысль стала для нее самым глупым, за последнее время.       — Похоже на него, — кивнул Дин, — знаешь, я иногда думаю… Может, он так и не научился быть другим. Не позволил себе. Потому что та маска, которую он надел, чтобы выжить в школьные годы, потом в войну… она приросла к нему. И теперь он сам не знает, где заканчивается маска и начинается он. А может, там и нет ничего. Жаль его, если честно. Но выяснить это нужно тебе…       — Дин... — тяжело вздохнув, проныла зеленоглазая, поворачивая голову в сторону брата, — не напоминай…       — Не напоминать о чем? — Дин прищурился с таким хорошо знакомым ей выражением — смесью братской заботы и охотничьего азарта, — о том, что моя сестра, которая всегда знала, чего хочет, вдруг потерялась в каком-то мрачном профессоре? Или о том, что она сидит здесь с таким видом, будто её собственная тень решила жить своей жизнью и теперь ходит за кем-то другим?       — Ты невыносим, — Элеонора запустила в него диванной подушкой, но поймала себя на том, что улыбается, — я приехала к тебе отдохнуть, а не для того, чтобы ты устраивал мне допрос.       — Я не допрашиваю. Это наблюдательность, — Дин ловко поймал подушку и закинул её обратно на диван,— и мои наблюдения говорят мне, что ты впервые за.. Сколько мы не виделись?.. Выглядишь живой. Не собранной, не идеальной, а просто живой. Растрёпанной, задумчивой, и это, сестрёнка, к лучшему.       Элеонора хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Абсолютно, до тошноты прав.       — Я просто устала, — наконец выдавила она и откинулась на спинку дивана.       — Угу, — Дин поднялся и направился к шкафчику, откуда извлёк начатую бутылку огневиски и два стакана, — знаешь, я за десять лет работы с тёмными артефактами усвоил одну важную вещь. Самые опасные проклятия — не те, что убивают сразу. А те, что меняют тебя постепенно. Ты не замечаешь, как становишься другим, пока однажды не смотришь в зеркало и не понимаешь: это не я.       Он плеснул янтарную жидкость в стаканы и протянул один сестре.       — Ты боишься, что он меняет меня? — тихо спросила Элеонора, принимая стакан.       — Я боюсь, что ты позволишь ему стать единственным зеркалом, в которое смотришься, — Дин сел рядом, их плечи соприкоснулись, — Снейп — это личность. Огромная, сложная, тёмная. Рядом с такими легко потерять себя.       Они пили огневиски молча, глядя на огонь. В горле жгло приятно, по телу разливалось тепло.       — Я не знаю, что делать, Дин, — призналась Элеонора шёпотом, — когда я рядом с ним, я хочу быть лучше. Доказать, что я стою его внимания. А когда я далеко... я всё равно думаю о том, что он бы сказал, как бы посмотрел, одобрил бы или нет.       — Классика, — брат хмыкнул в стакан. — Ты влюбилась, Элли.       — Снова?! Я не...       — Влюбилась, — повторил он твёрже, — не в образ, не в идею. В него. В этого невыносимого, ядовитого, гениального мужчину с кучей шрамов на душе и, подозреваю, не только на душе. И теперь тебе предстоит решить: ты будешь бегать от этого или пойдёшь и разберёшься с этим чувством.       Элеонора молчала, чувствуя, как стакан холодит пальцы.       — Ты ужасный брат, — сказала она, но в голосе не было злости, — ты должен отговаривать меня от безрассудств.       — А я и отговариваю, — Дин улыбнулся, и в его глазах блеснуло что-то тёплое, — от безрассудства всю жизнь просидеть в безопасной норе, боясь выйти и встретиться с тем, кто тебя по-настоящему волнует.       Она рассмеялась — впервые за долгое время искренне, свободно, до слёз.       — Я тебя обожаю, ты знаешь?       — Знаю, — с гордостью произнес он, — поэтому и лезу не в своё дело.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:*

      На шестой день, утром двадцать четвертого декабря, Дин проводил её на вокзал Кингс-Кросс.       — Возвращайся живой, — обнял он её на прощание, пряча в складках её пальто небольшой кулон на цепочке — На всякий случай. И… Элли. Не пытайся его переделать. Просто делай своё дело. Как умеешь, как чувствуешь. Если он позволил тебе хоть чуть-чуть — это уже чудо. Цени, ведь это неспроста.       Она кивнула, не в силах говорить, и шагнула сквозь барьер на платформу 9 ¾. Обратный путь в Хогвартс-экспрессе был другим. Она не чувствовала себя беглецом, возвращающимся на каторгу. Она чувствовала… облегчение. Она поняла кое-что о Снейпе. Поняла кое-что о себе. И теперь была готова снова приступить к своей изначальной цели.       Хогвартс встретил её предпраздничной суетой. Гирлянды из омелы и падуба, запах хвои и имбирного печенья, взволнованный гомон учеников, обсуждавших Святочный бал, назначенный на завтрашний вечер. Всё было ярко, шумно и чужеродно после тишины лондонских улиц.       Элеонора быстро направилась в подземелья. Тут конечно вся яркость сразу меркла. Она спустилась по знакомым ступеням, и холодная сырость подземелий обняла её, как старый, недобрый знакомый. Ей нужно было пройти мимо двери его кабинета, но кое-что её заставило остановиться. Из-за двери доносились приглушённые голос. Снейп и кто-то ещё. Женский голос, быстрый, немного нервный. Мадам Помфри? Девушка была не из тех, кто подслушивал, но как только она собралась уйти, дверь резко распахнулась. Из кабинета вышла мадам Помфри, её обычно доброе лицо было озабоченным. Увидев Элеонору, она лишь кивнула и прошла дальше, спеша по своим делам.       А в дверном проёме, залитый жёлтым светом из кабинета, стоял он — Северус Снейп. Его чёрный взгляд упал на неё, и в нём не было ни ярости, ни сарказма, ни даже привычной ледяной оценки. Было что-то усталое, раздражённое и настороженное. Как будто её исчезновение было не досадной помехой, а непредсказуемым фактором, который он не сумел просчитать.       — Мадемуазель Валькур, — произнёс он, и его голос был низким, без интонаций. — вы вернулись.       Он сделал небольшую паузу, словно давая ей объясниться. Он был последним человеком, которого она желала увидеть и с кем хотела сейчас говорить. Но отступать было некуда.       — Да, уже вернулась. Решала вопросы с Министерством.       — Альбус сказал, что у вас были… неотложные дела.       В его тоне явно читалось: «Я в это не верю, но вынужден принять, потому что так сказал Дамблдор».       — Ваши… подопечные, — продолжил он, и слово прозвучало так, будто он говорил о редком виде плесени, — осмелились спрашивать о причинах вашего отсутствия. Я сообщил, что понятия не имею о ваших перемещениях.       В его голосе сквозила та же раздражённая усталость, что и во взгляде. Её внезапный отъезд не просто нарушил расписание — он внёс хаос в отлаженный механизм его мира. Хаос, который он не мог контролировать, и это, как она теперь понимала, было для него хуже любого прямого противостояния.       — В следующий раз, мадемуазель Валькур, — каждый слог был отточен, как лезвие, — если у вас возникнет непреодолимое желание сорваться с места, потрудитесь хотя бы известить об этом. Заблаговременно. Возможно, в вашей парижской жизни и нет места таким понятиям, как планы и обязательства, но здесь они существуют. Мой учебный план — не песочница для ваших импровизаций. Я не намерен терпеть сбои из-за чьей-то необязательности.       Он сделал шаг вперёд, и теперь они стояли почти вплотную. Его слова висели в воздухе, резкие и неоспоримые. Элеонора почувствовала, как по щекам разливается жар. Не от стыда, а от вспыхнувшего гнева. Он говорил с ней как с непослушной ученицей, сорвавшей его идеальный график.       — Мои «неотложные дела» были санкционированы директором, — парировала она, стараясь, чтобы голос не дрогнула, но при этом не давая себе возможности его повысить — и они касались, в том числе, отчётов по работе, которую я провожу здесь.       — С директором вы можете обсуждать что угодно, — отрезал он, не моргнув глазом, — но если ваша деятельность пересекается с территорией моего предмета и отвлекает моих учеников, я вправе ожидать элементарной вежливости — предупреждения. Это условие. Понятно?       Они замерли в немом противостоянии. Пришли к тому с чего начали. Он требовал не отчёта, не объяснений — он требовал восстановления контроля. Признания его власти на этой территории. И она понимала, что формально он прав. Её исчезновение было вызовом, пусть и не преднамеренным.       Гнев внутри неё медленно остывал, сменяясь холодной, расчётливой ясностью. Сражаться сейчас из-за этого — глупо. Иногда достаточно отступить, сохранив силы для главного.       — Понятно, — ровно сказала она, слегка кивнув, — впредь, я постараюсь учитывать ваше расписание при планировании своих… отлучек.       Её уступка, сделанная без всякой почтительности, но и без вызова, казалось, слегка разрядила напряжение. Он отвёл взгляд, кивок был едва заметен. Элеонора только подумала, чтобы уйти, когда движение мужчины заставило её вздрогнуть. Северус, всё ещё не глядя на неё, резким, точным жестом протянул руку к створке двери. Его длинные пальцы обхватили массивное дерево, и с негромким, но не допускающим возражений хлопком он закрыл её прямо у неё перед лицом. Щелчок щеколды прозвучал в тишине коридора оглушительно. Элеонора осталась стоять в одиночестве, её дыхание на мгновение застряло в горле. Пылинки, поднятые движением двери, ещё кружились в полосе слабого света.       Она смотрела на гладкую, тёмную поверхность двери, на которой тускло поблёскивала латунная ручка. Ни звука из-за неё не доносилось. Он просто растворился в своём пространстве, отгородившись от неё и от всего остального мира этим простым, беспощадным жестом. Она медленно выдохнула, разжала пальцы, которых сама не замечала, как вцепилась в складки своего платья, и отступила на шаг. Это было унизительнее любой насмешки. Перед закрытой дверью, перед этой немой, безупречной демонстрацией того, что она для него — фон, шум, не стоящий даже того, чтобы её выгонять словами, она оказалась бессильна. Элеонора Валькур тяжело выдохнув, пошла прочь по холодному коридору, её шаги отдавались глухим эхом от каменных стен. А в ушах, громче любого эха, всё ещё звучал тот тихий, безжалостный щелчок, ставящий точку. И она понимала, что эта точка может оказаться не в конце их диалога, а растворением и так хрупкого, как первый лёд доверия между ними, которое строилось четыре первых месяца. И все, что она планировала сделать, сказать, разбилось раньше, чем она переступил порог этого здания.