О живой воде и сбывшемся чуде

- Аааа-пчхи!... Густо-серое облачко взвилось над кипой древних листов. В своём рвении первооткрывателя Ори потревожил вековые залежи. - Осторожно! – Бильбо крепче ухватился за деревянные бока. Приставная лестница была длиннющая, юный гном творил чудеса равновесия на верхней ступеньке. – Что Дори скажет, если расшибёшься? Ори замахал ладонью перед лицом, разгоняя назойливые пылинки. Помогло не сильно – от колыхания воздуха со стопки, которую он держал другой рукой, взлетели новые. - Глазам не верю. Неужто оно?! Они уже почти не надеялись. И вдруг! После месяцев бесплодных поисков. Здесь, на отшибе, между мятыми чертежами каких-то давно заброшенных шахт и накладными поставщиков муки. В пыли, среди запаутиненного хлама, годного, по мнению Бильбо, лишь на растопку, вдруг – удача! Почти слишком невероятная, чтобы сразу поверить. - Лови, - Ори задул светильник и кинул его в подставленные руки Бильбо. Сразу сделалось темновато. В отличие от главного чертога, светлого даже в самые пасмурные дни, здесь, в одной из боковых комнат, чаще всего царил сумрак. Окно наружу было прорезано только одно, высоко в своде. Пластина прозрачного самоцвета, вставленная в него, заросла пылью. У гномов, приводящих в порядок Гору после шестидесяти лет запустения, ещё не дошли до неё руки. Двери в подсобные комнаты открывались в укромных нишах по углам библиотечного чертога. В них сносилось и складывалось то, что сочли слишком малоценным, чтобы удостоиться основного собрания. И вот, поди же ты! – не угадаешь заранее, где обретёшь сокровище. Ори начал быстро спускаться, прижимая к себе долгожданную ношу. - Осторожней, - повторил Бильбо. – Оступишься, не поймаю. Хотя и самому не терпелось за стол, к удобным подставкам, грузикам для прижимания листов, увеличительным стёклам всех возможных выпуклостей и размеров. Не помогать – какая с него помощь в древнем кхуздуле? Прикоснуться, увериться: вот они, твёрдые, взаправдашние, не приснились. Стало быть, и остальное всё правда? И представлять, как просветлеет лицо Торина, когда он ему расскажет. Внизу пыли было меньше. Прежде чем приступать к обшариванию полок, они с Ори пришли с ведром и тряпкой. Вымыли пол, вымели из углов и промежутков между полками паучьи гнёзда. Конечно, настоящую уборку, которой просила эта комната, их торопливые усилия напоминали не слишком. Но, по крайней мере, выходя отсюда, не нужно было отстирываться. Вернувшись в главный чертог, поспешили за ближайший стол. Пыль на листах, пушистая сверху, в нижнем слое слежалась почти до корки. Когда её обтряхнули перьевым веничком и счистили бархатной тряпочкой, оказалось, что груда листов на самом деле – тетрадь. В проколотые шилом отверстия были продеты крепкие шнурки. - Позовём Главного Хранителя? – неуверенно предложил Ори. Сам он ходил в Младших. В его возрасте и это было неслыханным. Соратнику в победоносном походе Короля честь подобала не по летам. - Погоди. Представляешь, как все забегают? Переполох на всю Гору. Не надо пока. Хочу сам… Он не добавил: «сказать Торину». Ори понял без слов. Бильбо стёр улыбку, согревшую щёки. Ори тщательно вытер той же тряпочкой руки. Перевернул первый, сильнее других покоробленный временем лист. Те, что под ним, сохранились не в пример лучше. С благоговением, не касаясь даже кончиками пальцев, он поводил ладонью над строками рун – крупных, с толстыми поперечинами, чуть наклонённых вправо. От них веяло напористостью и силой. - Рука первого Короля-под-Горой… Бурые чернила поблёкли за века, но на серовато-жёлтом поле оставались хорошо различимы. - Он и правда своей рукой это писал? – тоже шёпотом спросил Бильбо. Но Ори уже ничего не слышал и не замечал. Не отрывая глаз от страницы, водрузил тетрадь на подставку, просунул в нужные отверстия железные шпенёчки, закрепив её открытой. Вслепую зашарил по столу. Бильбо пододвинул стопку бумаги – они лежали на каждом столе, помощники Хранителей каждое утро подкладывали новые туда, где требовалось. Каменная чернильница в виде остроконечной башенки стояла в особом гнезде: легко дотянуться, но не опрокинешь и не разольёшь. Бильбо снял с неё крышечку. Взял очинённое перо, вложил Ори в пальцы. Тот бормотнул что-то неразборчивое. Прижал строку чистой бумажкой. Зашевелил губами. Нахмурился. Просветлел. - Вот оно что… Он обмакнул перо, небрежно черкая, поделил лист на крупные клетки. В те, что слева, принялся вписывать руны. Столбиком одну под другой – начиная с самой первой, и дальше по порядку, заведённому у гномов. Для всех двадцати восьми клеток не хватило, пришлось мельчить, разделив две последние пополам. Бильбо наблюдал, раздумывая: что бы это значило? Отвлекать вопросами не хотелось. Ори снова забормотал. Глаза разгорались нетерпением охотника, взявшего след. Бильбо расслышал: - …Не позову Главного. Сам сумею. Губы сложились упрямой чертой. «Что сумеет?» Ори говорил не с ним. Он был не здесь, не у стола в укрытии углом сдвинутых полок, за ребристой колонной из солнце-камня. Свод чертога и сонмища книг растаяли в янтарном предвечернем свете. За ним в сумеречных тенях восставало предание старины. Тропа, ещё никем не пройдена, расстилалась у ног. Юный учёный спешил по ней, ведомый повестью Траина Первого, на поиски Ма́халова колодца. *** Легенду о Махаловом колодце Бильбо услыхал от Балина. Уже давно, в самый разгар зимы, на празднике в честь победы. С ним не торопились, пока Торину, тяжко израненному в битве, не стало лучше. Отодвинулись в прошлое страшные дни неизвестности, мучительной тревоги, бессонных бдений у изголовья. Лекари вздохнули с облегчением. Живой, идущий на поправку Торин – и сердце Бильбо оживало вместе с ним. Вот теперь можно обрадоваться победе. Торин сидел во главе, на возвышении за почётным столом, поставленным поперёк, где рядом с Королём было место ближним и знатнейшим. Племянникам, кузену Даину, Балину – первому советнику, и Двалину, вернейшему из верных. И ему, Бильбо. Это было всё ещё новым, всё ещё наполняло радостным смущением. Торин чуял его волнение, ободрял, под столом трогая его колено своим. Бильбо украдкой опустил руку, благодарно погладил твёрдое колено. Застолье вышло далёким от чинности королевского пира, разгульным по-воински, по-мужски. Как иначе? Гора была чем-то вроде воинского лагеря: отряд Короля да войско Даина, которое тот привёл ему на помощь. Тем, кто подарит отвоёванному дому настоящий домашний уют, – семьям, жёнам, детям – только предстояло в него вернуться. Во́рона с вестью отправили сразу, но от Синих Гор до Эребора месяцы пути. Так что пока – мёд и пиво рекой, громкие, не вполне уже трезвые голоса, шуточные ристания, залихватские песни. Если кто-то и умеет веселиться от души, то это гномы. Торин восседал гордо и прямо, развернув широкие плечи. Милостиво глядел вдоль стола на пирующих воинов. Пышный мех на плечах и груди скрывал худобу. Запавших щёк, теней под глазами так просто не скроешь. Но королевский взор был ясен и смел, как и прежде. А в остальном – незачем подданным знать, что прячет царственная осанка. Что ещё донимает слабость, ещё ноют раны, что часто ночами боль заставляет лежать без сна. И что если бы не Бильбо, не его родное тепло рядом, одному в широкой постели не согреться и под волчьим мехом… Они встречались глазами. Без слов говорили: «Спасибо». «Что бы я без тебя делал». Улыбались чуть заметно – только друг для друга. - А чего не женюсь, - слегка заплетаясь, рассуждал Нори вверху длинного стола для воинов. – Ааааа… не моё оно – на корню сидеть. Тут ведь как. Вот, победили мы. Всё это наше. Рукой с полным кубком он широко обвёл вокруг, заляпав и так не блиставшую девственной чистотой скатерть. - Чудесно! Работы – по самую макушку Горы. Айакт! – Он хлебнул из кубка. По усам на грудь потекло больше, чем попало в рот. – Но она когда-то ж закончится. Всё тут… ик!.. заблещет. А мне что прикажете? Как пить дать заскучаю. Оин глубокомысленно слушал, нацелив слуховой рожок и подперев ладонью бороду. Глоин воздел палец, намереваясь возражать. Бофур врезался в него плечом, оба чуть не свалились. С Бофура слетела ушанка. - Странствовать потянет. Куда мне семью? Провожаемый хохотом, Бофур лез под стол за ушанкой. За дальним концом стола затеяли меряться рукоборством. Фили и Кили сидя приплясывали от нетерпения. Оба поправились раньше дяди, были полны задора и кипуче жаждали приключений. Кили растеребил тесёмку рукава, хотел засучить, не решался. Торин спрятал в усах усмешку. Кивнул, отпуская. Обоих сдуло вмиг, топот утонул в здравице, которую зычно горланил захмелевший Даин. - Вот ты, Глоин, примером, - Нори перегнулся через стол, ткнул Глоина кулаком в грудь. – Идунн свою любишь. Верен ей, как жён водить – ик!.. – от веку заповедано. А я что? В странствиях, иииии, каких только соблазнов не повстречаешь! Он мечтательно уставился в потолок. Воины вокруг взревели дружным «Оооооо!!». О прошлом Нори, далёком от добропорядочности, а местами и вовсе тёмном, ходили небылицы. Вольное отношение к любви было одной из примет негномьего быта. Не всеми оно одобрялось. Но на воинском пиру чванство и нравоучения – редкие гости. - Помню одну вдовушку-трактирщицу в Крутохолмье… Не выпуская кубка, он обрисовал ладонями пышность красы. Скатерть обзавелась свежей кляксой. - Лет тому уже… а, неважно. Та ещё дыра. Не на всякой карте найдёшь. Пиво – дрянь редкостная. А вот хозяюшка – ух, горяча! За стойкой у себя при всём народе не стеснялась целовать. Обнимет – косточки захрустят! С помощью неплотно сомкнутого кулака и большого пальца другой руки Бифур изобразил некий жест, двух толкований у которого быть не могло. Дори завёл глаза под лоб. Стол, в который что-то – или кто-то – стукнул снизу, подпрыгнул. Задребезжали тарелки и кубки, с большого блюда раскатились круглые ржаные хлебы. - Бофур, это твой там зад моего колена просит? Из-под стола вылетела и приземлилась на скамью ушанка. Следом возник сам Бофур. Смахнул с головы крошки, закрутил пальцами усы. - Иди сюда, моя красавица, - нахлобучил набекрень ушанку. – Выпьем, братья! Айакт! - Айакт! - Айадурзу!! Гномье застольное восклицание громом прокатилось вниз стола, достигло наблюдавших за ристанием. Закрутилось водоворотом, ударилось в свод. Скупая улыбка Торина почти не тронула губ, лишь от уголков глаз разбежались тёплые морщинки. Он пригубил кубок. По всему залу горели огромные бронзовые светильни. Пламя заставляло сиять золотое шитьё на отстиранных от пыли полотнищах по стенам. Отблесками скользило по ничем не покрытой мифрильной кольчуге на Бильбо, облекало переливами льдисто-лунное полотно. Бесценный, никаким золотом не измеряемый подарок Торина. Для гномов, читающих язык металлов и камней – знак близости превыше дружеской и братской. «Наденешь так. Поверх. Ради праздника», сказал утром Торин. И прижал к себе, так что захватило дух и сладко дрогнуло сердце. Вояки Даина уже почти и не глазели – привыкли к разгару пиршества. Золотистое пламя румянило и без того разгорячённые выпивкой лица. В мигающем свете оживали фигуры на стенных полотнищах, короли и воины давних времён присоединялись к веселью потомков. Нёсся над столом звон кубков, свиристела дудка, гудели струны под смычком в чьей-то руке. Игрец слаживал их для песни. - Эй, охолонь! – Заорал, неведомо кому, на весь зал хмельной голос. – В Махаловом колодце освежись! - Какой такой колодец? – с любопытством спросил Бильбо. Нечасто можно было услышать, как гномы всуе поминают Создателя. Но, видно, на то и праздник. Буйство веселья отрицает повседневные запреты. Торин промолчал. Усмехнулся, отчего-то печально. - Да никакой, - хохотнул Даин. Хмель там, не хмель, а услышанное рядом примечать не забывал. Вот что значит воинская выучка! – Трепотня. По… как её!.. по-го-ворка. Айакт! Он залпом осушил то, что оставалось в кубке, грохнул донцем о стол. Нетерпеливо махнул отроку-оруженосцу, чтобы наполнил. - Тот просто посоветовал кому-то: «остынь», - имея в виду крикуна, пояснил Балин. – Ещё Махалов колодец поминают, если хотят сказать: нечто, чего нет взаправду. А дело было так… Балин не спеша закончил обсасывать кабанье ребро, положил на тарелку. Сполоснул кончики пальцев в чаше с водой. Бильбо приготовился слушать. Ему нравились рассказы Балина. Ещё со времён Похода, поздних ужинов у костра на привалах. Нравилось слушать мягкий голос мудрого гнома, уноситься воображением следом, к деяниям грозной и доблестной старины. Как если бы исполнилось то, о чём мечталось когда-то в детстве: герои книг ожили, сошли со страниц и картинок и повели с ним беседу. - Когда Всеотец творил мир сущий, созданное вещество не сразу обрело назначенные свойства. В котле Первотворения всё было всем, ещё не разделившись по замыслу Всеотца. Время тогда звучало, звук обладал сиянием, а свет был жидким. И вот случилось так, что капли света, вспыхнувшего от Начала, пролились в раскалённое тво́рево, что после стало твердью и водой. Дудка вскрикнула по-птичьи, трель взвилась, воспарила над скопом грубых воинов, над чадом светилен. Струны запели в лад. - С чем и как они сопряглись там – сие есть тайна. Дни творения завершились. Вселенная твёрдо покоилась на устоях, а небесные светила встали на свои круги. Тогда настала пора трудов Силам нашего мира. Владыка Махал крепил плоть и кости земли, ложа будущих морей и горные хребты. Плавил реки огненной лавы. Пускал вглубь породы железные, золотые, мифрильные жилы, засевал зёрнами самоцветов. Он трудился без устали, в самых разных концах Средиземья и иных краёв, нам неведомых. И вот однажды… Гномы через одного – игрецы хоть куда. Но песня затеялась не такая, какую ждёшь на пиру победы. Плач свирели метался, трепетал под сводами, капал звёздной капелью. Струны вели подголосок, переборы арфы раскрашивали созвучиями. Потом вступили голоса: низко, глухо, мерными повторами. Распев завораживал, как молитва. Балин примолк, заслушался. Подпёр бороду кулаком, глаза заблестели. О ком он думал, помнивший многих, потерявший многих? Даин, задремавший было щекой на локте, вскинулся, вполголоса начал подтягивать песню, неожиданно чисто попадая в лад. Балин очнулся от думы, тряхнул головой. - Однажды, глубоко в недрах земли, он остановился перевести дух. Опёрся на Шхамрун, свой молот, – и вдруг увидел, как из-под скалы у его ног струится свет. Откуда? Махал удивился. Он знал, что это не его рук дело. Внизу стола вдруг грянул такой вопль, что похоронил не только песню, но и весь прочий, немаленький гомон застолья. Все посмотрели туда. Взъерошенный Кили, кривясь, тряс намятую кисть. Его победивший соперник что-то выкрикивал на кхуздуле, молотил кулачищами по столу. Друзья поддерживали ликующим рёвом. Бильбо знал этого гнома – один старшина в войске Даина, громила раза в полтора шире младшего принца. Лишь выпитый мёд, не иначе, подбил Кили бросить ему вызов. - Эх! – Двалин в досаде рубанул ладонью стол. Бильбо не удивился бы, останься на нём зарубка. Кили тем временем налили в утешение: - До-дна! До-дна! Отодвинув в сторону блюдо с печёной вепревиной, Двалин полез со скамьи. Балин покачал бородой. Мол, в твои года, братец, что за ребячьи игрушки? - Дуриновы причиндалы! Кто-то ж должен постоять за честь Отряда?! На ходу расстёгивая кастеты, Двалин зашагал к состязателям. Его приветствовали громовым топотом. С видом терпеливого отчаяния Балин возвёл очи горе́. - А дальше? – напомнил Бильбо. - Дальше… да, - Балин вернулся к повести. – Скала была – несокрушимый, крепчайший гранит. Лучшая закалённая сталь отскочила бы, не нанеся царапины. Но нет породы, что не уступит могучей длани Владыки Тверди. Он тронул камень, повелел раскрыться. Ничего! Толкнул ладонью, ударил – впустую. Скала противилась. А надобно знать, норова наш Владыка горячего. А уж упрям – куда там граниту. Старый гном покосился на Торина, подмигнул, в тёмных глазах зажглась лукавая искра. Угадав намёк, Бильбо подмигнул в ответ. Да, было с кем сравнивать. Оба качества Махал отмерил повелителю Эребора без скупости. - Ох разгневался Махал! Схватил Шхамрун, размахнулся со всего плеча – да и шарахнул в непокорный камень. Удар вышел – земля вздрогнула до самого испода! Скала треснула и раскололась надвое. За ней открылось диво. Самородная палата столь баснословной красы, что и не описать… В дальнем конце снова топали, били в ладоши, ревели, задоря борцов. Даин похрапывал рядом, обняв одной рукой кубок. Торин смотрел перед собой. Взгляд был далёким, между бровей – отвесная морщинка. - Что было в том чертоге? – спросил Бильбо. Балин отпил мёду, промокнул кончиком бороды губы. - Кто расскажет? Было это задолго до того, как пришёл в мир первый из нас, его детей. Повествуют лишь, что свет и вода там едины, как в начальные дни Творения. И то, что Махал узрел там, заповедано для прочих глаз. Ещё говорят, что он умыл лицо той водой, то ли освятив её, то ли сам восприняв от неё благодать. А после возвёл над палатой величественную гору. Двалин, гордый победой, шёл, потрясая над головой кулаками. Оба принца возвращались вместе с ним, плечо в плечо с двух сторон. - Как вы тут без нас? Растрёпанный, счастливый Фили, пошатнувшись, плюхнулся на скамью. – Ооооо, дядюшка Даин уже готов! А вот я ещё выпью. Бильбо! За вас с Торином! Совет да любовь! – Они с Кили чокнулись кубками. – До дна, братишка! Складка пропала со лба Торина. Он опустил тяжёлую ладонь Бильбо между лопаток. Повёл вниз, по нагой кольчуге, медленно скользя по переливчатому лунному жемчугу. С властной нежностью приобнял за пояс. Было и отрадно, и неловко: смотрят же! «Ради праздника – можно», сказали глаза Торина. Улыбка Балина лучилась пониманием и радостью за них. Он прокашлялся, заговорил, завершая рассказ: - В старину кое-кто верил, что та гора – наш Эребор, и дивный чертог с колодцем сокрыт где-то в его недрах. Траин Первый, основавший Подгорное королевство, якобы побывал в нём. А позже якобы записал всё, что видел. Неизвестно, откуда пошёл этот слух. Никто не находил его записей. Мне самому в летописях его правления не встречалось упоминаний. Никаких, даже самых туманных. Он повращал на пальце перстень с алым самоцветом, вздохнул: - Красивая басня. Всего лишь. Торин повторил, и что-то нечитаемое, затаённое мелькнуло в глазах: - Всего лишь басня. На следующий день Бильбо разыскал Ори в библиотеке и без предисловий спросил: - Как думаешь: может быть так, чтобы басня говорила правду?