О живой воде и сбывшемся чуде

Рисунок каменных слоёв был причудливым. Лесенками, изгибами, угловатыми волнами. Где – резкими, заметными границами, а где – тонкими переходами: от густо-хвойного к изумрудному, к серовато-зелёному, желтоватому, почти белому. Ни жилки, ни крупицы золота не залегло в породе, не просило выпустить наружу. Но, если отчистить, вылощить, подарить яркость и блеск – явится самородный узор-загляденье. Когда-нибудь – возможно, даже скоро! – трудолюбивые гномы доберутся и сюда. Тесные ходы оживут суетой. Покатятся тачки, запоют кайла и молоты, заухают, помогая работе, охрипшие от пыли голоса. Пока же на одном из глубинных ярусов под ногами и по бокам был лишь вчерне обтёсанный камень. Вместо звона и грохота царствовало безмолвие. И темнота. Но она не была пустой. Торин вёл ладонью по пыльной шершавой стене. Вслушивался – не слухом, нутряным чутьём. Гора узнавала, приветствовала его. Отзывалась. Дышала. Дыхание было огромным, как она сама. Медленным настолько, что существам из мягкой плоти и горячей крови невозможно представить. Их жизнь мимолетна и стремительна, жизнь камня – вечна и нетороплива. Тем не менее, Торин чувствовал. Они оба чувствовали один другого. Сейчас они были вдвоём. Гора и её Король. Прихотливый бег узора вдруг сломался. Трещина рассекла слои. Это не было следом древних сотрясений, из времён, когда Махал поднимал устои, крепил на них каменный остов. Шрам был недавним, ещё сочился страданием. Здесь Гора вздрогнула от боли, уязвлённая нечистым колдовством дракона. Сколько таких ран она успела принять? Сколько ещё, не найденных, не излеченных, таилось в её громадном теле? Торин прижал к камню ладонь. Закрыл глаза, изгнал из ума и чувств всё ненужное. Обратился вглубь себя, к средоточию внутренней мощи, той горячей силы, что вместе с кровью стремится по жилам. Той, что яростно отдаёт себя в битве, яростно-нежно – в любви. Теперь, когда он давно был здоров, это пламя горело могуче и ровно. Понуждаемая волей, животворная сила пришла в движение. Собралась упругим комком под ладонью. Торин толкнул его в камень – больше усилием мысли, чем мышц. На миг рука сделалась продолжением тела Горы, его неотъединимой частью. Сгусток проник внутрь, начал впитываться, терять упругость. Сила растеклась, засновала проворными вспышками, рассасывая, сращивая, наполняя. Боль уходила. Изглаживалась память об увечье, о драконьем яде. Возвращался прерванный ток жизни. Остался заживающий рубец. Безобидная засечка в узоре слоёв. Это было дело Короля. Важней рассуживания тяжб в тронном зале, важней переговоров о союзах. Переговоры с чужаками, решение споров – преходящие, житейские заботы. Отживут своё союзы, старые дрязги забудутся, выпьют мировую былые истец и ответчик – а Гора пребудет. Отравленная драконьей злобой, много лет она маялась в дурнотном мо́роке. Изнемогала, сопротивлялась мучителю, всплывая из беспамятства, призывала своих детей. И вот они здесь. Гора – их живой Дом. Её благополучие дороже мирских выгод. Улыбка шевельнула бороду. В ладонь толкнулось искристым теплом, рассыпалось в пальцах. Торин понял: это Гора улыбнулась в ответ. Сквозь благодарную щекотку из камня в тело кольнуло ещё что-то. Далёкое. Тревожное. Непонятное. Торин плотнее прижал руку. Добавил вторую. Коснулся лбом. «О чём ты хочешь мне сказать?» Не отрывая лба и ладоней, опустился на корточки. Внизу, у пола, красивого рисунка слоёв было совсем не разобрать за пылью. Торин принялся очищать его, одновременно слушая камень. Что-то цепляло. Песчинка в шестерне. Тонюсенькая, не видимая глазом заноза. Не ухватить, не вытащить. Что-то было… неполным. Некая частичка – маленькая, очень важная! – находилась не на своём месте. Нечто искало её. Звало к себе. Гора пыталась сказать ему. Он не слышал. «Почему я не понимаю?» Зов угас, рассеялся в теле Горы, не оставив путеводной ниточки. Так было уже много раз. Торин уселся, скрестил ноги, откинул голову к стене. Вздохнул. Бесполезно. Огонёк фонаря чертил на полу колеблющийся полукруг. Пылинки, потревоженные шагами, поблёскивали в нём, оседая. На границе пола и стены круг ломался на неровных выступах породы. Понизу тянуло сквозняком. «Сейчас обойду вон тот желвак – и увижу дивный свет из-под скалы». Откуда вдруг вынырнуло непрошенным? Торин мотнул головой, отгоняя привязчивую думу. Волосы зацепились за щербинку в стене, больно дёрнули. Тот, давний уже, разговор на пиру всё никак не шёл из мыслей. Он, конечно, знал, почему. «Спустя столько лет, и снова я один в недрах Горы». Балин тоже знал, но он не из болтливых. Торин поднялся, взял фонарь, обогнул шишковатый желвак. Как и следовало ожидать, волшебного сияния за ним не обнаружилось. Мигающее рыжеватое пламя осветило самые обычные стены и пол, нависший потолок. Торин пошёл дальше, углубляясь в сумрачную утробу. Где ещё кровоточат невидимые раны, просят целительного прикосновения? Камешек стронул лавину – воспоминания нахлынули, не скроешься, не отмахнёшься. …Давным-давно, в детстве, он бредил поисками Махалова колодца. Воображение ребёнка отважно и крылато, оно смеётся над оковами, которыми бременит себя опасливая рассудочность взрослых. Воспитатели и наставники рвали бороды. Не раз и не два старший сынишка Наследника, опоздав на уроки, являлся чумазым как углекоп, исцарапанным, в пыльных лохмотьях вместо подобающего принцу наряда. Случалось даже – вещь неслыханная! – пропускать время, назначенное для воинских упражнений. Каких только закоулков он не излазил! Проточенных водой ходов и пещер, дудок-воздуховодов, старых штолен, забоев, иссякших задолго до рождения его отца… Упрямо молчал в ответ на приказы дать слово, что подобное не повторится. Отстаивал наказание. И снова – лишь представлялась возможность – пропадал в неизведанных недрах Горы. Дело едва не кончилось несчастьем. Странствуя в путанице заброшенных выработок, он забрался так глубоко, как, пожалуй, ещё никогда прежде. «А вдруг – сегодня? А вдруг – прямо здесь?» В челе забоя зияло отверстие. Отвесная дудка уходила вверх. Торин примерился. Где взрослому нипочём не протиснуться, без труда пролезет вёрткий мальчишка. Чутьё, с младенчества присущее любому гному, остерегало. Он не внял остерёжке. Нетерпение твердило громче. «А что, если там, за дудкой – он?» Упираясь коленями и плечами, Торин начал карабкаться. Одолел, чудом не застряв, два подряд костоломных изгиба. Только перевёл дух… как вдруг дудка вильнула в третий раз. Да не в сторону, а крутым изломом сверху вниз! Расширилась вдвое – Торин не успел ухватиться, заскользил, покатился кубарем, царапая гладкие стенки. Ни зацепиться, ни замедлить! Вылетел с разгона. В последний миг до падения пальцы сомкнулись на чём-то. Под ногами качалась зовущая пропасть. Пока висел, представлялось лишь одно: мамино лицо, когда его найдут там, внизу. Если найдут. Как раз, когда мёртвая хватка начала давать слабину, нога нащупала опору.  Узенький выступ – едва опереться мыском – тянулся вдоль. Торин пополз, как муха. На сколько ещё хватит силёнок? А если выступ сойдёт на нет? В луче налобного фонарика что-то блеснуло. Канат подъёмного механизма! Пламя отразилось от перевитых проволок. До него было не меньше двух локтей. Одними губами Торин вознёс молитву. Прилип к камню, собираясь с духом для броска. Оттолкнулся. Прыгнул. Вытянутые пальцы задели канат. От толчка тот едва не откачнулся в сторону. Торин вцепился, оплёл ногами – и долго висел, прижимаясь лицом и дрожа. Потом полез вверх. Лезть было далеко. Устье шахты еле светило над головой мутным кружком. На урок истории к Балину в тот день он объявился ближе к середине, умывшись в первом попавшемся источнике, наспех отряхнув пыль. Прятал ободранные о канат ладони. Сын Фундина хмурил кустистые брови, комкал расчёсанную надвое бороду – эх, и наказать бы сорвиголову! – а всё же мягкая теплота понимания светила в мудрых глазах. …Память о том случае осталась яркой. Не истёрлась со временем, не потерялась среди десятков памятей о том, как на его веку скитальца и воина смерть на волосок разминулась с ним. А сейчас воздух детства разбередил давнишнее. Ход уводил под уклон. Запахло близкой влагой и плесенью. Под ладонью, прижатой к стене, начали размазываться капли. Слёзы, мутные от пыли, точились по камню. Под ложечкой сосало. Невнятный зов стучался из-за грани, непроницаемой чувствам. Что-то заблудилось. Хотело вернуться. Взывало к нему, чаяло отклика. А он, глухой и бездарный, не понимал. «Я не слышу потому, что не проходил Посвящение?», задумался Торин, гладя холодный мокрый камень. Посвящение. О нём тоже думалось не то, чтобы беспрерывно, но надолго мыслей оно не покидало. Посвящение было высшим таинством. Король вёл своего взрослого Наследника только им двоим ве́домо, куда. И там – что?.. Тайна не поверялась ни бумаге, ни учёнейшим мудрецам, ни вернейшим советникам. Её передавали друг другу двое: Король нынешний – будущему Королю. Так велось исстари. Это был их завет: только между ними и Горой. «Я даже не знаю, какое оно – Посвящение». Гномы живут долго. Королями становятся мужи, умудрённые возрастом. Не желторотые вчерашние мальчишки, ни сном ни духом о заветах и клятвах. А королевство желторотого – в развалинах, народ – в рассеянии по свету, впереди – годы нищеты, скитаний, неблагодарных трудов… Во дни до-Смаугова Эребора Наследником был его отец. Успел дед его посвятить? Или, опутанный тенётами драконьего недуга, слишком ревновал свою священную силу, чтобы делиться ею? Ответ сгинул в драконьем пламени, в лязге мечей и в крови у ворот Кхазад-дума, в узилищах Замка Тёмных Чар. И вот теперь он – снова здесь, в Эреборе. Отвоёванном. Возрождаемом. Оживающем. Он собрал и сохранил народ. Отомстил врагу. Нажил седину до срока. Гора говорит с ним. Но знает ли он, как быть её Королём? Ладонь, скользившая по стене, обо что-то запнулась. Бесформенный колючий бугорок, закаменевшая пыль спеклась коростой. Торин достал поясной нож, постучал рукоятью. Приметив трещинку в грязевом панцире, осторожно поддел лезвием. Так и есть. Рыжее пламя фонаря вспыхнуло в гранях. Горный лёд. Самородная щётка мелких кристаллов, вмурованная в породу. Таких много встречалось в эреборском мраморе. На верхних ярусах они уступали место золоту, а внизу попадались чем глубже, тем крупней и чище. Обколоть до конца, отмыть как следует, и загорится каменным цветком. На большом пальце левой руки под ногтем расплывался лиловый синяк. Не рассчитал точности, со всего маху приложил молотком. Вот что бывает, если берёшься не за своё ремесло. Резьба по камню – не кузница. Но другому эту работу он не доверил бы. Отложив все приёмы и суды в тронном зале, несколько дней напролёт он вгрызался зубилом, долбил и выравнивал спинку трона. Обсекал закольником, наносил рисунок, буравил тонкими спицами. Он вменил себе этот урок и выполнил – сам, без помощников. Его покаяние, его замысел, его руки. Трон, помнивший деда. Трон, на который так и не сел отец. Пустое гнездо Аркенстона вопияло безгласно. Помнило недуг, нарушенное слово, оброненную честь. Не положишь начало новому, пока не отдашь былое – былому. «А ведь отец был жив, когда мы снарядились в поход». Жил, пока измеряли вёрсты дикоземья. Жил, когда, ликуя удачей, взбирались к потайному входу. Он ушёл вместе с солнцем Дня Дурина. Уже не увидел луны, отомкнувшей им дверь. Сыновняя кровь чуяла верно. Но в этом мире они разминулись. «Отец, ты встретишь меня в Махаловых Чертогах». Теперь в высокой спинке, под осенившей трон перевёрнутой глыбой скалы – куда не вернётся сияющий Аркенстон – было выдолблено прямоугольное поле. Равные стороны, углублённые на вершок, а посередине – выпуклый бороздчатый рисунок: устремлённая в небо Гора и над ней два во́рона в парящем полёте. Окаёмки крутых склонов и отрогов, чуть намеченный проём главных ворот, распростёртые крылья обведены золотыми пластинками. Торин подумывал сначала изобразить наковальню Праотца Дурина. По размышлении отказался: ни к чему напоминать о потерянном Кхазад-Думе. Поражения и скорби давно минувшего пусть в минувшем и остаются. Дед в своё время этого не понял, за что и заплатил жизнью. Настал черёд внуку, избыв скверну дракона, вести в будущее вверенный ему Эребор. Балин, которому первым Торин показал плод своего труда, долго рассматривал, думал, гладя бороду. Погодя изрёк, покивав: «В новое правление – с новым знаком. Не каждый бы решил, как ты. Мы по природе нашей склонны приукрашать прошлое». Он отечески сжал Торину плечо: «Ты набираешься мудрости. Вам, молодым, идти вперёд». Внимательный глаз находил огрехи. Но замысла они не портили. Торин был горд работой. И – было это самовнушением? – вчера, когда выслушивал наконец дождавшихся приёма просителей, он в самом деле чувствовал себя по-иному. Над головой, возникнув из камня, распахнулись крылья, взмывающие к свободе. Даже сиденье и подлокотники, на которые он – образ милостивого величия – возлагал унизанные перстнями руки, казались не такими жёсткими. Изумлённые взгляды, ахи, перешёптывания украдкой. Недовольные брови важных старцев, вздыхающих по роскошеству дедовых выходов… Торину почти не было о них заботы. Гора одобрила и сделала своим знак нового. А значит, сомневаться не в чем. И всё же… …откуда потусторонний сквознячок по плечам?.. Сутолока мыслей не мешала чутко выслушивать камень. Слушала некая часть, не имевшая отношения ни к разуму, ни к словам. Тихая, смиренная печаль втекала в кончики пальцев вместе с влагой. Это не было тем далёким, загадочным зовом из ниоткуда. Это – ближе, намного ближе. Капли становились крупнее, соединялись, струйками ползли вниз. Родился слабенький ручеёк, побежал вдоль стены. Торин остановился. Дальше порода была ненадёжной. Вода, ища выход, скапливалась, размывала смы́чки между глыбами. Он чувствовал затаённое, грозное напряжение. Может быть, для обвала хватит сотрясения его шагов? Тяжести, нарушившей тонкое равновесие? Волоски на загривке поднялись торчком от ледяного дуновения опасности. Сказать предводителям рубщиков и проходчиков, сделал он мысленную пометку. Надо возводить деревянные крепи, высекать неустойчивые куски. Ему же – не мешкать и возвращаться. Уходить из готовой схлопнуться ловушки. Но… что-то тянуло. «Там, за поворотом». Всего-то дюжина шагов. Торин пошёл вперёд. Ставил подошвы бесшумно, дышал спокойно и размеренно, делясь этим спокойствием с камнем. За поворотом проход заканчивался тупиком. Ручеёк тощал и исчезал совсем, утекал в трещины плит. Там, где последняя струйка впитывалась в каменное крошево, припав изъеденными тлением губами, скорчился мертвец. Торин стоял, позабыв об угрозе. Смотрел. Представлял, как этот гном – наверно, раненый, обожжённый – приполз сюда, откуда дальше пути не было. Лежал, медленно чахнул от голода. Смачивал губы бурой от грязи водой. Надеялся, вопреки отчаянию, что за ним вернутся. Торин стиснул кулаки так, что на костяшках едва не лопнула кожа. Никчёмная сила! На что ты нужна, если слабый не дождался помощи? Те, кому повезло – среди них и он сам – не оглянулись на оставшихся. Вина жгла позорным клеймом. Он приблизился к мертвецу. Преклонил оба колена. Осторожно повернул лицом вверх, возложил руки на лоб, обтянутый серой сморщенной кожей. - Открой перед ним, Отец, двери вечного Дома. Голос дрогнул в груди. Горло запер горячий комок. Из щели в потолке, зашуршав, просыпалась горстка мелких камешков. Над головой нависали, замерев в чудовищном напряжении, тысячи пудов гнева и горя. Торин расстегнул кафтан. Лучше бы мантию или плащ, но их на нём не было. В обычные дни он одевался просто, оставив парчу и меха для выходов в тронный зал и для заседаний совета – к вящему неудовольствию стариков, помнивших прежний двор. Плотное синее сукно украшала лишь вышивка по отложному вороту. Дуринова косица из вдетых друг в друга шестиугольников, а под ней, прорастая сквозь серебро – дубовые листья светло-зелёным шёлком. Бильбина задумка, которая пришлась по сердцу и Торину. Как резьба в спинке трона. Не дедово. Новое. Собственное. «Только для тебя – настоящего, какой ты есть», сказал Бильбо. Без кафтана плечам сделалось зябко, и как будто острее ощутилась угроза готового рухнуть свода. Наперекор ей не спеша, Торин расстелил кафтан на полу. Переложил на него иссохшее тело. Там, куда не добралась влага, лоскуты бывшей одежды и скукоженная плоть ещё прикрывали кости. С подбородка свисала заплетённая в косу борода с почерневшей бусиной. Торин как мог бережно закутал мёртвого. Поднял, прижав к груди. Удивился тому, каким он был лёгким. Вверху, недоступно обычному слуху, поскрипывали притёртые друг к другу глыбы. Внушали гномьему чутью: беги! беги! Торин встал с колен. «Идём, безымянный брат. Твоё смертное тело ждёт покой». Вышел из закутка. Фонарь, неудобно подхваченный снизу, с каждым шагом ударял по животу. Лишь бы масло не пролилось! Он возвращался вдоль ручья и уже приближался к истоку, когда сзади тяжко заскрежетало. Длинный скрежет оборвался грохотом, как от стенобитного орудия. Торин шире поставил ноги, полуприсел, напружинив каждую мышцу. Только не уронить, не тряхнуть! Когда в спину с быстротой тарана ударил сжатый воздух пополам с клубом пыли, он был готов. Пошатнулся, ещё больше присел. Устоял. Не потревожил хрупкую ношу. Даже фонарь, прикрытый телом, не задуло. Вскоре всё успокоилось. Челюсти замерли, прожевав пустоту. Напряжение камня – разом, как тетива, спущенное ударом – ушло, расточилось. Вот теперь, без боязни, можно и работников с крепями, клиньями и кайлами. Выпрямившись, Торин продолжил путь извилистым, ветвистым ходом в населённую часть Горы. Из живой темноты позади, вновь различимый за утихшими судорогами обвала, его догонял зов. Голос из-за призрачной грани миров, с изнанки бытия. Нечто тосковало по своей потерянной частице. Плакало о ней. Хотело вновь стать целым. Как разгадать его, где найти то, что потеряно? Как помочь?