О живой воде и сбывшемся чуде

Зима пришла на северные земли. В прошлом, кровавом и страшном году она припозднилась. Зато сейчас, через три седмицы после дня Дурина, снега вывалило без малого две пяди. Гора закуталась в пышную шубу. Каждый наружный карниз и рубчик, каждая выемка статуи украсились белой каймой. Потом метель унялась, ветер унёс тучи на юг. Ночами морозные звёзды сияли россыпью алмазов в чёрном бархате. Тлели безветренные медленные рассветы, столбы пара из воздуховодов на разных ярусах поднимались высоко в малиновое небо. Первозданную белизну разрисовали цепочки звериных следов. Наступила пора зимней охоты. С верхних террас было видно, что снежная скатерть распростёрлась до голых крон Лихого Леса, вечно хмурых исполинов, несущих дозор на закате, а на восход – плавными катящимися волнами, до скрытых далеко за окоёмом Железных Холмов. В этот день никто не отправился на охоту. Не звенели молоты в кузнях, не катились тачки, не ползли, скрежеща и качаясь на тросах, бадьи с рудой. Не торговались покупатели на рынке, не склонялись над верстаками ювелиры и гранильщики. День праздника. День таинства. Эребор затаил дыхание. В час, когда, невидимое под Горой, позднее зимнее солнце позолотило заснеженную равнину, из Зала Памяти выступило шествие. Неторопливо, торжественно двинулось вниз. С яруса на ярус по знакомым лестницам, потом – по обновлённому, расширенному, вычищенному ходу. К гранитной глыбе, прячущей истинное Сердце Горы. Низкие голоса выводили величественный, гордый напев. Чеканный шаг задавал ему меру. Плыло зарево множества фонарей. Торин не пел. Молча шёл во главе, разодетый в королевские меха и бархат. Вспоминал, как оно было – тогда, месяцы назад. Видел на месте глыб и каменного мусора узорную резьбу. Статуи, изваянные в углублениях у поворотов. Позолоченные строчки рун, выплетающих молитву и хвалу. Узнавал – и не узнавал. Достигнув Камня, он не сразу произнёс заветное слово. Долго стоял, приникнув к твёрдому холоду лбом и ладонью. Шептал имена. Длинной череды предков, от первого Короля-под-Горой. Воинов, погибших смертью доблестных. Искусников, трудом и умением приумноживших красоту Эребора. Призывал безымянные тени всех замученных драконом, исчахших от жажды, сгинувших без помощи. Сегодня все они незримо вступят в чертог вместе с ним. За спиной один за другим гасли задутые фонари. Тонкое чутьё говорило, что стоящих там, в преддверии чертога – много больше, чем увидели бы глаза. В растущем сумраке из-под Камня начинал сочиться свет. Когда прозвучало слово и погасла вспышка, кто-то ахнул. Кто-то – уж не Даин ли? – шёпотом помянул треснувшую вдоль и зажавшую что не надо наковальню Дурина. Да. Тем, кто видел волшебство впервые, впору было творить ограждающие знамения. Торин прошёл под аркой входа. Сияние текло ему навстречу. Он по-воински встал на левое колено. Прижал сомкнутый кулак к сердцу, отдавая честь, приветствуя. Склонил голову. Звучал шорох шагов и одежды, тихое позвякивание лат. Чертог заполнялся. Не столь уж обширный, он не сможет вместить всех пришедших. Но много ли места нужно бесплотным теням? Даин – старший по летам родич – держал бархатную подушку. Синего цвета королевского рода Дурина, с вышитым золотом родовым узором. На подушке покоился Аркенстон. Торин выпрямился. Нашёл глазами Бильбо. Тот стоял по другую сторону Колодца, впереди толпы, окутанный сиянием. Юный Ори, чей ум и усердие открыли Колодец миру, стоял рядом. Бофур, Нори, остальные гномы Отряда сплотили плечи полукругом позади обоих, стеной мощных спин отгородив от толчеи. По знаку взгляда Даин вышагнул вперёд. Торин принял подушку двумя руками. Ощутил подле своих, как вживую, маленькие ладони крепким и тёплым пожатием. Улыбка Бильбо светила ему, ему одному. Торин высоко поднял руки с подушкой. Прошлое возвращалось в сегодняшний день. Глаза Бильбо спросили: «Помнишь?» «Помню». …Рука срослась превосходно. «Краше новой», шутил Оин. Накануне он окончательно снял пропитанную затвердевшим раствором повязку. Ровный и тонкий шрам со следами стежков рассекал всё плечо вдоль до локтя. В глубине, у кости, до сих пор иногда кололись, как будто сами собой сшивали что-то, щекотные горячие иголочки. На самом деле, это свершилось чудо. «Как было, уже никто не поправит», не обольщая пустой надеждой, сказал многоопытный Оин в лекарской палате, пока поил его маковым молоком и обеззараживал прозрачной и́звинью ножи, молоточки и иглы. «Чуть-чуть шевелиться начнёт – немалый подарок. Если безмерно милостив Праотец, в локте сможет сгибаться. Но лучше загодя об этом не мечтай. Не трави зря. А о пальцах совсем забудь». Утешая, он похлопал по здоровому плечу: «Это ничего. Вот промедлили бы – и тогда всё, только отрезать. Даже культю не оставишь. Высоко слишком, вот же погань! Знала куда рухнуть». – Он ругнулся в сердцах. – «Да и сейчас ещё… Успеть-то успели, а дальше… смотря как нагноение пойдёт». Как-то не заладилось с утешением. Оин грустно покивал, добавил: «И, как на грех, правая». Торин тогда вздохнул, промолчав. Смотрел на синюю, неподвижную, мёртвую руку. Оин срезал косынку и бинт, она лежала бездушным поленом. Торин представил её тощей как сухая ветка, перекошенной, нелепой. Спросил себя: велика ли плата за найденное в утробе Горы иномировое диво? Или не велика – в самый раз? «Вот и кончились битвы». Дорожка мыслей была прямой и тоскливой. Мечом махать наловчиться и левой можно. Не полудвуручным, конечно: прощай, Оркрист. А чем щит держать? Одноруким крюк на культю цепляют, а здесь? Если вся рука целиком – бесполезное бремя? Или вообще, от плеча совсем нет её? Гнилой зуб цена такому воину. А кузница? Следующая мысль была стыдной, но меткой: «Нужду справить с одной левой поди умудрись». Бильбо спал, опоенный зельем, закутанный на соседней лежанке. Когда проснётся, будет горевать. «Из-за меня», сокрушённо подумал Торин. Оин едва не ослеп, пока много часов корпел над взрезанным до кости плечом, сквозь увеличительные стёкла орудуя в киселе мясных волокон и жильных ошмётков крошечными иголками. Потом Торин трясся и метался в огневи́це, день за днём, ночь за ночью блуждая в бредовом тумане. Оин варил самые хитроумные зелья, чтобы изгнать гной и не пустить омертвение в зашитые жилы и мякоть. Бильбо бдел безотлучно. Поил, обтирал холодной водой лицо и тело, утишая жар, менял примочки на лбу. Гладил руку, закованную в толстый панцирь лубка. Замирая от надежды и страха, следил, возвращают ли не скрытые лубком предплечье и пальцы живой цвет. Кто же предполагал, что рано горевать! Чтобы срослась не только кость, но и порванное в двух местах, размолоченное в кашу сухожилие, лопнувшие беложильные нити – да не абы как, а не лишив руку подвижности, даже не забрав силу – на это требовалось нечто большее, чем надрез и стежки. Большее, чем всё оиново лекарское искусство. Оин качал головой, хмыкал, гладил бороду. Бильбо светился, плакал сквозь счастливый смех. Даже не стеснялся лекаря, целовал Торину лицо – глядя, как с трудом, по волоску, мучительно-упорно ползут на одеяле его пальцы. Весело матерясь, Оин снова и снова приказывал нещадно, сквозь му́ку, шевелить ими. Потом – трудить, часы, дни напролёт, без жалости всю руку. Упражнять каждую мышцу – как же, оказывается, в руке их много! Сперва с помощью его и Бильбо, затем самому налегке, затем с нагрузкой. Дни слагались в седмицы, те – в месяцы. Упрямая, медленная, казнящая болью, изнуряюще-радостная работа. Он скалился и рычал от усилия, изнемогал, отлёживался в нежной заботе Бильбо, вознаграждённый его благодарными поцелуями – каждому пальцу, предплечью, плечу в повязке. Побеждал дурнотную слабость. Принимался опять. Шажок за шажком. Шажок за шажком. Каждый новый день – новая неприметная и важная победа. Оин оголял плечо. Разминал, из раза в раз всё смелее, чуткими и умелыми пальцами, отчего внутри рассасывались тянущие узелки боли. Втирал в багровый рубец и кожу целебные мази. Снова прятал в повязку. Горячка возвращалась ещё дважды. Шов распухал, гноился, дёргал болью. Торин стучал зубами в ознобе, обливался по́том, давился тошнотворно-горьким снадобьем. Не сумев отнять руку, болезнь огрызалась напоследок. С мастерством Оина и ториновой упрямой волей ей было не тягаться. Рука оживала. Училась заново. Сжимать кулак, держать ложку, влезать в рукав, шнуровать рубаху. Вплетаться в растрёпанные волосы Бильбо, прильнувшего головой ему на грудь. Набирала силу. Переставала дрожать и неметь, беря чашку с водой, потом – толкая открытую дверь, потом – поднимая вручённые Оином гирьки, с каждым днём всё увесистее. Оин не уставал шептать благодарность Праотцу Дурину. Бильбо знал лучше. Говорил с убеждённостью: «Это всё вода из Колодца. Она правда волшебная». Торин был с ним согласен. Ещё одно не вызывало ни крупицы сомнения. Не было у Торина надежды попасть к лекарям вовремя – если бы дивный чертог, в нарушение земных законов наклонив и связав пространство, не провёл их сквозь зеркальные врата. Вчера вечером, в спальне, Бильбо долго целовал только что открытый из-под повязки, ещё блестящий и розовый, не успевший побледнеть шрам. Легонько дышал на него, проводил языком, потирался щекой. Снова целовал. До тех пор, пока Торин, запылав желанием, не перевернул его, распластал, покрыл собой и вклинился коленом между мягких бёдер. …А после подхватил сомлевшего, податливого, истомлённого негой Бильбо на руки – обе сильны! правая бугрится мышцами как раньше! не замечает лёгкий вес! – и понёс отмываться, ласкать метки ярых поцелуев благостно тёплой водой… Сейчас на Бильбо вновь сверкал обнажённый мифрил. Изящное серебристо-жемчужное пле́тево обнимало стан. Живое сияние из Колодца стремилось навстречу, окутывало, обласкивало, льнуло к нему. Они были созданы друг для друга: бесценный мифрил – и первотворный свет Сердца Горы. Русые кудри сегодня утром Торин заплёл по-особому. Уговорил – ради праздника! – изменить хоббичьему обычаю, от которого Бильбо пока не торопился отвыкать. Вместо того, чтобы позволить коротким лёгким прядкам обрамлять лицо, забрал их по бокам в две тонкие косички. Направил к макушке, скрепил мифрильным зажимом. Это открыло щёки и уши. Оставило на виду другую косицу, потолще, которая больше не пряталась в пушистых завитках. Красивая, четверного плетения, она висела вдоль левой щеки, оканчиваясь крупной тяжёлой бусиной. Самоцвет был – золотисто-медовый опал, светлый с краёв, с искрами и штрихами тёмной лазури в густеющей глубине. По мифрильной оправе искусной чеканкой – торинов королевский узор. Напоказ, для всех: знак принадлежности, знак любви и желания, внятный любому, кто не чужд безмолвной речи кос и бусин. Чтобы никто не вздумал усомниться в праве Бильбо сегодня стоять здесь, среди них. Неся подушку с Аркенстоном в воздетых руках, как священное приношение, Торин направился в середину чертога. Собрание безмолвствовало. Даин замер с прижатым к сердцу кулаком. Он прожил в Эреборе целый год, без устали помогая в восстановлении королевства. Оставил заботу о собственном владении на сына, не увидел рождение внука. Вот она – награда. Двалин, в парадном доспехе, при оружии, нёс караул во главе почётной стражи. Островерхий шлем почти прятал лицо, блестели начищенные кастеты, секира с нефритовым лезвием упиралась рукоятью в пол. Торин встретился с ним взглядом, коротко кивнул верному другу. …Вчера, в зале для воинских упражнений, нанося и отбивая удары, Даин с Двалином хохотали над его неуклюжестью. Это был добрый смех. Ведь и они, и Торин знали, что дело лишь за временем. Сила вернулась. А если так, то не задержит и сноровка. Скоро снова Торину не будет равных на мечах. А на секирах – только они двое. Сейчас Даин озирал хрустальное диво блестящими от влаги глазами. Одна слеза покатилась, пропала в могучих рыжих усах. Он не потянулся утереть её. Двалин держался невозмутимо, но Торин был готов ставить Оркрист против кучки опилок, что борода под плотно сжатыми губами вздрагивала. Фили, в малом венце Наследника, стоял на полшага впереди брата, как велел обычай. Стелящийся свет резкими, суровыми тенями прочерчивал складки лица. Старший племянник очень повзрослел за месяцы его болезни, волей-неволей привыкнув к королевскому бремени. Сердце Торина полнилось гордостью за него. Он уже знал, каким будет Посвящение Фили. И как в свой черёд, когда придёт время, посвятит своего Наследника новый Король. И так – из века в век, сквозь череду потомков Дурина, покуда стоит и процветает Подгорное королевство. Вскоре они с Фили придут сюда одни. Торин зачерпнёт чудотворной живой воды. Фили омоет лицо в чаше его ладоней. Примет благословение Матери-Горы и скрепит священный завет, обетоваясь быть ей первым сыном. А о том, что для Торина это сделал Бильбо – призвав целительную благодать изнемогшему от горячки, мучимому болью – будут знать и всегда помнить только они двое. Слёзы Сердца Горы падали со свода. Кап!.. кап!.. Спираль на полу – удивительно и по-неземному красиво, думал Торин. Но попробуй сохрани гордую вы́ступку, если края канавок норовят попасть то под пятку, то под мысок, а глаза не отвести от подушки в воздетых руках! Кисточка золотой нити на одном из углов задевала по волосам. Милостью Создателя, он не споткнулся. Остановился вплотную, тронув коленом стенку Колодца. В толще чистейшего горного льда застыло инеистое кружево. Опустив наконец руки, Торин положил подушку на широкий бортик. Улыбнулся Бильбо, стоявшему точно напротив. За спинами его и Ори, за тесно сдвинутыми плечами Отряда, за пёстрой толпой стена чертога замыкала совершенный круг. Рисунок игл, снежинок и цветов нигде не повторялся. Вторая арка, отразившая ткань бытия и проведшая их с Бильбо в зазеркалье, в этот раз оставалась сокрытой. Торин взял Аркенстон с подушки. Оболочка была гладкой и холодной, как всегда. Всё же померещилось что-то… неуловимый трепет? Искра стрельнула в кончики пальцев? Нетерпение. Капля живого света стремилась к своему истоку, потерянному тысячелетия назад, чуяла его близость. «Как вышло, что ты потерялся?», мысленно спросил Торин. «Тебя вырубили из породы далеко отсюда. Как ты оказался там?» Представился раскалённый котёл Творения, о котором Балин рассказывал Бильбо тогда, на пиру. Сопряжение и борьба вселенских начал. Вот стихии столкнулись, котёл всколыхнулся – свет нерождённых звёзд разлетелся брызгами. Выплеснул через край, упал в кипящие недра – и одна капля пронзила будущую твердь дальше других… «Всё это время ты хотел вернуться!» Аркенстон непостижимо мерцал. Ответ – если камень хотел дать его – не был внятен державшей его руке. Того, что Торин сделал дальше, не предусматривал выверенный до мелочи, загодя обговорённый с Балином и старейшинами родов обряд. Он переложил Аркенстон в левую руку. Погрузил правую ниже запястья, так, что намок бархатный рукав. Для осязания живая вода была просто водой, прохладной и прозрачной. Чуть в глубине, в синеватом сумраке, висел завиток звёздной пыли. Торин пошевелил пальцами, стараясь погладить его. Пылинки завихрились от движения. - Спасибо, - сказал исцелившему его Чуду. Одними губами, без голоса, не ради обряда, не ради благоговейно внимавшей толпы. Поднял глаза. Бильбо смотрел на него, подавшись к Колодцу со своей стороны. Он понял. Губы шевельнулись в таком же беззвучном: «Спасибо». Колодец был широким. Чтобы положить Аркенстон на колонну, Торину пришлось перегнуться над ним. Он заранее откинул волосы назад, но одна косица всё-таки упала, бусина на конце окунулась в воду. Красноватая звезда, горевшая на краю туманного облака, ярко мигнула. Один из лучей прянул к бусине, на мгновение окружил её, заставил вспыхнуть бороздки чеканного узора. «Колодец тоже рад». Аркенстон улёгся в углубление как родной. Могло ли быть по-другому? Лужица расплескалась, прозрачные слёзы потекли по колонне. Торин одолел искушение провести по ней, нырнуть рукой под воду – чтобы узнать, продолжается ли она там, в полной звёздами глубине. Нет. Пусть тайна остаётся тайной. Согласно обряду, теперь всем собранием надлежало запеть молитву. Благодарение Создателю за явленное в мир диво. Низким гортанным многоголосием, торжественно-сдержанным, мерно-тяжёлым, как все священные песнопения Махаловых детей. Первые строки запевал Торин. Он замешкался. Слова родного наречия замерли на языке. Аркенстон, покоящийся в гнезде, засветился. Свечение пронизало оболочку, проникло в колонну. В ней начали расти, ветвиться, оплетая её, яркие белые нити. Они вздрагивали, набухая, вбирали в себя свет. Им навстречу из-под воды тянулись новые нити, встречались, перевивались, питали друг друга – и были живыми, как всё в дивном чертоге. Лучи от Аркенстона разлетелись веером. Заскользили по изумлённым лицам, по косицам и бородам, самоцветным бусинам, золотому шитью. Достигли стен и свода… …И стало понятно, что до этого чертог был… сумрачным. Погасшим. Печальным. Сейчас он засиял. Весь целиком и каждая его частица, каждая грань кристалла, снежинка, лепесток ледяного цветка. Свет, испущенный стенами, слился с восходящим от Колодца, они растворились друг в друге, задышали единым дыханием. Замерцали переливами оттенков: ясный голубоватый рассвет, розовая заря, полудённое золото, лунный мифрил… Оттенки то являлись по-отдельности, то порождали все множества сочетаний, неповторимых и нежных. Когда к песне света добавился звук, Торин не сразу понял. С макушки свода – оттуда, куда была нацелена колонна – на неё, на сияющий Аркенстон полилась струйка воды. Не отдельные, грустные капли, как раньше. Струйка крепла, превращалась в водопад. Гладь Колодца заволновалась, звёздные веретёна и облака пришли в движение. Переполнив Колодец, вода хлынула через край к подножию, откуда раскручивалась спираль. Со звонким журчанием потекла по канавкам. Те, кто стоял на них, заахали, затеснились, влезая на высокие промежутки. Было ли дело в особых свойствах горного льда, сложившего стены чертога? В безупречности его формы, отразившей чистоту звуковых дрожаний? В необъяснимом законами волшебстве? Согласнозвучие воды и света ликовало, искрилось, играло. Вторило хороводу звёзд. Торин, чьи ладони были прижаты к ледяной стенке Колодца, догадался первым. Нет, не так, не «догадался». Озарение было мгновенным и безошибочным. В ладони из камня толкнулось, по рукам вверх побежали искры. Быстрые, шаловливые и горячие, они достигли плеч, разбежались в груди. Сердце отозвалось, забившись сильно и гулко. Грудь расправилась, свободно и глубоко вобрала воздух. - Гора смеётся. Она счастлива. Он не знал, сказал ли это, или только подумал. Это было неважно. Слов не требовалось. Невидимые струны сущего звенели радостью. Все до единого ощутили её, наполнявшую всё вокруг, вместе с журчанием и светом. На лицах в первых рядах – пожилых, важных, привыкших сохранять степенное достоинство лицах сановников и старейшин – начали появляться улыбки. Растерянные, неумелые, искренние. Волна изумлённо-счастливых вздохов распространилась по чертогу. Гномы переглядывались, встречались глазами, всё увереннее улыбались друг другу. Откуда-то из-за спин прозвучал смех, певучий, молодой. И опять возникло бесспорное чувство, что тех, кто радуется сейчас вместе с Горой, много больше, чем доступно смертному зрению. Струя водопада плеснула, рассыпалась хрустальным ожерельем. Бильбо щедро окропило брызгами. Он засмеялся, отряхиваясь. - Ну что ты, что ты разыгрался, - расслышал Торин. Серебристые капли сверкали на белой коже в вороте кольчуги. Косица с ториновой бусиной качалась у щеки, ко лбу прилипла мокрая кудряшка. Проведя по лбу, Бильбо убрал её назад. Увидел, что Торин смотрит, по-озорному подмигнул ему… …и Торин окончательно послал подальше благолепную чинность обряда. В несколько стремительных шагов обогнул Колодец. Распахнул взвившуюся за спиной мантию – и схватил Бильбо в медвежье объятье. Прижал влажную от капель голову к груди, где, откликаясь счастью Горы, мощно и весело стучало сердце. Бильбо трепыхнулся было – смотрят же!.. – и передумал высвобождаться из рук. Благовоспитанность отправилась туда же, куда и мрачноватая строгость священного действа! Он блаженно припал щекой, утонув в запахнутой мантии. Меховая оторочка щекотала нос, он забавно шмыгнул, дунул, сдувая шерстинки. Торин засмеялся – тихо, только для него. Провёл по косице, взял в пальцы бусину. Рядом захлопали, затопотали, ударяя сапогами в пол. Бофур подбросил и поймал ушанку. Оин рукоплескал, не выпуская из руки слухового рожка. Торин обвёл взглядом чертог. Улыбки, дружеские тычки в спины, хлопки по плечам. Вельможи, старейшины, предводители мастеров – все те, не один и не двое из которых, бывало, высокомерно поджимали губы, косясь на Бильбо – сейчас щурились по-доброму, растроганно качали бородами. Такой уж сегодня был день. Такова искристая и заразительная радость! Торин ненадолго выпустил Бильбо. Когда он вихрем ворвался в полукруг Отряда, Ори отступил к старшим братьям. Юный гном потупился, теребя хлястик пояса. Торин шагнул к нему. С молчаливой благодарностью стиснул плечо, стукнулся лбами. Ори застенчиво улыбнулся. Дори, в гордости за брата, промокал глаза крахмальным платочком. - А теперь – пировать! – прогремел Даин на весь чертог. Повара и стряпухи были единственными, кто не праздновал в великий день.  У печей и коптилен ещё затемно дым стоял коромыслом. - Выпивка простывает! – Бофур ещё раз, чуть не до ледяного свода, подкинул ушанку. Песня звёзд и водопада звучала, наполняя чертог и сердца. Глаза Бильбо сияли любовью. На щеке отпечаталась загогулина от петлицы торинова кафтана. Один летящий шаг, и Торин снова оказался рядом. Наклонился – Бильбо ахнул, возносясь в воздух. Руки не ощутили тяжести. От оглушительного рёва Отряда водопад поперхнулся, окатил брызгами. С Фили слетела вся суровая взрослость. Они с Кили залихватски, с переливом, засвистели на два голоса. Двалинова стража грянула мечами в щиты. Смеясь и смущаясь, Бильбо закрыл уши ладонями. Действуя плечами, а главным образом – званием первого советника, Балин расчищал проход в гудящей толпе. Двалин пришёл на помощь, повелительно махнув своим воинам. Те закованным в латы клином живо рассекли толчею до самой входной арки. Встали по сторонам, вскинули мечи в почётном приветствии. Торин удобнее устроил Бильбо на руках. - А теперь – пировать, - сказал в пушистую макушку. Шёлковые пряди подскочили от дыхания. Бильбо смирился, что почувствовать твердь под ногами Торин ему не позволит. Вскинул руки на шею, зарылся в пышный мех и волосы. Провёл по правому плечу, сверху вниз – ровно там, где под бархатным кафтаном и рубахой прятался заживший шрам. Быстро склонившись, Торин чмокнул его в кончик носа, укрыл поцелуй волной свесившихся волос. Даин и гномы Отряда выстроились по двое следом за ними. Под мерные удары мечей о щиты шествие двинулось к выходу. Аркенстон ярко сверкнул на прощание, заставил вспыхнуть дробящиеся на лету струи и звёздный туман над Колодцем. Тесно прижав к груди, длинными переходами Эребора Король нёс своего хоббита в пиршественный чертог. А за спиной у них, за вновь сокрывшей истинное Сердце Горы печатью, дышало, пело и смеялось Чудо.