О живой воде и сбывшемся чуде

Имя не выговорилось даже мысленно. Разрасталась гудящая пустота. Как прошёл оставшиеся шаги, он не помнил. Стоял на коленях, обдирая ладони, отгребал мелкое колючее крошево. Оно было всюду: на лице, на груди, толстым слоем на волосах. Веки не дрогнули под рукой. Губы не шевельнулись. «Они тёплые? Тёплые?» Ладони не чуяли тепло и холод. Пустота съела всё. Когда откапывал волосы, нащупал что-то твердое, шероховатое. Пряди слиплись сосульками. Запеклись, приклеились к виску. Острие скола рядом измазано тёмно-бурым. Засохший потёк впитался в пыль. Он напрягал зрение, силясь уловить вдохи. Приподнимается грудь? Бьётся жилка на шее? В глазах мельтешили чёрные мошки, мешали смотреть. Виски давило. Самому бы не лечь рядом! В спешке всего не упомнишь. Оин не положил в лекарскую укладку пёрышко. Как без него? Он склонился, припал щекой к приоткрытым губам. Замер. Невыносимые мгновения длились. Кожу что-то овеяло. Еле ощутимый холодок. Померещилось? Губы почувствуют лучше. Выпутав из волос пальцы, он упёрся ладонями в оба плеча, приблизил лицо. Громкий вскрик. Плечо под ладонью дёрнулось. Лоб стукнулся о лоб. От неожиданности он отскочил, завалился назад. Торин часто, с хрипом вбирал воздух. Закашлялся, перекатил голову. Глаза несколько раз мигнули. Увидели. Узнали. - Бильбо… Ледяная тяжесть в груди раскололась, резанув болью. Освобождённое сердце забилось о рёбра. - Торин, - имя хрипело в пересохшем горле. – Ты живой. Лоб, щёки, губы под руками были тёплыми, вот теперь Бильбо чувствовал. И бледными – он увидел, обтерев пыль. - Ты как… Здесь… - Пролез в дудку. Больше никто не сумел. Мягкие губы отозвались касанию, поцеловали гладящие пальцы. - Живой… живой, - он всё не мог насытиться этим словом. Жгучая, горькая влага вскипела в груди, подступила к глазам. Пережидая несвоевременные слёзы, Бильбо уткнулся лицом Торину в живот, в твёрдую пряжку пояса. Несколько горячих капель убежали из-под век, впитались в пыльный кафтан. - Я думал, здесь… ты… думал, тебя завалило. Торин шевельнул ногами. Бильбо бросился откапывать засыпанные осколками колени. - Нет. Почувствовал. Успел выскочить. Почти. «То-то и оно, что почти». Торин говорил странно отрывисто. С каким-то то ли свистящим, то ли всхлипывающим призвуком, набирая дыхание перед каждым словом. Зубы, сжатые в напряжённом оскале, блестели в полутьме. «Чуяло моё сердце, лазанье по катакомбам до добра не доведёт», вертелось на языке. Конечно, вслух Бильбо этого не сказал. - Сесть сможешь? Торин тяжеловесно перевалился на левый бок, приподнялся на локте, подобрал ноги. Тут стало заметно, что правая рука не помогает движению. Так и лежит вялой плетью, соскользнув с бедра, волочится по каменному крошеву. Заново леденея, Бильбо разровнял обломки поблизости, переставил на них фонарь. Присмотрелся при свете. На пядь выше локтя, там, где полагалось быть округлой мышце, что-то торчало. Резкий выступ натягивал суконный рукав. - Торин!.. Рука! - Да, - Торин выцедил, не разжимая зубов. Поднял другую руку, собрался с решимостью, тронул бугор. Молча вздрогнул всем телом. По вискам каплями сползал пот. - Режь. Рукав. Бильбо громоздил друг на друга обломки, какие мог поднять, чтобы Торин опёрся спиной. Получилась отлогая горка. Отталкиваясь ногами, Торин переполз к ней, прислонился. Каждое движение искажало лицо судорожным оскалом. Пошарив на ремне, Бильбо вынул поясной нож. Подцепил лезвием кафтан и рубаху под ним, принялся резать от запястья вверх. Крови на рукаве не было. «Это хорошо», как заклиненный повторял он про себя, вскраивая толстое сукно. «Это хорошо. Кость не наружу». Допоров до верха, взялся за плечевой шов. Поневоле пришлось, подсовывая нож, опять придавить плечо. Торин залился бледностью. - Прости! - Ничего. Терплю. Наконец бывший рукав свалился. Кость торчала, упираясь в кожу изнутри. Было видно, какая она острая под слоем мякоти. А на внутренней части, ниже подмышки, в другую сторону выпирал второй осколок. Поменьше, но даже острее, с какой-то зазубриной, он едва не прорвал кожу. Как Торин держался без стона, Бильбо не представлял. Боль, верно, была кромешная. - Сейчас. Вправишь. - Что??! Без сомнения, Бильбо ослышался. Не хочет же Торин сказать, что… - Иначе. Не смогу идти. Больно. Бильбо смотрел в беспомощном остолбенении. Он не сможет. Он… Выбора не было. Торин пожал его кисть, ободряя. - Берись левой. За плечо. Правой. За локоть. Бильбо расположил руки, как он сказал, пока не прикасаясь. Руки были косными и чужими от страха. - Дёрнешь. Повернёшь. Ударишь. Должно встать. На место. Торин встретил его взгляд, кивнул: - Давай. И закусил со всей силы предплечье другой руки, сквозь кафтан. Быстро, пока не успел испугаться до полного помрачения, Бильбо прижал плечо, схватил локоть. Резко, с поворотом, потянул. Выпустил локоть, толкнул твёрдый бугор. Раздался хруст. Торин утробно зарычал-завыл, забился, подошвы заскребли по щебню на полу. Бильбо в глаза ринулась чернота. Крик звучал вечность. Когда наконец перестал, он обнаружил, что свалился лицом в колючий щебень. Ладони зажимали уши. Он приподнялся. Ямки от впившихся камешков саднили на щеках и лбу. «Обвал!», рассудок очнулся. «Нельзя шуметь». Но обвал сегодня уже взял своё. Торин лежал обмякнув, запрокинув голову. - Торин?.. Подполз к нему на коленях. Торин был в сознании. Ресницы дрогнули. Даже в темноте поражала бескровная бледность. По лицу стекал пот, крупные капли застревали в усах. - Вот так… Хорошо. Бугра на плече больше не было. Под кожей расплывался синюшно-багровый отёк. Бильбо стянул с шеи платок. Руки тряслись, он всхлипывал, второпях едва не задушился узлом. Отвинтив крышку, смочил из флаги, стал протирать Торину лицо. Торин глубоко дышал, отходя от боли. - Теперь косынку. Есть из чего? Бильбо закивал. Его колотило. Горло снова пережало намертво. Торин вдруг улыбнулся. Здоровой рукой ласково погладил по щеке. Щека была мокрой. - Ты молодец. Бильбо попробовал ответить улыбкой, губы сводило. Он смастерил косынку из двух широких полос ткани, припасённых в укладке. Приладил Торину на шею. Осторожно согнул в локте, просунул руку. Она была какая-то… не по-правильному тяжёлая. Как если бы не принадлежала телу, а была посторонним, неживым грузом. Предплечье, которое Бильбо всегда знал твёрдым, в напряжённых жилах, словно размякло изнутри. Кисть безвольно свисла. Бильбо вытащил толстый моток бинта, крепко примотал руку к телу, обвязав несколько раз кругом, через спину и грудь. До неподвижности лубка было далеко, но хоть так. - Попробуй повернуться. Очень больно? - Терпимо. Бильбо не слишком поверил. - Дай волосы отряхну. Кроме пыли, в длинных спутанных прядях застряли мелкие камешки. У виска пальцы прошлись по спёкшемуся колтуну. - Голова! – спохватился Бильбо. Морщась, Торин ощупал ссадину, соскрёб засохшую кровь. - Пустяк. - Но… - Не бойся, мастер Взломщик. У нас крепкие головы. «Оно и видно», хотел сказать Бильбо. Промолчал, голосу никакой веры по-прежнему не было. Сердце успокаивало безумную скачку. От старого «мастер Взломщик» в груди дрогнуло теплом. Это было их, только их. У Торина оно звучало не формальностью, а ласковым прозванием. Бильбо подставил ему плечо. Опираясь левой рукой, Торин навалился всем весом, разогнул колени. Выпустил плечо, стоял, почти не шатаясь. Кисть бессильно болталась в косынке. Бильбо обхватил её, осторожно пожал. Вялые, как будто бескостные пальцы не шелохнулись, даже не дрогнули. Грудь сдавило дурным предчувствием. - Ну что, пойдём? – Бильбо шмыгнул носом, напоказ бодрясь. – Куда-нибудь да выйдем. Ход нырял в темноту. Фонарь раздвигал её на несколько шагов. Битый щебень перестал мешаться и хрустеть под ногами. Идти стало легче. Вскоре дошли до отверстия дудки. После этого ход повернул. Дальше залегла неизвестность. Вспомнилось: «Никто не проходил их до конца». - Ты хромаешь, - сказал Торин. Он сосредоточенно глядел вперёд, в отступающую от огня темноту. И всё-таки заметил. - Ерунда. Напоролся на что-то. Оин перевязал. Замершая кисть моталась от шагов. Бильбо посматривал на неё, укреплялся в тягостной догадке. Голое плечо всё хуже наливалось опухолью. Сейчас оно не поместилось бы в рукав. Распёртая кожа синела. Бильбо вспомнил глыбы, рухнувшие обвалом. Каменные зубы, жадные мозжить и молоть. Обомлел от ужаса. «Это не просто перелом. Там внутри всё раздроблено». Месиво пропитывалось кровью из разорванных сосудов, крови некуда было деваться. Но Торин шёл без звука жалобы. Гнетущие мысли роились, догоняли одна другую. А если впереди тоже завал? Обрыв, отвесная стена? Что толку с верёвки, Торину с одной рукой по ней не подняться! Бросить его в темноте? Лезть одному неведомо куда? Чтобы потом, заблудившись, не смочь даже вернуться к нему?.. А если застрянут вдвоём в каком-нибудь закутке? Будут ждать, пока гномы пробьются к ним на помощь. Сколько – день, два, неделю? У Торина скоро начнётся горячка. Что тогда делать? Из лекарских принадлежностей только бинты и мазь. И рука не в лубке. Да о чём он! С одного взгляда ясно, что лубок здесь не поможет. Ползущее впереди них пятно света перестало отодвигаться. Упёрлось во что-то, вспыхнуло ярче, разрослось в стороны. Тупик. Они смотрели на скалу, друг на друга, снова на скалу. До последнего надеялись обмануться. Может быть, развилка? Незамеченный боковой лаз? Ничего. Скала была целиковой. Без единой трещины, даже без выемки. Крупнозернистый, исключительной красоты гранит. Необычное зрелище в Эреборе, этом царстве мрамора. Мешанина розовых, серых и чёрных зёрен, серебряные бляшки слюды. Они взблёскивали, отражая свет. Вот и всё. Бильбо привыкал к огромности беды. Разум противился, отказывался её вместить. - Что там? – озадаченно сказал Торин. – Смотри, вон там, внизу. Бильбо ничего не увидел. Не его глазам, привыкшим к наружному солнечному простору, в подземелье тягаться с гномьими. - Погаси фонарь. Он задул фитилёк. Тьма сомкнулась. Едва осознанным движением – не потерять! быть ближе! – Бильбо подался к Торину. Ищущие пальцы зацепились за пояс кафтана. И тут… что-то забрезжило. Тонкое, невесомое прозрачно-голубое марево. Дневной свет? Нет. Даже перед восходом тот не бывает таким голубым. Разгораясь с каждым мигом, оно лилось из-под скалы внизу. Онемев, Торин смотрел расширенными глазами. - Торин, это же… это… Слов не находилось. Но Бильбо знал, что делать. - Наклонись ко мне. Не отрывая взгляда от сияния, Торин нагнул голову. Бильбо вытянулся на цыпочках и прошептал ему на ухо: - Мадж-зекхел сул’уддел. - Что это? - Тайное слово. Чтобы чертог открылся. Скажи вслух. В глазах Торина теснились невысказанные вопросы. Он ни о чём не стал спрашивать. Повернулся к скале и сказал, громко, раздельно: - Мадж-зекхел сул’уддел. Ослепила голубая вспышка. Когда они проморгались, перестали тереть глаза – скала впереди исчезла. Высокая, гладкая, будто проплавленная, ведущая в свет арка занимала почти всю ширину хода. Ни грохота, ни скрежета, ни пыли: волшебство совершилось беззвучно. Бильбо взял Торина за здоровую руку. Прикосновение родного тела помогло побороть оторопь неведомого. Крепко переплетя пальцы, они шагнули через границу. Вступили в небольшой чертог. Стены, свод и пол в нём были сложены из прозрачного льда: так оно казалось. На самом деле, конечно, это был камень. Чистый, редчайшей воды самоцвет. В толще стен застыли в вечном полёте подхваченные ветром снежинки, топорщились сростки морозных игл, листьями папоротника распускались пушистые узоры инея. А может, и вправду лёд? – пришла шалая мысль. Здесь, в этом волшебном месте, не принадлежащем их миру, неподвластном обычным законам, нет ни тепла, ни холода. По полу тянулись неглубокие канавки с плавными, пологими боками, так же гладко, как входная арка, выплавленные в каменном льду. Они сходились от краёв к середине чуть заметными, неторопливыми изгибами. В таком расположении определённо крылся рисунок. Но, стоя с краю, не видя всё вместе, было трудно его угадать. - Спираль, - подсказал Торин. Глаз у него, отточенный кузнечным ремеслом, был верный. Стены чертога замыкали безупречно ровный круг. Соединялись высоким, вытянутым сводом. Очертания свода поражали совершенством. Ни скола, ни излома, ни самой малейшей морщинки. Ни единого угла: даже пол по краям не ломал округлость, плавно поднимаясь, переходил в стены. Поневоле думалось: такой безупречности на земле не бывает. Ни один мастер бы подобного не вымерил, ни один самый искусный рубщик не высек бы по чертежу. Представился тысячелетний ход небес, круги светил, непоколебимых в величественном движении. Что-то ещё более древнее, изначальное, заповедное. «Словно пузырь в каменном льду, выдутый кем-то божественным на заре мира». «Выдутый – для чего?» - Вот оно, Сердце Горы, - прошептал Торин. Сердцем чертога была чаша. Круглая, широкая, высотой примерно по грудь Бильбо, она вырастала из пола точно посередине, там, где сворачивалась спираль. Из неё истекало сияние. Мерцающее, переливчато-нежное, оно не было однородным, как выглядело снаружи. Ясная утренняя голубизна то теплела солнечным золотом, то румянилась нежным закатом, то бледнела до мифрильного лунного серебра. Сияние было живым, оно дышало. Торин и Бильбо приблизились, не разнимая рук. Наклонились. Жидкий свет в край наполнял чашу. Под поверхностью, в дышащей глубине горели звёзды. Отдельные, большие, яркие – и целыми созвездиями, роями, вереницами, тоже закрученными в спирали. Их закрывали, играя оттенками, облака и столбы огнистых теней. Сквозь них, застывших причудливыми клубами, просвечивали самые крупные звёзды, воспламеняли рыхлые края. Всё это переливалось, искрилось, мерцало, было неподвижно, и в то же время – летело в сияющей пустоте… Торин и Бильбо переглянулись. Они уже видели это. Все гномы Эребора видели. Кусочек иномирового света, пленённый в навершии трона, много лет озарял тронный чертог. Дна у Колодца не было. Вместилище первотворного сияния уходило в непредставимую глубь – ниже, ниже, сквозь камень, сквозь Гору, сквозь плоть вещного мира – и там новые звёзды, новые облака, веретёна, спирали – мигали, клубились, еле заметно кружили, кружили... Нетвёрдый на ногах, Торин пошатнулся. Бильбо обхватил его за пояс, заставил отшагнуть от Колодца. - Голова кру́гом? Закрой глаза. Подыши. Вот так. Торин глубоко задышал. Опущенные ресницы резко темнели на белом, без кровинки, мокром от липкого пота лице. Бильбо, как мог, подпёр его собой. Из воды, пронзая исходящую светом гладь, поднималась колонна. Невысокая, из того же ледяного камня, что и весь чертог. К чему она крепилась в бездонном Колодце? Не было видно, чтобы она продолжалась под водой. Переборов дурноту, Торин тоже стал смотреть. Колонна располагалась – ни на ноготок в сторону – под самой высокой точкой свода. Оттуда время от времени срывались капли, падали на неё. Разлетались хрустальные брызги, тревожили гладь колодца. Кап!.. кап!.. – плакал каменный лёд. «Неужели он всё-таки тает?» От капель веяло невыразимой грустью. Наверху колонны было углубление. Полукруглая выемка. Пустое гнездо. Оно сочилось ледяными слезами. Помнило и тосковало о своей потерянной частичке. Ждало. Это было очевидно настолько, насколько вообще возможно: - Аркенстон. - Вот его место. Торин хрипло дышал. Сухие бесцветные губы покрылись корочками. Лоб блестел плёнкой испарины. Мгновенно решившись, Бильбо опустил руки в Колодец. «Святотатство? Да плевать!» Зачерпнул воду. Казалось, что, поднятая из источника, она продолжит светиться. Нет, вода была обычной, прозрачной, как воде и положено. Он протянул Торину чашу ладоней: - Омочи лицо. Капли просачивались между ладонями, шлёпались на босые ступни. С тихим вздохом Торин окунул горящий лоб. Выпрямился, обтёр лицо и бороду, облизал губы. Мутная пелена лихорадки, уже туманившая взгляд, рассеялась. Синева прояснела благодарной улыбкой. Что-то словно толкнуло. «Живая вода!» Повинуясь наитию, Бильбо склонился к Колодцу, зачерпнул ещё. Злой отёк был невыносимо горячим и плотным, изнутри распирала кровь. Делалось плохо при мысли, что должен испытывать Торин. Бильбо прикоснулся к обнажённой боли, дал живой воде пролиться. Бережно размазал влагу, вниз на локоть, вверх к плечу. Торин не издал ни звука, только лицо из белого стало землистым. Почему-то чудилось, что вода, вместо того чтобы стечь или высохнуть, впитывается под кожу. Хотя как такое могло быть? Торин коснулся, провёл пальцами, выдохнул с изумлением: - Боль притихла. Бильбо поднял здоровую руку к губам, поцеловал костяшки. Задумался, не набрать ли воды с собой. Нет. Внятно, как печать запрета. Не его мысль – чей-то ответ извне. Эта вода не для того, чтобы таскать во фляге, утоляя жажду. Благую силу не расточают на мелочную обыденность. Ей – до скончания мира оставаться здесь, в святилище ледяных кружев и капели, в незакатном сиянии, в вечном коловращении звёзд. «А теперь – обратно?», собрался сказать Бильбо. К завалу, к глухим звукам яростной работы из-за почти неодолимой толщи. К бесконечному ожиданию. К неизбежной горячке, мукам, тающей надежде, что лекарская помощь подоспеет вовремя… Осёкся. Прямо напротив них, по другую сторону Колодца, в стене открывался арочный проход. В точности, до тютельки одинаковый, как тот, через который они вошли со своей стороны. «Так не бывает!» Они очутились перед зеркалом, в котором отражалось всё, кроме них самих. Бильбо узнал россыпь игольчатых снежных цветов в стене слева от проёма арки. С их стороны они располагались справа. - Когда мы вошли, его ведь не было? – пробормотал Бильбо. Он ни в чём не был уверен. Торин покачал головой. По хребту полз холодок. Дыхание иного. Тайного. Постоянство законов мира не имело касательства к этому месту. Что там, в зазеркалье? Способ узнать один: не бояться и шагнуть туда. Чтобы дать отпор страху потустороннего, на сей раз было мало взяться за руки. Бильбо снова обнял Торина за пояс. Они прижались, сплотились, слились. Единым существом переступили грань. Переход не ощутился чувствами. Плоскость зеркала была невидимой. Только по самому краешку зрения пробежала едва уловимая рябь. Легчайшая зыбь на ткани сущего. И всё. Несколько шагов по другой стороне. Гладкие бока канавок под ногами. На пороге Бильбо оглянулся. Вечное сияние восходило над чашей, стекало с краёв, стелилось по полу. Мерцали инеистые паутины и цветы во льду. Торин прошептал что-то на гномьем, приложил левый кулак к сердцу. Над головами проплыл проём арки. На полу начали попадаться камешки. Бильбо опустил глаза. Безмолвно вспыхнуло, ослепило. Схлопнулась темнота. Ругая себя за растяпство – не догадался, тетеря, загодя зажечь фонарь! – Бильбо ощупью разыскал в сумке огниво. Хиленький огонёк затеплился, окреп. Торин стоял, привалившись к стене головой и здоровым плечом. Волосы свесились на лицо. От гранитной глыбы, запечатавшей Колодец, уводил проход. Тот, по которому они пришли? Или другой? Бильбо погладил Торина по перепутанным волосам, отвёл от пылающего горячкой лба. - Торин. Пойдём. Потянулись сумрачные недра. Неровный пол, низкий давящий потолок, пыль, запустение. Изломы старых сотрясений на стенах. Бильбо вглядывался, искал знакомые приметы. Хотя что он мог запомнить? Скудный свет обманывал глаза. «Тот же? Или другой?» Шаги Торина становились тяжёлыми, дыхание коротким. В каждом выдохе сквозил стон. Пока ещё вполголоса, но железная воля слабела. На лбу снова каплями собиралась испарина. - Обопрись на меня. Рано или поздно придётся остановиться. На чёрно-синий раздутый отёк было страшно смотреть. Сколько ещё Торин продержится, прежде чем сляжет? И как Бильбо с ним тогда? А путь всё-таки был другой. Этих выростов, двумя клыками нависших в горле узкого хода, они точно не обтирали боками по дороге к Колодцу. Куда он вёл? Всё дальше от спасения, в вечный холод и безмолвие слепой утробы? Перехваченное косынкой предплечье, болтающаяся кисть тоже распухали и синели. «Оттуда же кровь не оттекает! Ей некуда идти в плечо», наконец понял Бильбо. Без несущего воздух кровяного обмена рука неотвратимо умирает. - Мы возвращаемся, - сказал Торин. - Что? Неужели уже начал бредить? - Откуда пришли. Возвращаемся. Ход поворачивал совсем непредсказуемо, Бильбо давно сбился считать повороты. Но гномы умеют определять направление под землёй. Раз Торин говорит, значит, так оно и есть. Ещё через небольшое время Торин сказал: - Я их слышу. Прижал ладонь, послушал тишину и камень, подтвердил кивком. Бильбо не спешил ликовать. Без толку обнадёживаться заранее, если окажется, что между ними и гномами, остервенело рубящимися сквозь камень – гранитная глыба. Такая же несокрушимая, как у входа в Колодец, только не волшебная. Не сладишь, пока бессчётными ударами не заставишь треснуть, не загонишь в трещины клинья, не польёшь кипятком. Бильбо знал от Бофура и его товарищей-каменотёсов, насколько упорной бывает порода. Сколько дней можно угробить, пока победишь единственный желвак. И всё это время Бильбо – без помощи, наедине с беспамятным, стонущим от боли Торином. К тому времени, как до них наконец доберутся, останется только отнять ему руку. Если и для этого уже не будет поздно. Живот комкало ужасом. Свет фонаря стал рассеянным. Масло кончается? У него в глазах темнеет? Нет, это воздух изменился. Между стенами тесного хода плавала пыль, чем дальше, тем больше густела. «Добрый знак? Добрый знак?» Бильбо боялся поверить. Ещё поворот, подъём. Еле обтёсанные ступени? – не ступени? – просто выщерблины в камне? Торин задыхался, взбираясь. Как высоко! Дважды пришлось отдыхать. Наконец, явственно – голоса. Звон кайла по камню, слитное уханье. - А ну навались, худосочные! Пыль столбом, скрип рычагов, спины занятых бешеной работой гномов. Оин с помощниками поодаль, в закутке: что бы ни случилось, даже новый обвал, лекарей не должно задеть. Облегчение ударило в голову. В висках заколотило, ноги сделались ватными. Оин обернулся. Всплеснул руками. - Во имя не вставшего, когда надо, конца не скажу кого!! Вот уж загнул так загнул. Почти неузнаваемый под слоем пыли Двалин кинулся навстречу. Кили спешил следом. - Дядя! Бильбо! Живые!.. Споткнулся, увидев, в каком состоянии Торин. Представлялось неимоверно важным сразу рассказать. - Мы нашли… Язык еле ворочался. По окаёмку зрения клубилась темнота. Гул в голове нарастал, мешал слышать собственный голос. - Мы с Торином нашли… Всё окончательно смерклось. Бильбо начал сползать по стене. Беспамятство длилось мгновения. Он обнаружил, что сидит на полу, откинувшись спиной. Тяжесть отпускала виски и веки, перед глазами летали клочья. Разгоняя их, он замотал головой. Каменотёсы сгрудились в стороне, переговариваясь и косясь. Прозвучал глухой вскрик Торина. Придавив тёмную опухоль обеими ладонями, Оин пытался выслушать что-то внутри. - Сразу, как сломал, мог пальцы чуять? Совсем никак? Вот это худо. Ох, как худо-то… Тут же отнялась? Вся целиком? В руках у лекаря возник маленький нож. Блеснуло короткое треугольное лезвие, неожиданно и резко кольнуло в предплечье. Показалась кровь, расплылась пятном на косынке. Торин даже не вздрогнул. - Не чуешь? Ох-хо, беда… Торин рычал: - Я потерплю. Сейчас же! Займись Бильбо! Потом рявкнул на кого-то: - Носилки?! Даже не думай. Что-то заслонило свет. Сильные руки схватили – под спину, под колени – и подняли. Бильбо и пикнуть не успел. Потолок закачался в такт шагам, под ним – серая от пыли борода и лицо незнакомого гнома. Бильбо собрался возмутиться бесцеремонностью, понял, что сил на это не хватит. Завозился в чужих руках. - Торин… - Я здесь. Торин, оказывается, шёл рядом. Оин на ходу щупал ему лоб, озабоченно бормотал: - Горячка начинается. Жестокая будет. Но уж тут без неё никак. Приказывал кому-то из помощников: - Беги вперёд, кору ивы и кровохлёбку заваривай. И маковое молоко приготовь. Пояснял уже Торину: - Ни минуты тянуть нельзя. Срочно резать, сшивать сосуды. Кость не смог выщупать. Подозреваю, куски не стык-в-стык сошлись. Но это мелочь. Главное – белые жилы, сухожилие. Скверно с ними всё очень. Этот перелом не от удара. Руку глыба придавила, да? Бильбо заметался в крепкой хватке оинова помощника, силясь вывернуться, оглянуться, поймать взгляд лекаря. Неужели Торин будет калекой? Рука замрёт насовсем? - Шшшш, тихо, - Торин опустил здоровую руку ему на голову, зарылся пальцами в волосы. – Оин, ему тоже дай выпить что-нибудь. Пусть поспит. И ладони перевяжи! Видишь, все изранены. Рука Торина скользнула на лоб, на глаза, заставив закрыться веки. Провела по щеке, шершавыми подушечками нежно потрогала губы. Ласковый голос хрипловато сказал, вопреки очевидному: - Отдыхай, мастер Взломщик. Всё хорошо.