Я тебя ненавижу

2 сентября. – Без толку! Эта мразь не дает себя вычислить! – выплюнул Давид, откинув голову на спинку мягкого дивана. Последние сутки никакого результата не дали, как бы он не старался – адрес отправителя оставался неизвестным. Давид давно бы забил на все это, только вот это касалось смерти старшего брата, чья смерть была тщательно замаскирована под ДТП. Безысходность вызывала чувство злости, которое ощущалось, как сотни крохотных игл, проникающих под кожу. – Тогда может стоит подойти с другой стороны? Если мы не можем напрямую связаться с ним, то просто напишем ответ, – предложил Тимофей. – На это и расчет, неужели ты не понимаешь?! – процедил шатен подрываясь с места. Прежде всего он НЕНАВИДЕЛ, чтобы кто-то ставил ему условия. Его грудь тяжело вздымалась, руки были сжаты в кулаки так, что ногти вонзились в кожу, – Он будет ждать ответа, чтобы потом выдвинуть свои условия. Тимофей прекрасно понимал друга, но, если посмотреть на это под другим углом, что им остается, кроме того, чтобы хотя бы создать видимость, что они готовы идти на контакт? Давид мерил гостиную большими шагами из стороны в сторону. – Чувак, ты что, струсил? – неожиданно выдал блондин, ухмыляясь. Он прекрасно знал, что это сработает, Давид всегда приходит в себя после этих слов, и эта простая на первый взгляд схема всегда работала. – Вместо того, чтобы пойти навстречу, ты расхаживаешь по комнате и тратишь время впустую и даешь ему понять, что ты – простой мальчишка. Резкость движений резко прекратилась, тот посмотрел на Тимофея испепеляющим взглядом. Давид понимал, что он прав, во всем прав! Он поддался эмоциям, когда по ту сторону экрана аноним наслаждается бездействием самого Васильева, чья слава и влияние не ограничивались только школой. – Скотина. – Я всего лишь твой друг, – невинно улыбнулся приятель. Пусковой механизм вновь заработал: Давид, скрепя сердце, согласился на эту идею, в глубине души проклиная себя за вспышку гнева – слабости, которую он открывает только Тимофею, который в свою очередь знает, как повлиять на него в моменты, когда контроль ускользает сквозь пальцы. Еще один час прошел в обсуждении ответа. Нужно было дать понять анониму, что он может выдвинуть свои условия. Теперь осталось только ждать. – Раз мы разобрались частично с этим, предлагаю развеяться, – явно довольный собой, произнес блондин, смотря на экран телефона, – Левина устраивает вечеринку у себя на хате. Будет некрасиво, если мы не пойдем по приглашению. – Что я там забыл? – резко отмахнулся Давид, – Меня еще в том детском саду не хватало, честное слово. И вообще, – он прищурился, – С какой стати она стала твоей подружкой, а? – Не подружка она мне, – возмутился Тимофей, – Там просто будет Держанова, мне с ней перетереть нужно, сам понимаешь. – Конечно-конечно, я все прекрасно понимаю, – усмехнулся Давид, сложив руки под грудью, – Обязательно сходи к гадалке, может, нашепчет на ушко, какая судьба тебя ждет с ней. Тимофей показал средний палец, бормоча, что он всегда на связи. Тишина вдруг резанула уши. Глаза Давида уставились на закрывающуюся дверь за другом. В них отобралажась усталость от постоянной борьбы, которая, казалось, вовсе не хотела покидать его жизнь. Он так устал от всего этого, что хотелось уснуть и больше не просыпаться, не видеть всего того ужаса. Каждый день был наполнен постоянным напряжением: не только школьными проблемами, которые сейчас отошли на другой фон, но и открытыми ранами, которые едва покрывались корочкой, но появлялись люди, которые находили соль и только усугубляли ее, вызывая жгучую боль, от которой порой становилось трудно дышать. И сейчас, когда он так нуждался утешении, только сейчас вспомнил про Ветрову. Рыжеволосую фурию из десятого «А». Давид не был уверен в ее искренности, но радовало то, что она ради него готова хоть сейчас все бросить и быть с ним. Такое фанатичное отношение к его персоне льстило, и именно потому теперь каждая собака знает, что она – девушка Васильева, королева школы, которая перегрызет глотку каждой, кто только посмотрит на него. Раньше ему нравилась такая озабоченность, но сейчас… Сейчас она была удобной игрушкой, которая находилась с ним давно, и было жалко выбрасывать. Пальцы быстро нашли ее контакт в телефоне. – Дорогой! – прозвучал женский, радостный голос на другой стороне провода. – Есть желание встретиться? – Давид не стал тратиться на любезности, сразу задал конкретный вопрос. Соня – податливая игрушка в его руках – привыкла к такой отстраненности. – Конечно, я ждала твоего звонка. Мы так давно не виделись, – наступила короткая пауза, – Я соскучилась. – Я тебе скину адрес, приезжай туда через полчаса, – не дожидаясь ответа, он бросил трубку. Шатен не признавал ее чем-то большим, нежели партнершей для близости. Он не любил ее, точнее сказать, с ней не было таких ярких ощущений, как в фильмах и мелодрамах. Не было ни бабочек в животе, ни трепещущего сердца. Все потому, что он не верил в искренность. А Соня была с ним только из-за её влияния, и, пока она ему нужна, он не собирался отпускать. Подобного рода жестокость была продуцирована не только из-за сомнений, но и отсутствия желания, чтобы кто-то к нему привязывался. Пусть все будет все так, как сейчас есть.

***

 Солнце постепенно клонилось к горизонту, уступая место прохладному вечеру. Байк стоял на цокольном этаже, где и находилась парковка в этом отеле. Давид не слышал ничего вокруг себя, а в ушах играла Chris Grey – let the world burn. Эта песня часто играла в наушниках, что-то в ней было такое, что заставляло возвращаться назад в прошлое. Оно было болезненным и таким родным одновременно. Не спеша, он на лифте поднялся на первый этаж. Холл отеля встретил его тишиной, нарушаемой приглушенными шагами портье. Высокие потолки и холодный мрамор под ногами создавали величественную, но холодную роскошь, к которой Давид давно привык. Выбор пал на кресло у колонны, с которого был виден и вход, и лифты. Пока он ждал Соню, он листал ленту Инстаграма, в которой попадались фотки его матери за границей. Это была еще одна рана, которая, кажется, навсегда останется открытой. – Дави! Давид дернулся, услышав знакомый писклявый голос. Соня шла к нему с грацией, которая всегда привлекала внимание других. Она улыбнулась ему, глаза искрились не любовью, а лишь предвкушением того, что их настигнет спустя десятки минут. Как бы невзначай, тонкие пальцы с ярким маникюром коснулись края юбки, спуская вниз. В этом жесте она не показывала застенчивость, наоборот. – Я же просил не называть меня этим дурацким прозвищем, – с почти незаметным раздражением сказал шатен, принимая ее в свои объятия. Соня чмокнула его в губы, обнимая за шею. – Ну не дуйся. Я просто так давно не видела, уже забыла что ты у нас такой нелюдимый, – хихикнула она. Вместе они зашли в лифт. Не успели дверцы до конца закрыться, как Давид схватил девушку за руки, прижимая ее к стене кабины и напряженно глядя в глаза. Она ответила дерзкой ухмылкой. Тяжело дыша, он прижал ее всем телом еще плотнее и поцеловал: требовательно, грубо, отстраняясь и снова возвращаясь. Обоим стало душно и жарко. Воздуха не хватало, а время будто растянулось, вязко, как патока: густая и сладкая, как их короткий, всего на несколько секунд, поцелуй. Хотя обоим показалось, что длился он куда дольше короткой поездки лифта. – Можно и понежнее, вообще-то, – наигранно-возмущенно сказала девушка, когда Давид, прерывая поцелуй, напоследок прикусил её губу. – Как будто тебе нужна нежность, – хрипло ответил он, чувствуя на языке привкус дешевой вишневой помады. Той самой, которую он ненавидел, и которую Соня всегда использовала перед встречей с ним. Коротко хихикнув, она схватила его за руку и потащила к двери номера, удачно расположенной прямо напротив лифта. – Быстрее давай… – прошептала она, прижимаясь к нему спиной, пока он вдавливал ее в дверь, пытаясь попасть ключом в замочную скважину. Сделать это дрожащими от напряжения руками было не так-то просто, особенно, когда к тебе прижимается теплое, соблазнительное тело. Им обоим было плевать, что кто-то мог увидеть их в таком положении. Соне просто нравилось дразнить любовника и, как казалось Давиду, сама мысль о том, что их могут застать, заводила ее еще сильнее. А ему уже было все равно на все вокруг. Он хотел лишь одного: сбросить это проклятое напряжение, забыться в теле рыжей, в ее прикосновениях, что умело разжигали в нем огонь. Но как только этот огонь потух, его настигла знакомая опустошенность. Словно щелчок, страсть отхлынула, а рассудок тут же протрезвел, Давид поднялся с кровати, освободившись от объятий Сони. На его мускулистые, но все еще юношеские плечи лягла ткань чистого, накрахмаленного халата. Вид на город с балкона номера был таким же обычным и неинтересным. Те же дома, машины, люди – в этой жизни ничего не менялось, и каждая вещь была предсказуемой. Даже после близости, шатен не ощутил необходимого спокойствия, в голове потоком бились мысли разной категории. От этого было еще хуже, ведь он затеял всю эту встречу, чтобы забыться, отключить мозги хотя бы на время. В болотно-зеленых глазах, которые час назад горели неистовым, безудержным пламенем, вновь пробивалась дымка отстраненности. Дверь на балкон тихо скрипнула, но Давид не обратил внимание. Возможно произвести впечатление получилось бы только в том случае, ему к нему внезапно подойдут сзади, приставив нож к горлу, а сейчас… попросту нет смысла напрягаться.  – Мне так хорошо с тобой, Дави, – хриплый и довольный шепот Сони коснулся его уха одновременно с тем, как ее руки обвили мужскую талию, прижимаясь грудью к спине. В этих объятиях Давид почему-то не чувствовал никакой искренности, робости, трепета. Всего этого не было со стороны Сони. Эта иллюзия была выстроена еще год назад, когда он обратил внимание на Ветрову. Медленно оборачиваясь, он прижал ее талию к себе так близко, что Соня невольно ахнула, смотря своему парню прямо в глаза. На ее лице расцветала улыбка, не милая и трепетная, а хищная, страстная. В изумрудных омутах не было ничего, кроме привязанности, потребности в его ласках, грубости, прикосновениях. Давид пытался донести до нее немую мысль, убедить в том что это была всего лишь чертова потребность. Физиология брала над ними контроль не более. – Знаешь, о чем я мечтаю? – мечтательно произнесла рыжая. Ее руки, до этого заключавшие в объятия сильное тело, теперь покоились на его груди, видневшейся из-под халата. Пальцы касались кожи, вычерчивая неизвестный рисунок, – Проснуться рядом с тобой не в номере отеля, а в твоей квартире. Слова Сони, полные наивности, никак не задевали Давида. Он просто стоял с ней в объятиях, ощущая в пальцах прохладу из-за остывшего уличного воздуха, от которого все же бежали мурашки. Она прекрасно знала его ситуацию, но каждый раз в момент встреч эта тема вновь поднималась, что вызывало раздражение. Ему надоело повторять одни и те же слова каждый раз, просто потому, что Соня надеялась на положительный ответ, зная, что его не будет. И сейчас, этот невзрачный намек вызывали лишь презрение к ней. Давид ничего не говорил, а просто отпустил ее, заходя обратно внутрь. Соня последовала за ним. Момент, который был нарушен, теперь казался далеким сном для нее, от его молчания в груди клокотало чувство жгучей обиды, злости на его молчаливость. Она знала, что таким способом он отворачивается от ответа. – Почему ты каждый раз пытаешься придумывать глупые отмазки?! Мне хочется быть с тобой, чувствовать себя твоей девушкой, а не какой-то любовницей, с которой ты кантуешься в отеле! – голос заметно дрогнул, но девушка смотрела на Давида с прищуром. Внутри нее разгоралась смесь, которая просто затмевала все хорошее за сегодня, даже близость, которая казалась для нее глотком свежего воздуха, в момент растворилась в этом. Давид уже хотел зайти в ванную комнату, как вдруг остановился и медленно повернулся в сторону Сони. Упрек с ее стороны звучал с резкостью, которая раздражала его. – Мы это уже в сотый раз обсуждали, на то есть обстоятельства, – пытаясь сохранить спокойствие, отвечал шатен, – А упрекать меня в чем-то не смей, ты прекрасно знаешь, как я к этому отношусь. Его слова, произнесенные так тихо, почти с угрожающим спокойствием, отрезвили Соню от злости. Ее плечи заметно расслабились, а глаза на секунду прикрылись, пытаясь осмыслить свой поступок. Давид не кричал на нее, не поднимал руку, но мог заткнуть любого на этом свете, включая Ветрову. – Я приму душ, – убеждаясь, что она не ответит, продолжил он с легкой брезгливостью, – А ты сотри уже эту помаду. Противно выглядишь.