Я тебя ненавижу

Lana Del Rey – Born To Die. Зеркало в комнате было первым свидетелем не только начала нового дня, но и преображения Лиды в ту тихую, прилежную ученицу, которую все знали. На свое отражение она смотрела с холодной, клинической оценкой, словно ища недочеты, которые нужно исправить, прежде чем перешагнуть порог. Даже в отсутствие отца, который мог бы сделать замечание, эта привычка неотступно следовала за ней. Сегодня было первое сентября — день, который она, как и все школьники, тихо ненавидела. Но хуже всего была душевная рана, которая открывалась вновь и вновь. В этот день, когда Лида перешла в десятый класс и так нуждалась хоть в капле поддержки, она снова была одна. Он отсутствовал — заложник своей непростой должности уголовного адвоката. Лида уже не надеялась выйти на кухню и увидеть знакомую, хоть и хмурую, фигуру за столом с чашкой кофе. Если раньше его молчаливое присутствие было успокоением, то сейчас она осознавала: тех времен больше нет. Они не пересекались по нескольку суток подряд. От этой мысли каждый раз щемило в груди. Вот бы вернуться в прошлое... На кухне витал запах блинчиков, и когда фигура Лиды на мгновение остановилась в проеме, увидела Аню – женщину уважаемого возраста. Эта служанка работала на семью так давно, что иногда девушка задавалась вопросом: она работала здесь и до появления мамы? Она всегда успевала все и сразу, чего Лида не могла не отметить. Ее руки, несмотря на старость, бережно могли вытирать пыль в библиотеке, ловко готовить блюда, которые нравились девушке, хоть та и старалась скрывать это. И даже сейчас, Аня с пылу жару ложила блин на тарелку и расставляла приборы на столе. А когда она подняла голову, встретила Лиду с доброй и светлой улыбкой, от которой даже девушке становилось легко. – Доброе утро Лидочка, – произнесла она ласково, указывая на стол, – Я приготовила твои любимые блинчики, все, как ты любишь: варенье с сметаной по отдельности. От этой доброты на бледных щеках Лиды появлялся румянец, она все еще не могла привыкнуть к общению с Аней, хоть и не принимала ее никогда за чужую. Просто что-то заставляло ее так реагировать на такое проявление доброты. – Давно папа ушел? – спрашивала девушка, садясь за стол. Она знала ответ, но ей хотелось поддержать этот разговор. – Он не приходил сегодня… – на мгновение улыбка Ани померкла, но тут же вернулась, стараясь не показывать эту грусть, – У него много работы, ты же знаешь, какой он человек. У него всегда много работы на других, а о собственной дочери он даже не вспоминает! Впервые за все время Лида позволила себе такую дерзкую мысль. Обида в этот момент словно достигла критического уровня, и готова была дать зеленый цвет на слова домохозяйки – сказать это вслух. Лида прикусила губу, стараясь выглядеть невозмутимой. Точно. Она же привыкла к одиночеству, так почему это произошло именно сейчас? – Не обижайся на папу, солнце. – Что? – удивленно выдохнула Лида, смотря на Аню так, будто впервые ее услышала. – Тебя папа очень любит, я уверена, он хотел бы быть с тобой в этот день. От ее слов к горлу подкатил ком, перекрывший на мгновение кислород. Лида знала какой мудрой Аня была. И сейчас она оказалась права, как никогда. Ей действительно хотелось чтобы папа хотя бы раз выбрал ее, а не работу, которая с каждым днем отнимала у нее родного человека. С трудом сдерживая слезы от обиды, Лида сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться от нахлынувшей волны.  – Я в школу, – сказала Лида как можно спокойнее, без дрожи в голосе. – Все будет хорошо, вот увидишь. Слова, хоть и простые, немного утешили Лиду. В серых глазах появилась крошечная, едва заметная искорка надежды на будущее, где она сможет быть с папой так часто, как никогда раньше. Аня, как никто другой, знала, какие слова помогут в столь щепетильные моменты. Лида знала мудрость этой удивительной женщины, потому верила в ее добрые намерения.

***

Такси остановилось у ворот школы. Взгляд девушки зацепился за оживленную площадь, где собирались ученики. Первое сентября хоть и было официальным мероприятием, но многим оно было всего лишь пустой тратой времени. Лида, нацепив маску спокойствия и невозмутимости, вышла из машины, направляясь в сторону своего класса. За это лето одноклассники изменились до неузнаваемости. Даже Держанова стала намного ярче. Ближе к официальной части, шатенка поздоровалась со всеми, перебрасываясь служебными фразами. – Хей! – Лида вздрогнула от знакомого голоса, который она узнает из тысячи. – Ты не изменяешь своему вкусу, а, Ворона? От колкого замечания челюсти сжались плотнее, а взгляд упал на ноги подошедшей компании. Ей даже не нужно было смотреть той в глаза, чтобы почувствовать каждой частичкой своей кожи ехидство. – Ты не видишь? Она не перестала быть серой мышкой, – заметила Держанова, едва сдержав смешок. Она наклонилась ближе, так близко, что Лида почувствовала ее дыхание прямо над ухом, – Подними свои глаза, уродка. – Да брось, смотри, она и дышать боится, пока мы здесь. Настоящая мышь, – язвительно поддерживала Соня, смеясь. Очередное оскорбление, которому Лида никак не могла противостоять. Она ненавидела себя в такие моменты до дрожи в руках. Ей не хватало силы воли возразить кому-либо в этой школе, особенно свите Ветровой, чья компания творила ужасные вещи за углами школы. От стыда у нее покраснели щеки, а губы поджались в тонкую линию. В этот момент спасала только Марья Степановна, одарив грозным взглядом учениц. – Ветрова, вернись к своим одноклассникам, линейка сейчас начнется, – с ноткой раздражения сказала "Мисс Поттер" – так ее называли за спиной, и, чего греха таить, Лида была согласна с такими разговорами, хоть и в открытую ничего не говорила. Лида облегченно вздохнула, выпрямившись, – А ты Держанова, почему с такой яркой помадой на губах? Бери пример с Воронцовой. – Конечно-конечно, Марья Степановна, – с усмешкой в глазах сказала Юля, – Она же у нас – эталон природной красоты и занудства. Учительница тяжело вздохнула, хмурясь: – Считай, что я ничего не слышала от тебя. А теперь встаньте на место, живо! Юля бросила на Лиду предупреждающий взгляд, словно обещала что беседа не закончилась а лишь случилась отстрочка, и только потом отошла в сторону, теряя всякий интерес к ней. Шатенке в этот момент хотелось провалиться сквозь землю, ведь подобные вещи происходили и раньше, но в таких случаях учителя обходились только предупреждениями и угрозами, которые никогда не исполнялись. Хорошее начало учебного года. С тревожными мыслями, но равнодушием на лицо, Лида пыталась максимально сосредоточиться на пустых словах директора, утешая себя лишь тем, что после школы – адского места, она посетит могилу матери. Это было единственное место, где она могла поговорить с покойницей, рассказать о своих проблемах, выпустить свои эмоции. Она и не заметила, как рядом с ней стала новенькая. – Она всегда такая угрюмая? – раздался чей-то шепот совсем рядом. Лида не сразу поняла, что обращаются именно к ней, потому ответила не сразу. Она слушала до того скучную речь директора, которая с каждым годом не менялась. Только потом до нее дошло, что обращались все-таки к ней. Она посмотрела в сторону новенькой оценивающим взглядом. «Новенькая видимо не понимает в какую школу перевелась», – это первое, что пришло в голову. Шатенка несколько секунд сверлила ее взглядом, пытаясь понять, что она из себя представляет, а затем выдала более уверенным и холодным тоном: – Это наш классный руководитель, новенькая, – ответила Лида, – Будь повежливее. Если она узнает как ты о ней отзываешься, о спокойной жизни можешь забыть. – Зачем сразу угрожать? Я вообще-то нормально спросила! Такая резкость на секунду заставила Лиду вздрогнуть от раздражения. Однако какой прок от того, что она будет отвечать грубостью сейчас? Придет время, и та сама поймет, что ее гордость будет растоптана в ту секунду, когда внимание обратит Держанова, а еще хуже – Соня со своей компанией. – Я тебе нормально ответила. И вообще, стой спокойно и слушай! – выдавила Лида, возвращаясь к монотонной речи учительницы. Школьный день прошел монотонно, совершенно обычно. За исключением новенькой – Лизы Орлесовой, которая уже на школьной линейке вызывала напряжение своим присутствием. Хуже всего, Марья Степановна посадила ее вместе с ней! Шатенка только и могла мысленно проклинать соседку, скрепя зубами, при этом не показывая свое раздражение на публику. Хотя это было сложно. Еще больше раздражали глаза Лизы – большие и бездонные, напоминающие море в ночи. Они словно могли залезть в твою душу и увидеть все страхи, которые ты скрываешь за семью замками. Лида с скрытым интересом наблюдала за тем, как новенькая рассуждает касаемо традиции ежегодного бала для старшеклассников и не могла поверить в то, что появиться кто-то, кто мог противостоять устоявшимся правилам и законам. Одновременно она испытывала жалость, зная про последствия такого поступка, который посчитают проявлением дерзости и неуважения. Любой, кто перечил правилам, становился изгоем вне зависимости, насколько высокий твой авторитет в школе. Однако это правило распространялось далеко не на всех, ибо были и те, кто был выше этой системы. Другое негласное правило, созданное самими учениками: не приветствуй новеньких. Многие таким образом проверяют новеньких на стойкость, получая взамен наслаждение. Если тот выдерживал, то разрешали жить спокойной, мирной жизнью за счет подчинения и учительской, и школьной системой. При всем этом учителя не ввязывались в игры школьников, а если кто-то и знал, то предпочитали молчать под предлогом подростковых шалостей, которые, на мнение старших не могли закончиться ничем серьезным, когда на самом деле это было далеко от правды. Инциденты в случае банальной неприязни ловко подстраивались так, что вина ложилась на самого изгоя. Лида понимала чувства таких “изгоев”, так как ей нередко доставалось от свиты Ветровой. Она знала, кто и по какому делу выбрасывались из школы, а самое главное – кто и проделывал такие махинации. И сейчас, когде ей поручили ознакомить новенькую с школой, шатенка не изменяла этому правилу, но и не подчинялась полностью. В разговоре с Лизой, она искренне удивилась тому, что в прошлой школе, где училась до этого Лиза, не было настолько жестоких правил. И как ей показалось, не было внутреннего напряга касаемо иерархии среди учеников, как это было здесь. Сил не оставалось ни на что. Едва заметная улыбка, которую Лида могла себе позволить в присутствие Лизы, когда они были у выхода из территории из школы – исчезла, сменяясь на абсолютно бесстрастное выражение лица. Как обычно, заранее вызванное такси ждало ее у ворот, и в этот момент оно казалось для шатенки временным убежищем, источник передвижения, который доставит ее из пункта А в пункт Б – более важный и желанный. Если бы кто-то знал, как она устала от дурацкого притворства – маски, которая в школе играла роль единственного защитника. По пути глаза хоть и смотрели в окно, но мелькавшие пейзажи были расплывчатыми ровно настолько, чтобы не потерять бдительность. Лида не видела городскую красоту, перед глазами занавесью витали мысли, приобретая четкие контуры эпизодов, как изображения в презентации. “Либо ты, либо тебя”, – суть этой фразы была для нее очень знакомой, особенно в такие щекотливые моменты. Механически она перевела взгляд на руки, свободно лежавшие на коленях. Рукав пиджака на правой руке задернулся, и потому Лида увидела едва заметный, маленький шрамик. Его она заработала еще в детстве, когда разбила по случайности вазу. Аня тогда переживала за нее, но не кричала. В ее голове всплыл момент с папой, который не проявлял никакой злости. Он поднял заплаканную, перепуганную Лиду на руки прижимая к себе. До сих пор, спустя столько лет Лида помнила запах одеколона, который сейчас был смешным напоминанием о невозвратном прошлом. – Послушай меня, Лида, – послышался далекий, как в туннеле голос папы, – В жизни бывает очень много того, что будет приносить тебе боль похуже осколка от разбитой вазы. Его голос был успокаивающим, но серьезным. Лида помнила, с какой серьезностью и настороженностью он тогда смотрел на нее маленькую. – Я хочу, чтобы ты понимала, что мир далеко не такой, который ты знаешь в сказках. Ты должна быть сильной, и, если понадобиться, подчиняться правилам. Если ты будешь оказывать сопротивление, то тебя попросту сломают. Эти слова ей пришлось рано усвоить, в момент, когда она переступила порог школы. Помимо его совета, грызло и другое обжигающее чувство – тоска. Раньше он был с ней, обнимал, читал сказки, когда сейчас их встречи были похожи на формальную проверку. Папа много работал и мог не появляться сутками. Конечно, девушка понимала важность его работы, но все равно оставалась детская обида за так мало уделяемого времени. Рука невольно сжалась, словно стало невыносимо больно. “Папа, а ты не забываешь навещать могилу мамы?” – этот вопрос всплыл так же неожиданно, как и водитель, который в эту секунду остановился у металлических ворот кладбища и сказал о прибытии. Лида кивнула ему, оплатив проезд и выскользнула из машины. Несколько секунд она смотрела на то, как она отдаляется все дальше, и только потом медленно повернулась в сторону ворот. Это место вызывало у нее смесь невысказанных слов, печали, боли… В последний раз Лида была здесь несколько месяцев назад. Майское утро, когда не нужно было идти в школу, она приезжала сюда, дабы убрать могилу матери от заросших сорняков. И теперь она снова здесь с целью выговориться хотя бы ей, искренне надеясь, что покойница выслушает ее. Уверенным шагом, шатенка вошла на территорию кладбища. На нем она бывала так часто, что никогда не заботилась о жутких рассказах, леденящие сердце. Можно сказать, что это место было для нее как второй дом, только с надгробием и фотографией матери, которая была такой красивой в молодости. Хоть девушка не помнила ее, но все равно приходила сюда, чтобы сказать спасибо за жизнь, за ту любовь, которая жила вместе с папой. Ее могила всегда была ухоженной благодаря дочери. Лида на несколько секунд остановилась, глядя на глаза матери с портрета надгробия, которые мечтательно смотрели на небо. Каждая деталь говорила о добром, светлом человеке, от которого оставалась эта фотография. Лида хранила в комнате копию такой же фотографии, которую папа разрешил взять себе. И даже здесь она была богиней, с нежностью и состраданием в глазах. – Ну здравствуй, мама… – шептала шатенка, касаясь пальцами надгробия, – Как ты поживаешь? Ответа в такой тишине не следовало, да и ждать не приходилось. Лида осторожно присела, дабы вырвать сорняки, которые портили вид букета сухих лилий, которые любила покойница по расскаам папы. Ей искренне хотелось, чтобы маме на небесах было хорошо, без переживаний о том, что за ее местом не ухаживают. – У меня все хорошо, но я так устала, мама... Папа много работает, я его почти не вижу. Я думаю, он работает так много, чтобы заглушить эту боль, он ведь тебя так сильно любил… Слова в этот момент давались с трудом, Лида хотела, чтобы мама знала о ее искренних эмоциях, чувствах, страхах, и все только потому, что могла доверить эти только ей. – Представляешь, в наш класс перевелась новенькая. Ее Лиза зовут. Мне так хочеться помочь ей не стать изгоем, – улыбнулась она, – Но я боюсь, что сама стану изгоем, если буду помогать ей. Ты знаешь, как никто другой, какие все жестокие в нашей школе, не знаю, как ты там училась. Поднявшись с колен, шатенка посмотрела на небо, застланное ветками деревьев. Так тихо. Шум от дороги кажеться не доходил до этого места, словно деревья были охранниками покоя мертвых. – Мамуль, я так скучаю по папе, по тем временам, когда мы проводили время вместе…Сейчас этого нет и я сомневаюсь, что так будет даже спустя годы. Мне его так не хватает, как и тебя. Слова, которые резали тишину, вызывали тупое ощущение давления в груди. Сколько раз она говорила маме о сложностях в жизни, но никогда не сдавалась, потому что знала, что именно такое выживание делает всех закаленными. Еще немного она постояла, осмотрела могилу, словно хотела найти что-то, что заставило бы ее задержаться еще немного. – Прости, я сегодня без букета. После школы я сразу помчалась к тебе, но в следующий раз я исправлюсь, только не злись на меня, ладно? Я должна идти, мамочка. Я тебя очень сильно люблю, – голос дрогнул, но скрывать это сейчас ей не хотелось. Слезы покатились по щеках, разбиваясь капельками о сырую могильную землю. Шмыгнув носом, девушка медленно развернулась, возвращая в последний раз взор на изображение, и только потом позволила себе уйти, оставляя сырость и свои мысли здесь для самого родного человека, которого она никогда не увидит в живых.