Code Geass: Наша Священная Тайна

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. И каждая из них была наполнена призрачным эхом еще не случившегося будущего. Миром, который был слишком ярким, слишком шумным, слишком… живым. Он ходил по знакомым, до боли знакомым коридорам Академии Эшфорд, слышал, как его зовут — «Лелуш! Эй, Лелуш, постой!» — и оборачивался, отвечал что-то улыбающейся Милли, язвительному Ривалзу, застенчивой и пугливой Нине, сияющей Ширли. Но это был не он. Это была изощренная, идеально отлаженная кукла. Его тело двигалось, его губы шевелились, издавая нужные звуки, его мозг обрабатывал информацию и выдавал логичные, умные, подчас язвительные ответы. Но внутри была только великая, всепоглощающая тишина. Пустота, оставленная пулей, холодом металла трона и теплом крови, струившейся по камню. Ад должен был быть пламенным, ледяным, мучительным. Но не этим. Не этим кошмаром идеального прошлого. Он умер. Он точно помнил это. Помнил вес Меча Сузаку, пронзившего его грудь, помнил последний вздох, выдохнутый в маску, помнил слезы Нанали, хлынувшие на его охладевшее лицо, и пронзительный, всезаполняющий крик Карен… Ширли… всех, кого он положил на алтарь своего замысла. А потом — проснулся в своей комнате в общежитии. За окном щебетали птицы, пахло свежескошенной травой, и с кухни доносился запах жареных тостов. Идиллия. Ад, замаскированный под рай. На третий день этот сон начал приобретать жутковатые, слишком четкие черты реальности. Солнечный луч, падающий на лицо, был слишком горяч. Шероховатость школьного галстука на шее — слишком ощутимой. Он стоял перед зеркалом, механически завязывая его, его пальцы помнили каждое движение. Фиолетовые глаза в отражении смотрели на него пустым, невидящим взглядом призрака. Именно в этот момент мир взорвался. Это не был звук. Это был удар по самой реальности. Грохот, от которого задрожали стены, и массивная дубовая дверь его комнаты, сорвавшаяся с петель с душераздирающим скрежетом, рухнула внутрь, едва не рассыпавшись на щепки. Лелуш замер, его пальцы застыли на узле галстука. Мозг, еще секунду назад пребывавший в оцепенении, с адреналиновой ясностью, знакомой лишь по сражениям на шахматной доске и поле боя, проанализировал угрозу. Захват? Убийцы? Но кто? Как? Его личность Зеро была еще не раскрыта, он еще даже не начал… Из облака пыли, поднявшегося от падения двери, вырвалась молния. Темная, стремительная, нечеловечески быстрая фигура. Она не бежала — она будто телепортировалась, преодолев пространство комнаты за долю мгновения, прежде чем он успел среагировать, сделать шаг, вскрикнуть. И обняла его. Это был не боевой захват. Это было… падение. Столкновение. Его с силой отбросило назад, он ударился спиной о комод, зацепив локтем рамку с фотографией, которая с грохотом полетела на пол. Глаза Лелуша расширились от шока, непонимания, чистейшей животной ярости. Он попытался оттолкнуть нападавшего, его пальцы впились в ткань формы… Формы рядового Британии? Но… И тогда он услышал это. Тихий, сдавленный, разбитый звук. Прямо у его уха. Рыдания. Глухие, отчаянные, вырывающиеся из самой глотки, из самой глубины души, раздирающие все на своем пути. Тело, прижавшееся к нему, не атаковало. Оно дрожало. Мелкой, частой, неконтролируемой дрожью. Пальцы, вцепившиеся в его пиджак, не пытались его схватить или ударить. Они цеплялись за него, как тонущий хватается за соломинку, с силой, от которой немели ребра. И запах… Смесь пота, пороха, металла и чего-то еще… чего-то сладковатого и горького одновременно. Запах боли. Запах войны. Лелуш медленно, будто в замедленной съемке, опустил взгляд. Черные, почти синие волны растрепанных волос. Бледная, до синевы, щека, прижатая к его груди, точно над тем самым шрамом, которого еще не было. И знакомый, до мурашек, до боли знакомый контур плеч в темно-зеленом мундире рыцаря-самоубийцы… Нет. Это невозможно. Галлюцинация. Срыв. Наказание. Его разум отказывался верить, отказывался обрабатывать эту информацию. Он застыл, не в силах пошевелиться, его собственное дыхание застряло где-то в горле. — Су… заку? — его собственный голос прозвучал хрипло, чужим, разбитым шепотом. В ответ лишь новый, сокрушительный приступ рыданий сотряс тело японца. Сузаку вжался в него еще сильнее, будто пытаясь пройти сквозь него, спрятаться внутри, слиться воедино, чтобы никогда больше не разлучаться. — Прости… — выдохнул он, и это было не слово, а стон, полный такой беспросветной, вселенской агонии, что Лелуша бросило в дрожь. — Прости… Лелуш… Я… я не знал… Я не мог… не мог иначе… Лелуш стоял, парализованный. Его разум, этот великий стратег, способный просчитать тысячи вариантов развития событий, был полностью опустошен. Остались только чувства. Ошеломляющая реальность теплого, дрожащего тела в его объятиях. Влажность слез, проступающая сквозь тонкую ткань его рубашки и обжигающая кожу. Хриплый, надрывный звук чужого, но такого родного горя. Он медленно, почти против своей воли, поднял руку. Его пальцы, все еще холодные от оцепенения последних дней, дрогнули и коснулись черных волос Сузаку. Они были жесткими, пропахшими дымом и ветром. — Сузаку, — снова произнес он, и в его голосе уже не было прежней пустоты. Появилось нечто иное — ошеломление, растерянность, щемящая боль. — Что… что происходит? Ты… как? Почему ты здесь? Сузаку оторвался от его груди. Его лицо было искажено гримасой страдания, по которому ручьями текли слезы, размывая пыль и копоть на щеках. Глаза, эти вечно ясные, полные фанатичной убежденности или леденящей отрешенности глаза солдата, теперь были огромными, бездонными озерами боли, вины и отчаяния. В них не осталось ничего от того Сузаку, которого он знал. Только сырая, незаживающая рана. — Ты умер, — прошептал Сузаку, его голос сорвался на высокой, детской ноте. — Я… я сам… Меч… я чувствовал, как оно… как жизнь уходит… Я держал тебя… и ты… ты улыбался… Зачем? Зачем ты улыбался, Лелуш?! — он почти кричал сейчас, вцепившись в рукава его пиджака, тряся его, но не с силой гнева, а с беспомощностью ребенка. — Ты оставил меня! Оставил одного в этом мире! В мире, который ты создал! Ты заставил меня жить! Жить с этим! Это хуже, чем ад! Это… Он снова сломался, его слова утонули в новых рыданиях. Он снова припал к Лелушу, пряча лицо у него на плече. Лелуш чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Его сердце, три дня бывшее холодным камнем, вдруг забилось с бешеной силой, громко, оглушительно, прямо в уши. Он все понял. Это было не его наказание. Это было их. Сузаку тоже помнил. Все. Каждую секунду. Каждую боль. Каждую смерть. Каждый его обман, каждую манипуляцию, каждый удар кинжалом в спину… и тот последний, самый страшный удар мечом в грудь. Искупительный удар, который должен был освободить их обоих. Но он не освободил. Он приковал их друг к другу еще прочнее, сковав одной цепью вины, боли и памяти, протянувшейся сквозь саму смерть. И Сузаку, его Сузаку, который всегда должен был «жить», которого он силой обрек на существование в качестве символа и героя, сломался. Его непоколебимая воля, его слепая вера в систему, его идеалы — все рассыпалось в прах, оставив после себя лишь это — израненное, рыдающее существо, которое сейчас цеплялось за него как за единственную опору в рухнувшей вселенной. И Лелуш… Лелуш наконец проснулся. Ледяная скорлупа внутри треснула и рассыпалась. Три дня он был призраком, блуждающим по декорациям прошлого. Но объятия Сузаку, его слезы, его боль — они были настолько реальными, настолько жгучими, что выжгли всю фальшь, всю оцепенелость. Это был якорь, болезненно впившийся в плоть и приковавший его к настоящему. К этой новой, невозможной реальности. Он больше не думал. Его руки, наконец, ожили. Он обнял Сузаку в ответ. Сначала неуверенно, затем крепче, сильнее, до боли в костяшках пальцев. Он прижал его к себе, чувствуя, как бьется чужое сердце в унисон с его собственным — бешено, искалеченно, но — вместе. — Дурак, — прошептал он ему в волосы, и его голос вдруг стал низким, хриплым, полным той самой старой, извечной нежности и раздражения, которую он всегда испытывал к этому невыносимому, самому дорогому человеку. — Полный идиот. Я же… я же приказал тебе жить. А ты… ты вломился ко мне в комнату, сломал дверь… Как ты вообще сюда попал? Тебя же должны были… — Сбежал, — выдавил Сузаку, его голос приглушенный тканью пиджака. — Оставил всех… Всех. Просто бежал сюда. Не мог больше. Не мог без… Он не договорил. Не нужно было. Они стояли посреди разрушенной комнаты, среди осколков стекла и щепок от двери, в лучах утреннего солнца, которое теперь освещало не идиллию, а руины. Руины их душ, принесенные из будущего. Двое сломленных титанов, два великих грешника, нашедших друг друга на краю света, в месте, которого не должно было существовать. Лелуш закрыл глаза, чувствуя тепло Сузаку, его дыхание, его слезы. Ад оказался не пламенем и льдом. Он оказался вот этим — шансом, который больнее любой казни. Шансом все исправить. Шансом, купленным ценой их обоюдного страдания. И он понял, что его путь не закончился. Он только начался. Снова. Но на этот раз он был не один. С ним был его палач, его жертва, его самый ярый враг и самый верный друг. Его Сузаку. — Ладно, — тихо сказал Лелуш, и в его голосе впервые за три дня появился знакомый металлический отзвук. Отзвук Зеро. Отзвук императора. Отзвук человека, принявшего решение. — Успокойся уже. Все нормально. Я здесь. Мы… мы оба здесь. Он отстранился, чтобы посмотреть Сузаку в лицо. Поднял руку и большим пальцем, с непривычной нежностью, смахнул слезу с его щеки. — Значит, помнишь все? — спросил он, и его фиолетовые глаза горели уже не пустотой, а странной, новой смесью боли, решимости и чего-то, что отдаленно напоминало надежду. Сузаку, все еще содрогаясь от всхлипов, кивнул. Его влажные зеленые глаза смотрели на Лелуша с обожанием и ненавистью, с преданностью и ужасом, с любовью и проклятием. Со всем сразу. — Тогда слушай меня внимательно, — голос Лелуша стал тихим, но обретенная сила заставляла каждое слово звучать как приказ, как клятву. — То, что было… этого больше нет. Мы… мы получили еще один шанс. Не знаю, как и зачем. Но он у нас есть. Он посмотрел на сломанную дверь, на солнечный свет за окном, на знакомый мир, который был еще чист и не запятнан его будущими преступлениями. — На этот раз, — прошептал он, и его взгляд снова встретился с взглядом Сузаку, — на этот раз мы все сделаем иначе. Я обещаю. И в тишине комнаты, под аккомпанемент их сбившегося дыхания, рухнул не только дверной косяк. Рухнула стена между ними. И рухнула стена времени. Их путь к искуплению только что начался. И они шли по нему вместе.