Code Geass: Наша Священная Тайна

Когнитивный диссонанс. Это была не просто мысль, не просто термин из учебника по психологии. Это был физический разлом, пролегший через самое нутро Лелуша Ламперужа. Мир, который только что обрел чудовищную, но неоспоримую реальность в лице рыдающего Сузаку, вдруг снова рухнул в хаос. Но на этот раз — в хаос тихий, внутренний, не менее разрушительный. Его обещание, произнесенное секунду назад с новой, стальной решимостью, еще висело в воздухе. Слова «все сделаем иначе» еще не успели осесть пылью на разбитой мебели. А потом… потом рука Сузаку, та самая рука, что держала Меч, что наносила удары, целовала лоб умирающей Юфимии, сжимала курок — эта рука вдруг поднялась. Лелуш видел ее движение краем глаза, но мозг отказался его обрабатывать как угрозу. Угроза была понятна, знакома. Удар, захват, оружие. Это было нечто иное. Мягкое, почти невесомое движение. Пальцы Сузаку, все еще дрожащие от рыданий, но уже с поразительной, инстинктивной точностью, запустились в его черные волосы. Они не сжались, не отдернули его назад. Они… переворошили их. Совершили легкий, хаотичный, почти небрежный жест. И прозвучал голос, все еще хриплый от слез, но внезапно наполненный призраком какой-то другой, старой, невозможной интонации — знакомой до боли, до спазм в горле, до слепящей вспышки в памяти. «Ты… тебе никогда не шли прилизанные волосы». Щелчок. Именно такой звук услышал внутри своего черепа Лелуш. Не громкий, не физический, но от этого не менее оглушительный. Это был звук ломающихся шестеренок в безупречном механизме его разума. Звук трескающейся вдоль и поперек реальности. Все остановилось. Тактильные ощущения пришли первыми, обогнав мысль. Тепло пальцев Сузаку на его коже головы. Легкое сопротивление волос, затем их послушное смещение. Шероховатость подушечек пальцев, мозолистых от меча и пулеметных рукояток. Это ощущение было… знакомым. Не просто знакомым — вырванным из глубин памяти, из другого времени, из другого мира. Из времени, когда они были детьми, когда Сузаку, вечно неловкий и прямой, мог таким же жестом испортить его, Лелушевскую, тщательно уложенную перед зеркалом прическу, бормоча что-то насчет «зазнайки». Затем пришли запахи. Не запах пороха и боли, а тонкий, едва уловимый аромат мыла, которым пользовались в казармах рыцарей-самоубийц. Смешанный с чистым, солнечным запахом его, Лелушевых, дорогих шампуней из прошлой жизни. Два мира, два запаха, смешавшиеся на его коже. Потом — само слово. «Прилизанные». Кто вообще так говорил? Только Сузаку. Только он, с его детской прямотой и полным отсутствием пиетета к королевским особам, мог позволить себе такое слово. Это было их слово. Из их общего лексикона, стертого годами ненависти, предательства и войны. И наконец, пришло осознание. Полное, всепоглощающее, смывающее все, как цунами. Этот жест… Он… Он делал это всегда. Воспоминания обрушились на него не хронологическим потоком, а калейдоскопом ярких, болезненных вспышек. Они, два ребенка, сидят под огромным дубом в поместье Куруруги. Лелуш, уже тогда помешанный на имидже, с недовольной гримасой поправляет волосы после падения с ветки. Сузаку смеется и, проходя мимо, легонько ворошит его прическу: «Не парься, все равно выглядишь как принц. Хотя сейчас — как растрепанный принц». Академия Эшфорд, после "Апельсина". Лелуш, стараясь выглядеть безупречно для своей роли Ламперужа, тратит утром десять минут на укладку. Сузаку, уже в форме пилота, сталкивается с ним в коридоре, смотрит на него с едва уловимой усмешкой и, отводя в сторону, тем же жестом уничтожает все его старания: «Слишком уж старательно. Подозрительно». Этот жест был нитью. Тонкой, почти невидимой, но невероятно прочной шелковой нитью, протянутой через всю их жизнь, через дружбу и предательство, через любовь и ненависть. Нитью, которая связывала не Императора Зеро и Рыцаря Нуля, не палача и жертву, а просто Лелуша и Сузаку. Двух мальчишек, которые знали друг о друге слишком много. Которые позволяли себе такую фамильярность, на которую не был способен никто другой. И эта нить… она не порвалась. Даже после выстрела в Токио, даже после Убийства Юфимии, даже после удара Мечом. Она была здесь. Прямо сейчас. В дрожащих пальцах Сузаку, запутанных в его волосах. Когнитивный диссонанс достиг апогея. Лелуш стоял, не двигаясь, его тело напряглось до предела. Его фиолетовые глаза, только что горевшие решимостью и странной надеждой, теперь снова остекленели, но на этот раз от внутренней бури. Он видел перед собой Сузаку — того самого Сузаку из его кошмаров, с лицом, искаженным горем, в мундире, пропахшем смертью. Но ощущал он прикосновение Сузаку из его самых светлых, самых болезненно-дорогих воспоминаний. Два образа наложились друг на друга, создавая невыносимую, разрывающую сознание картину. Враг и друг. Палач и спаситель. Солдат, несущий смерть, и мальчик, ворошащий ему волосы. «Я… Что?» — это был не вопрос, а хриплый выдох, звук ломающегося голоса. Его разум, этот великий стратег, отступал, сдавая позиции под натиском простого, человеческого жеста. Все его планы, вся его только что родившаяся решимость «сделать все иначе» рассыпались в прах, потому что они были построены на фундаменте из вражды, вины и общей боли. А этот жест… этот жест был из другого фундамента. Из фундамента, который он сам же и взорвал, но который, оказалось, уцелел. Сузаку, казалось, тоже ошеломлен собственным действием. Его рыдания стихли, сменясь тихой, прерывистой икотой. Его зеленые глаза, полные слез, смотрели на свою собственную руку, все еще застывшую в волосах Лелуша, с таким же недоумением и ужасом, как если бы он обнаружил у себя лишнюю конечность. Он медленно, будто обжигаясь, отдернул руку. Его пальцы сжались в кулак, он прижал его к своей груди, к тому месту, где под мундиром скрывался его собственный шрам — шрам от пули, от предательства, от жизни. — Прости, — снова выдохнул он, но на этот раз это было не о великой вселенской вине, а о простом, человеческом нарушении личных границ. — Я… я не знаю, зачем я это… Лелуш не слушал. Его взгляд был прикован к опустевшему пространству у своего виска, где секунду назад было тепло Сузаку. Внутри него бушевала война. Одна часть, холодная и расчетливая, кричала: «Это слабость! Это ловушка! Он сломлен, он опасен в своей непредсказуемости! Воспользуйся этим! Восстанови контроль!» Другая часть, та, что только что пробудилась от трехдневного ступора, та, что откликнулась на его рыдания, — она онемела. Она была ранена этим простым жестом куда сильнее, чем любым оружием. Он сделал шаг назад, спина снова наткнулась на край комода. Он чувствовал каждую щепку на полу под каблуками, каждую пылинку в солнечном луче, каждую клетку своего тела, которая вдруг взбунтовалась против стройной системы, называемой «Лелуш ви Британия». — Ты… — его голос сорвался. Он попытался сглотнуть, но горло было пересохшим. — Ты всегда это делал. Это была не констатация факта. Это было открытие. Откровение. Сузаку смотрел на него, его глаза расширились. Казалось, эта простая фраза достигла в его душе какой-то такой глубины, до которой не добирались даже его собственные рыдания. — Что? — прошептал он. — В детстве. Даже тогда… — Лелуш говорил, почти не осознавая слов. Они вырывались сами, подчиняясь давлению того самого когнитивного диссонанса, который требовал выхода. — Ты всегда портил мне прическу. Говорил… говорил, что мне не идет быть «прилизаным». В комнате воцарилась тишина. Грохот падения двери, эхо рыданий — все это ушло, сменившись оглушительной тишиной, в которой слышалось только их прерывистое дыхание. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было все: десять лет дружбы, семь лет ненависти, один удар меча, три дня пустоты и одна секунда простого, необъяснимого прикосновения. И вдруг Сузаку пошатнулся. Не от слабости, а от нового удара памяти. Его лицо исказилось не болью, а чем-то иным — стыдом, растерянностью, странным, неуместным стремлением к нормальности. — А ты… — голос Сузаку был тихим, но он резал слух своей неестественной мягкостью. — А ты всегда злился. Ворчал, что я все испортил. Но… но потом перестал. Потом просто… смотрел на меня. Как будто ждал. Как будто… Он не договорил. Он не смог. Но Лелуш понял. Понял, потому что сам помнил это. Помнил, как со временем этот жест перестал быть раздражающим. Как он стал… ритуалом. Знаком. Молчаливым напоминанием о том, что несмотря на маски, на роли, на надвигающуюся бурю, между ними все еще есть это — что-то личное, что-то не поддающееся логике войны и политики. И этот ритуал пережил все. Пережил смерть. Лелуш закрыл глаза. Он чувствовал, как по его щекам, сухим после трех дней небытия, наконец, покатились слезы. Не слезы отчаяния или боли. Это были слезы капитуляции. Капитуляции перед той простой, ужасающей истиной, что их связь невозможно уложить в прокрустово ложе врагов или союзников. Она была чем-то большим. Чем-то монструозным и прекрасным одновременно. Он снова посмотрел на Сузаку. На его испуганные, детские глаза в лице закаленного солдата. На его сжатые кулаки, которые только что были такими беззащитными в его волосах. Контроль рухнул. Стратегия рассыпалась. Оставалась только raw, незащищенная правда. — Дурак, — снова прошептал Лелуш, но на этот раз в его голосе не было ни раздражения, ни металла. Только бесконечная, всепоглощающая усталость и что-то неуловимо нежное. — Ты и сейчас все испортил. У меня был план. Решимость. А ты… ты вломился, разрыдался, сломал дверь… и испортил мне волосы. Он не смог сдержать короткий, сдавленный звук, не то смешок, не то новый вздох. Это было абсурдно. Это было безумие. Сузаку смотрел на него, и постепенно, медленно, сквозь пелену слез и боли, в его глазах стало проступать что-то еще. Не осознание, не понимание. Что-то более примитивное. Почти инстинктивное. Узнавание. Он видел не Императора. Не Зеро. Не куклу из прошлого. Он видел Лелуша. Растрепанного, плачущего, с разбитым выражением лица и абсолютно неуместной, но настоящей улыбкой на губах. Таким, каким он не видел его годами. — Да, — тихо, хрипло ответил Сузаку. Его собственные губы дрогнули в попытке улыбнуться в ответ. Получилось жалко и неумело, почти гримаса. — Кажется… кажется, это моя специальность. И в этот момент что-то щелкнуло. Не в голове Лелуша, а между ними. Какая-то новая, хрупкая, но невероятно прочная связь. Построенная не на клятвах и не на общих целях, а на общем абсурде. На сломанной двери, на слезах, на прическе, которую никогда не получалось уложить идеально. Лелуш вытер лицо рукавом пиджака, смахивая слезы с характерным, раздраженным жестом. — Ладно, — сказал он, и его голос снова обрел почву под ногами, но на этот раз это была другая почва. Не сталь трона, не бетон командного центра, а что-то более органичное, более живое. — Первым делом… первым делом нужно разобраться с этим бардаком. И найти способ объяснить всему Эшфорду, почему дверь в мою комнату превратилась в дрова. Он посмотрел на Сузаку, и в его взгляде снова появился огонь, но на этот раз не маниакальный огонь Императора-мученика, а знакомый огонь стратега, столкнувшегося с новой, совершенно идиотской задачей. — И с тобой, — добавил он, — нужно что-то делать. Ты не можешь ходить здесь в этой форме. Ты сбежал, говоришь? Значит, за тобой уже идет охота. Сузаку кивнул, его лицо снова стало серьезным, солдатским. Но что-то изменилось в самой основе этого выражения. Исчезла та отчаянная пустота, та всепоглощающая агония. Ее место заняло нечто иное — усталое, израненное, но… присутствующее. Он был здесь. Не в кошмаре прошлого и не в аду будущего. Здесь. С Лелушем. С его растрепанными волосами и планом, который только что рухнул, чтобы уступить место чему-то новому. — Я… я не знаю, что делать, — признался Сузаку, и в этом не было прежней беспомощности, была лишь констатация факта. Лелуш вздохнул. Длинный, глубокий вздох человека, который принял неизбежное. — Я знаю, — сказал он просто. — Я всегда знаю. Просто… в этот раз, — он снова посмотрел на Сузаку, и его взгляд был прямым, открытым, без масок, — слушай меня не как рыцарь своего императора. И не как враг. Слушай меня как… — он запнулся, подбирая слово, и нашел лишь одно, самое простое и самое сложное, — как Сузаку. Как тогда. Он протянул руку. Не для рукопожатия. Не для объятия. Просто… протянул ее ладонью вверх. Предложение. Приглашение. Сузаку смотрел на его руку, потом на его лицо. В его зеленых глазах бушевала последняя буря сомнений, страха и боли. Но потом он медленно, неуверенно, поднял свою собственную руку и положил ее в ладонь Лелуша. Прикосновение было шероховатым, твердым, реальным. Когнитивный диссонанс не исчез. Он остался, как шрам. Но он больше не разрывал Лелуша на части. Он стал частью новой, странной, невозможной реальности. Реальности, в которой его палач плакал у него на груди, а потом портил ему прическу. Реальности, в которой конец света был отменен, а вместо него началось что-то новое. Что-то пугающее. Что-то болезненное. Но что-то, что было живым. По-настоящему живым. И впервые за семьдесят два часа, за четыре тысячи триста двадцать минут, Лелуш почувствовал, что он, наконец, действительно проснулся.