Code Geass: Наша Священная Тайна

Сознание возвращалось не спеша, просачиваясь сквозь толщу беспробудного, тяжелого сна, как первые лучи солнца сквозь плотные шторы. Сначала Сузаку почувствовал не мысль, а ощущение. Тепло. Сплошное, плотное, живое тепло вдоль всей спины, от лопаток до поясницы. И тяжесть. Уютная, приятная тяжесть на талии, чуть выше бедра. Рука. Чья-то рука лежала на нем, обнимала его во сне. Память нахлынула не взрывом, а медленным, неумолимым приливом. Ночь. Темнота. Взрывная ярость прикосновений. Боль, смешанная с наслаждением. Голоса, сорванные в хрип. Пот, слезы, соль на губах. Лелуш. Он не открывал глаза. Боялся. Боялся, что если он их откроет, все это окажется сном. Последней, изощренной галлюцинацией его сломленной психики. Что он окажется один в своей казарме в Токийском Поселении, или в кабине «Ланцелота», или, что хуже всего, в тронном зале, держа на руках безжизненное тело в окровавленном императорском плаще. Но ощущения были слишком реальными. Он чувствовал каждую неровность стены груди, к которой был прижат спиной. Слышал ровное, глубокое, спокойное дыхание у себя над ухом. Чувствовал легкое движение ребер под своей лопаткой с каждым вдохом. И эту руку… ее вес, ее форму, расслабленные пальцы, лежащие на его животе. Он медленно, миллиметр за миллиметром, открыл глаза. Комната была залита мягким, золотистым светом раннего утра. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь не до конца задернутые шторы, рисовали на полу и стенах длинные, теплые полосы. Пылинки танцевали в этих лучах, как микроскопические звёзды. Мир за окном был еще тих, лишь изредка доносился далекий звук проезжающей машины или чей-то приглушенный смех. Он был в своей комнате в Академии. Узкая кровать. Простые стены. Запах старого дерева, чистящего средства и… и чего-то нового. Запах кожи, пота, секса. Запах него. Запах Лелуша, смешанный с его собственным. Этот запах висел в воздухе, густой, интимный, неопровержимый. И это был не сон. Волна такого всепоглощающего, такого оглушительного облегчения накатила на него, что у него перехватило дыхание. Глаза снова наполнились слезами, но на этот раз – тихими, безмолвными, не несущими с собой урагана отчаяния. Они просто текли, смывая остатки ночного кошмара, оставляя после себя чистую, почти болезненную ясность. Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить это хрупкое чудо. Его разум, обычно четкий, дисциплинированный, сканирующий пространство на предмет угроз, теперь был тихим озером, на поверхности которого отражалось только одно: он здесь. Он жив. Он со мной. Он медленно, с бесконечной осторожностью, начал изучать ощущения своего тела. Каждая мышца ныла приятной, глубокой усталостью, как после самой изматывающей тренировки. На коже в разных местах горели легкие царапины – следы ногтей. На плече чувствовалась ссадина от укуса. На внутренней стороне бедер – глубокая, ноющая чувствительность. Каждое из этих ощущений было памяткой. Доказательством. Печатью реальности на его плоти. И за всем этим – пустота. Та самая, всепоглощающая пустота, что разъедала его изнутри с того самого мгновения, как меч пронзил грудь Лелуша, исчезла. Она не заполнилась чем-то новым, громким, ярким. Она просто… перестала существовать. Ее место заняла эта тишина. Тишина не одиночества, а присутствия. Он был не один в своей шкуре. Рядом дышал, спал, существовал другой человек. И этого было достаточно, чтобы вселенная снова обрела вес, цвет, смысл. Он почувствовал, как дыхание Лелуша у него над ухом изменило ритм. Стало чуть поверхностнее. Сузаку замер, затаив собственное дыхание. Лелуш просыпался. Он чувствовал, как тело за его спиной напряглось, как рука на его животе непроизвольно сжалась на мгновение, пальцы впились в кожу, а потом так же резко расслабились, будто вспомнив, где они находятся. Слышал, как Лелуш тихо, почти неслышно вздохнул – долгий, глубокий вдох, полный вкуса утра и реальности. Сузаку ждал. Ждал, что тот скажет. Спросит. Отстранится. Возможно, начнет строить планы, как всегда. Возможно, снова наденет маску отстраненного, холодного стратега. Возможностей было тысячи, и каждая пугала по-своему. Но Лелуш ничего не сказал. Вместо этого рука на животе Сузаку снова пришла в движение. Но на этот раз не для того, чтобы схватить или притянуть. Лелуш начал гладить. Медленно, почти лениво, большим пальцем он водил по коже Сузаку чуть ниже пупка, описывая бессмысленные, успокаивающие круги. Движение было таким простым, таким невероятно интимным, что у Сузаку снова подступил ком к горлу. Это был жест, не несущий никакой скрытой цели. Жест просто ради контакта. Ради подтверждения: «Я здесь. Ты здесь. Все в порядке». Сузаку не выдержал. Он не мог больше лежать неподвижно, притворяясь спящим. Он должен был ответить. Должен был прикоснуться. Он медленно, будто двигаясь под водой, повернулся на другой бок, лицом к Лелушу. Пространство между ними было минимальным, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он открыл глаза и встретился с его взглядом. Лелуш уже смотрел на него. Его фиолетовые глаза в утреннем свете казались не такими глубокими, более прозрачными, уставшими. Под ними лежали темные тени, но в самих глазах не было ни привычной насмешки, ни ледяного расчета, ни пустоты последних дней. Было… удивление. Тихая, бездонная нежность. И та же самая, еще не до конца рассеявшаяся неуверенность. Они молча смотрели друг на друга. Слова все еще были опасны. Слишком грубы, слишком конкретны. Они могли разрушить эту хрупкую, только что родившуюся реальность. И тогда Сузаку обнял его. Он не планировал этого. Движение родилось где-то в глубине, ниже уровня сознания. Он просто притянул Лелуша к себе, прижал к своей груди, обвил руками его спину, запустил пальцы в его спутанные, мягкие черные волосы. Он прижался лицом к его шее, вдохнул его запах – сонный, теплый, родной. Лелуш сначала замер, его тело на миг окаменело от неожиданности. Потом, выдохнув долгий-долгий вздох, в котором растворилось все остаточное напряжение, все страхи и сомнения, он обмяк. Полностью. Он позволил Сузаку притянуть себя, вобрать в свое объятие. Его собственные руки скользнули вокруг торса Сузаку, ладони легли на его лопатки, пальцы впились в кожу. Они лежали так, сплетенные, как два корня одного дерева. Дыхание их синхронизировалось, стало глубоким и ровным. Сердца бились где-то между ними, и Сузаку чувствовал каждый удар – и своего, и Лелуша. Два разных ритма, но в этом объятии они звучали как одна музыка. Этот объятие был не похож на ночные. Не было в нем ярости, отчаяния, животной потребности доказать что-то. Это было объятие-убежище. Объятие-дом. Сузаку чувствовал, как все его существо, каждая клетка, кричащая от боли и вины последних… сколько там? Дней? Недель? Лет?.. как все это затихало, убаюкиваемое простым теплом другого тела. Он держал в своих руках не Императора Британии, не Зеро, не гениального манипулятора. Он держал Лелуша. Просто Лелуша. Сломленного, уставшего, виноватого, живого. Своего Лелуша. И Лелуш, кажется, чувствовал то же самое. Он не пытался вырваться, не строил планов, не произносил язвительных комментариев. Он просто был. Дышал. Позволял себя держать. И в этой его пассивности, в этой доверчивой отдаче была такая бездна благодарности и такого же облегчения, что Сузаку снова почувствовал, как по его щекам катятся слезы. Он не пытался их сдержать. Пусть текут. Пусть омывают. Пусть Лелуш чувствует их тепло на своей коже. — Дурак, — наконец прошептал Лелуш, его голос был хриплым от сна и тихим, как шелест листьев. Но в этом слове не было ни капли раздражения. Была лишь та самая, знакомая до боли нежность, которую он всегда тщательно скрывал под слоями сарказма. — Опять ревешь. — Сам дурак, — ответил Сузаку, и его голос прозвучал влажно, сдавленно. Он прижался губами к его шее, просто прикоснулся, не целуя. — Не могу… не могу поверить, что это не сон. Лелуш слегка отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо. Его пальцы поднялись, коснулись щеки Сузаку, смахнули слезу. — Вот доказательство, — сказал он, показывая мокрый палец. — Во сне слезы не такие… липкие. Сузаку фыркнул, коротко, неуверенно. Это был почти смех. Звук, которого он не слышал от себя очень давно. — Научное наблюдение, ваше величество? — спросил он, и в его голосе прорвалась тень старой, почти забытой легкости. Лелуш нахмурился, но в уголках его глаз заплясали чертики. — Не называй меня так. Никогда. — Но это был не приказ. Это была просьба. — Хорошо, — кивнул Сузаку. Он снова притянул его к себе, уже не так сильно, просто чтобы чувствовать близость. — Лелуш. Просто имя. Но в его устах оно звучало как самое полное, самое исчерпывающее слово на свете. Они лежали в тишине, и время, казалось, потеряло свою власть над ними. Не было «до», не было «после». Было только «сейчас». Это «сейчас» было наполнено тысячей мелких, невероятно ценных деталей. Тепло простыни. Шероховатость ткани наволочки о щеку. Звук их синхронизированного дыхания. Далекий звон колокола где-то в городе, возвещавший начало нового дня. И непрерывный, тихий диалог их тел: «Я здесь. Я здесь. Я здесь». Сузаку чувствовал, как по телу Лелуша пробегает легкая дрожь. Не от холода. От чего-то другого. — Что? — тихо спросил он. Лелуш помолчал, его пальцы бессознательно перебирали короткие волоски на затылке Сузаку. — Просто думаю… — начал он, и голос его был задумчивым, отстраненным. — Мы сломали все, до чего могли дотянуться. Свои жизни. Жизни других. Целые страны. Мы устроили такой ад… — он замолчал, и Сузаку почувствовал, как его тело снова напряглось. — Да, — просто сказал Сузаку. Отрицать это было бессмысленно. Это была их общая правда, их кровавый алтарь. — И теперь мы здесь, — продолжил Лелуш. — В этой комнате. В этой… пародии на нормальную жизнь. И я… я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, как быть просто… студентом. Как просыпаться, завтракать, идти на лекции. Как смотреть в глаза Милли, Ривалзу, Ширли… — его голос сорвался на последнем имени, и Сузаку почувствовал, как сжимается его собственное сердце. Он знал, о чем думал Лелуш. О той Ширли, которая еще не знала, что такое боль предательства и горечь смерти. О той, что еще смотрела на него с обожанием, а не с ненавистью и тоской. — Ты не можешь быть просто студентом, — сказал Сузаку твердо. — Я не могу быть просто студентом по обмену. Мы не такие. Мы никогда такими не были. — Тогда кто мы? — в голосе Лелуша прозвучала редкая, почти детская потерянность. — Два призрака, застрявших в прошлом? Два монстра, пытающихся притвориться людьми? Сузаку отстранился, чтобы снова посмотреть ему в глаза. Он взял его лицо в свои руки, большие, шершавые ладони прикоснулись к щекам, большие пальцы легли на скулы. Он заставил Лелуша смотреть на себя. — Мы – те, кто прошел через ад, — сказал он медленно, вдавливая в него каждое слово. — Мы – те, кто помнит цену каждой ошибки. Каждой смерти. Мы – те, у кого есть шанс. Не стать другими. Не стать нормальными. А стать… лучше. Не идеальными. Не святыми. Просто… лучше, чем мы были. Лелуш смотрел на него, и в его фиолетовых глазах плескались бури – сомнения, страха, но и чего-то еще. Искры надежды. Той самой надежды, которую он всегда так яро давил в себе, считая слабостью. — Как? — спросил он, и это был не вызов, а искренний, отчаянный вопрос. — Не знаю, — честно признался Сузаку. — Но мы найдем путь. Вместе. Не как император и его рыцарь. Не как Зеро и предатель. Как… — он искал слово, и нашел самое простое, самое страшное и самое правильное, — как Лелуш и Сузаку. Два идиота, которые накосячили так, что мало не покажется, но которые… которые не позволят этому повториться. Он видел, как слова доходят. Видел, как ледяная скорлупа в глазах Лелуша дает трещину, как в них проступает что-то живое, уязвимое, настоящее. — Ты стал ужасно многоречивым, — пробормотал Лелуш, но его губы дрогнули в попытке улыбнуться. — Это ты во всем виноват, — беззлобно парировал Сузаку. — До знакомства с тобой я был простым солдатом. Думал приказами. А ты впихнул в меня всю эту… рефлексию. На этот раз Лелуш действительно улыбнулся. Слабо, устало, но это была настоящая улыбка. Не маска, не расчетливая гримаса, а просто улыбка. — Мои извинения, — сказал он, и его тонкий, иронический голос вернулся, но теперь в нем не было яда. Сузаку не ответил. Он просто наклонился и поцеловал его. Мягко. Коротко. Просто потому, что мог. Потому что хотел. Потому что это было разрешено. Это было его право. Их право. Поцелуй был нежным, почти робким. Губы Лелуша ответили ему с той же осторожной нежностью. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй обещания. Печати на их новом, хрупком договоре. Когда они разъединились, Лелуш вздохнул, и его взгляд стал практичным, стратегическим. Сузаку почти обрадовался этому знакомому выражению. Значит, он возвращается к себе. Не к маске, а к сути. — Итак, — сказал Лелуш, его голос снова обрел твердость. — Первый пункт. Мы не можем валяться здесь весь день, как… — он запнулся. — Как два кота на солнышке? — предложил Сузаку, ухмыляясь. — Как два идиота, которые забыли, что живут в общежитии, где в любой момент может начаться адская суета, — поправил Лелуш. — Нам нужно встать. Привести себя в порядок. И… придумать, что говорить, если кто-то что-то заметит. Сузаку кивнул, его собственный разум проснулся и начал оценивать ситуацию с военной точностью. Синяки. Царапины. Разорванная одежда в углу. Общий вид… ну, видавшего виды человека. И самое главное – его присутствие в комнате Лелуша ранним утром. — Ты прав, — сказал он, уже отодвигаясь, садясь на край кровати. Холодный воздух снова ужалил его кожу, и он почувствовал легкий стыд и смущение. Теперь, в холодном свете дня, вся ярость и страсть ночи казались немного сюрреалистичными. Лелуш тоже сел, потянулся, и Сузаку не мог оторвать глаз от линии его позвоночника, от лопаток, выступавших под бледной кожей, испещренной красными полосами – его следами. Он чувствовал на себе ответные знаки – царапины на спине, укус на плече. Они пометили друг друга. Как животные. Как собственники. Лелуш, поймав его взгляд, слегка покраснел. Неловко откашлялся. — Второй пункт, — сказал он, глядя в сторону. — Нам нужна одежда. Точнее, тебе. Твои… не совсем презентабельные штаны. Сузаку оглядел свои тренировочные штаны, вернее, их жалкие остатки. Он фыркнул. — Спасибо, что прояснил. А у тебя есть что-то… подходящее? Лелуш поднялся с кровати, босиком подошел к своему шкафу. Его движения были плавными, но Сузаку видел, как он слегка прихрамывает, как осторожно ступает. Он тоже чувствовал ту же глубокую, приятную ломоту в мышцах. Напоминание. Лелуш порылся в шкафу и вытащил комплект формы Академии – темные брюки, рубашку, пиджак. Все было безупречно выглажено, как и полагается вещам Лелуша Ламперужа. — Может, немного великовато, но сойдет, — сказал он, бросая одежду на кровать рядом с Сузаку. — Душа тут, за перегородкой. Можешь первым. Сузаку кивнул, взял одежду. Он чувствовал себя неловко, голым и уязвимым под его пристальным взглядом. Но когда он встал и направился к душу, он почувствовал, как взгляд Лелуша следует за ним, скользя по его спине, по ягодицам, по ногам. И в этом взгляде не было осуждения или похоти. Было… принятие. И что-то вроде тихого восхищения. Вода была почти ледяной, и Сузаку вздрогнул, когда первые струи ударили по коже. Но холод был хорош. Он смывал остатки сна, липкий пот, запахи ночи. Он будил, заставлял тело вспомнить, что оно живо, что оно здесь и сейчас. Он стоял под струями, закрыв глаза, и чувствовал, как вода смывает с него не только грязь, но и часть той тяжести, того груза вины, что давил на него с момента пробуждения в этом времени. Он не стал чистым. Не мог. Но стал… легче. Он быстро вымылся, вытершись грубым полотенцем, и начал одеваться. Одежда Лелуша действительно была немного велика в плечах и уже в бедрах. Рубашка обтягивала мышцы плеч и груди, пиджак сидел не так безупречно, как на самом Лелуше. Он посмотрел на себя в маленькое зеркало над раковиной. Он выглядел… странно. Не собой. Чужим в чужой одежде. Но в глазах, смотрящих на него из отражения, уже не было той пустоты, что была три дня назад. Была усталость. Была боль. Но была и решимость. И что-то еще, что он боялся назвать, но что теплилось глубоко внутри, как первый росток после долгой зимы. Когда он вышел, Лелуш уже стоял у окна, одетый в другую, такую же безупречную форму. Он смотрел в окно, на просыпающийся кампус, и его профиль в утреннем свете казался вырезанным из бледного мрамора. — Твоя очередь, — сказал Сузаку, и его голос прозвучал громче, чем он планировал. Лелуш обернулся. Его взгляд скользнул по Сузаку в своей одежде, и на его губах появилась тень улыбки. — Сидит на тебе ужасно, — заметил он. — Слишком… мужественно. Нарушает весь эстетический баланс. — Извини, что не соответствую твоим стандартам красоты, — проворчал Сузаку, но без злобы. Лелуш прошел мимо него в душ, и на мгновение их плечи соприкоснулись. Мимолетное прикосновение, но от него по телу Сузаку пробежал разряд. Он сел на край кровати, все еще теплой от их тел, и ждал. Звук воды, доносящийся из-за перегородки, был успокаивающим. Сузаку сидел и смотрел на свои руки. На эти руки, которые держали джойстик «Ланцелота», сжимали эфес Меча, наносили удары, целовали лоб умирающей принцессы… и обнимали Лелуша. Держали его, когда тот умирал. И держали его сегодня утром, когда тот был жив. Он сжал руки в кулаки, почувствовал напряжение в мышцах предплечья. Эти руки были орудием. Орудием разрушения и смерти. Но сегодня утром они стали чем-то иным. Они стали… мостом. Якорем. Причалом. Он услышал, как вода выключилась. Через несколько минут Лелуш вышел, тоже вытертый, одетый, его черные волосы были мокрыми и беспорядочно падали на лоб. Он выглядел… моложе. Без своего обычного тщательного уклада, без маски совершенства, он казался просто красивым, усталым юношей с слишком умными и слишком грустными глазами. Они снова стояли друг напротив друга, разделенные всего парой шагов. Двое мужчин в одинаковой, но сидящей по-разному форме. Двое солдат, застрявших в теле студентов. Двое грешников, пытающихся найти путь к искуплению. — Итак, — снова начал Лелуш, и в его голосе появился деловой тон. — План на сегодня. Мы выходим из этой комнаты по отдельности. Ты – через пять минут после меня. Идешь в столовую, завтракаешь. Веди себя как обычно. Ну, или как можешь, учитывая обстоятельства. — А ты? — спросил Сузаку. — Я зайду в библиотеку перед завтраком. У меня там… кое-какие материалы. Потом встретимся на лекции по политологии. — Он помолчал. — И… Сузаку. — Да? — Не смотри на меня так. — Как? — Как будто я вот-вот исчезну. Или как будто ты хочешь снова наброситься на меня посреди коридора. — В его голосе прозвучала слабая усмешка. — Мы должны играть свои роли. Хотя бы на людях. Это… необходимо для выживания. Сузаку кивнул. Он понимал. Он ненавидел это, но понимал. Их связь, их новая реальность была слишком хрупкой, слишком опасной для посторонних глаз. Ее нужно было беречь. Скрывать. Как самое драгоценное и самое запретное сокровище. — Хорошо, — сказал он просто. — Я постараюсь. — Отлично, — Лелуш вздохнул и подошел к двери. Его рука легла на ручку, но он не повернул ее. Он стоял, глядя на деревянную панель, его спина была напряжена. Сузаку видел это напряжение. Видел, как сжимаются его плечи. Он встал и сделал шаг к нему. — Лелуш. Тот обернулся. И в его глазах снова, на мгновение, мелькнула та самая, детская потерянность. Сузаку не сказал ничего. Он просто подошел, обнял его снова. Быстро, крепко, насколько позволяла одежда. Прижал к себе, вдохнул запах его чистых, мокрых волос. И отпустил. — Увидимся на лекции, — сказал он, отступая. Лелуш смотрел на него, и в его фиолетовых глазах бушевали бури. Но потом он кивнул. Один раз. Резко. И открыл дверь. Он вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Сузаку остался один в комнате, которая пахла им обоими. Он стоял посреди этого хаоса – смятых простыней, разбросанной одежды, тишины, наполненной эхом их страсти и их слез. Он подошел к окну, отодвинул штору чуть шире. Внизу, на аллее, ведущей от общежития к главному зданию, он увидел знакомую стройную фигуру в темной форме. Лелуш шел, не спеша, его осанка была прямой, голова гордо поднята. Со стороны он выглядел как всегда – собранным, немного высокомерным, погруженным в свои мысли отшельником. Никто, глядя на него, не мог предположить, что час назад этот человек рыдал у него на груди, что его тело все еще носит следы его зубов и ногтей, что в его душе только что произошло землетрясение, сравнима разве что с гибелью и возрождением вселенной. Сузаку смотрел, как он удаляется, и чувствовал в своей груди странное, новое чувство. Это не была боль разлуки. Не была тревога. Это было… спокойствие. Твердая, непоколебимая уверенность. Они прошли через смерть. Они прошли через ад взаимных предательств и боли. Они убили друг друга и воскресли в этом странном, невозможном прошлом. И теперь они были связаны сильнее, чем когда-либо. Не клятвами, не долгом, не ненавистью. Чем-то более прочным. Чем-то, что родилось в пепле их старых жизней и что только что, в этой комнате, в этой тишине утра, обрело плоть и кровь. Он повернулся от окна, его взгляд упал на смятую простыню. Он подошел, поправил ее, попытался придать кровати более-менее опрятный вид. Потом собрал свои разорванные вещи, свернул их в тугой комок, чтобы выбросить где-нибудь подальше от посторонних глаз. Пять минут прошли. Он подошел к двери, положил руку на ручку. Сделал глубокий вдох. Запах комнаты – их общий запах – все еще витал в воздухе. Он закроет дверь, и этот запах останется здесь. Как тайна. Как обет. Он вышел в коридор. Он был пуст. Лелуш уже далеко. Сузаку направился в противоположную сторону, к главному выходу. Его шаги были твердыми, солдатскими. Лицо – спокойным, почти бесстрастным. Маска была на месте. Но под ней, глубоко внутри, горел новый огонь. Огонь не фанатичной веры, не слепого долга, не разрушительной ярости. Огонь простой, человеческой решимости. Решимости защитить то хрупкое, невероятное чудо, что они только что обрели. Решимости идти рядом с ним, куда бы их ни завела эта новая, пугающая, прекрасная жизнь. Решимости быть лучше. Вместе. Он вышел на утреннее солнце. Воздух был свеж и прохладен. Где-то вдали смеялись студенты. Мир Академии Эшфорд жил своей размеренной, идиллической жизнью, не подозревая, что в его стенах только что воскресла и переродилась любовь, сильнее смерти и времени. Любовь двух падших ангелов, нашедших друг друга в аду и решивших построить свой собственный, новый мир. Сначала – из обломков старого. Потом – из чего получится. Сузаку шел, и каждый шаг отдавался в нем эхом того утреннего объятия. Того тихого, простого, бессловесного объятия, что сказало больше, чем все клятвы и все речи. Оно сказало: «Я здесь. Я с тобой. Мы справимся». И он верил. Впервые за долгое-долгое время, он верил. Не в идеалы. Не в систему. Не в богов или судьбу. Он верил в них. В Лелуша и Сузаку. Двух идиотов, двух монстров, двух спасенных душ. И этого было достаточно. Более чем достаточно, чтобы сделать следующий шаг. И следующий. И все остальные, что уготовила им эта новая, невозможная жизнь. Вместе.