Code Geass: Наша Священная Тайна

Решение созрело, как нарыв – болезненно, неотвратимо, требуя немедленного вскрытия. Тот поцелуй в коридоре не давал Лелушу покоя ни на секунду. Он прожигал его изнутри, как раскаленная игла, вонзившаяся прямо в мозг. Весь вечер он провел в своей комнате, не двигаясь, сидя в темноте и чувствуя, как по его коже бегут мурашки, а внизу живота тлеет тот самый, предательский, неутоленный жар. Мысли путались, перекрывая друг друга. Это безумие. Это самоуничтожение. Ривалз, Милли, Нина, Ширли… весь этот хрупкий карточный домик его жизни-призрака мог рухнуть в одно мгновение. Одного неловкого взгляда, одного случайного слова было бы достаточно. И тогда… что тогда? Что могло быть хуже смерти? Публичный позор? Изгнание? Раскрытие тайн, которых еще не существует? Но рациональные доводы разбивались о простую, животную истину: он не мог больше этого выносить. Видеть Сузаку за завтраком, с опущенными глазами и безупречно нейтральным выражением лица. Слышать его ровный, вежливый голос, отвечающий преподавателю. Чувствовать, как тот проходит мимо в коридоре, не глядя, но все его тело, каждый нерв Лелуша кричали о близости, о том взрыве, что произошел между ними у стены. Это была пытка. Более изощренная, чем любая, что мог придумать его отец. Пытка близостью. Пытка памятью. Пытка запретным желанием, которое оказалось сильнее страха, сильнее разума, сильнее инстинкта самосохранения. Когда за окном вся Академия погрузилась в глубокую, бархатную тьму, а часы пробили два, Лелуш встал. Движения его были резкими, почти механическими. Он не зажигал свет. Не надел пиджак. Просто встал и вышел из комнаты, босиком, в тонких темных брюках и простой темной рубашке, расстегнутой на груди. Холодный паркет обжигал подошвы, но он не чувствовал этого. Он чувствовал только одно – пульсирующую, навязчивую потребность. Потребность в подтверждении. В реальности. В нем. Коридоры общежития были пустынны и погружены в сонную тишину, нарушаемую лишь скрипом старых половиц и далеким гулом ночного города. Он шел, не скрываясь, его шаги отдавались гулким эхом в пустоте. Он был призраком, но на этот раз – призраком, движимым самой что ни на есть плотской, земной страстью. Дверь в комнату Сузаку была перед ним. Обычная, ничем не примечательная дверь, такая же, как у всех. Лелуш замер перед ней на мгновение, слушая тишину. Что, если он спит? Что, если откажется? Что, если… Но колеблющихся не бывает. Бывают только решившиеся. Он не постучал. Рука сама потянулась к ручке. Она была незаперта. Глупая, детская оплошность для солдата, привыкшего спать с оружием под подушкой. Или… не оплошность. Может быть, вызов. Может быть, надежда. Может быть, та же самая невыносимая тоска, что гнала сюда его. Дверь беззвучно подалась внутрь. Комната была в полумраке, освещенная лишь бледным светом луны, льющимся из окна. Она была почти пустой, аскетичной, как казарма. Запах чистоты, мыла, металла. Ничего лишнего. И на узкой, жесткой кровати у стены – темный силуэт под тонким одеялом. Сузаку не спал. Лелуш увидел это еще на пороге. Силуэт был слишком неподвижен, слишком напряжен для спящего человека. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и даже не повернул голову, когда дверь открылась. Как будто ждал. Как будто знал. Лелуш переступил порог. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Звук замкнувшегося замка прозвучал громче любого выстрела. Они смотрели друг на друга через полутьму. Лелуш стоял посреди комнаты, чувствуя, как холод от пола поднимается по ногам, но внутри пылает адское пламя. Сузаку лежал, и его глаза, широко открытые, отражали лунный свет, как глаза хищника, застигнутого врасплох. Никто не сказал ни слова. Слова были бесполезны. Они все уже сказали. Взглядами. Поцелуем. Рыданиями. Лелуш двинулся. Это не было ходьбой. Это было нападением. Молниеносным, беззвучным, точным. Он пересек комнату за три длинных шага, и прежде чем Сузаку успел хоть как-то среагировать – сесть, отпрянуть, что-то сказать – Лелуш был уже над ним. Он обрушился на него всем своим весом. Удар был жестким, лишенным какой-либо нежности. Лелуш вцепился в плечи Сузаку, его пальцы впились в тонкую ткань футболки, и с силой, от которой хрустнули пружины кровати, повалил его на спину, а сам, не отпуская, пошел вниз, следом, прижимая, заваливая, подчиняя. Сузаку выдохнул – резко, сдавленно, от неожиданности и удара. Его тело на миг напряглось, инстинктивно готовясь к борьбе, к отражению атаки. Лелуш почувствовал, как под его ладонями играют твердые, как сталь, мышцы. Солдат. Рыцарь. Убийца. И тогда он наклонился и приник к его губам. Это не был поцелуй. Это было поглощение. Губы Лелуша налетели на губы Сузаку с такой яростью, с таким всесокрушающим голодом, что тот аж застонал – глухо, болезненно, потерянно. Лелуш не просил. Он брал. Он вгрызался в его рот, его язык был требовательным, властным, безжалостным. Он пил его дыхание, его звуки, его сущность. Он хотел все. Каждую частицу. Каждую мысль. Каждую боль. Каждое воспоминание. Он хотел стереть границы между ними, раствориться, слиться в один комок боли, страсти и ярости. Сузаку сначала сопротивлялся. Всего долю секунды. Его руки уперлись в грудь Лелуша, пытаясь отодвинуть, создать пространство. Его губы под губами Лелуша были сжаты, тело – напряжено до предела. Но сопротивление было призрачным, хрупким, как тонкий лед. Лелуш чувствовал это. Чувствовал дрожь в этих руках, пытающихся его оттолкнуть. Чувствовал, как под его губами губы Сузаку начинают размягчаться, открываться. Чувствовал, как то самое напряжение в теле противника обрывается, сменяясь чем-то другим – не расслаблением, а капитуляцией. Не слабостью, а признанием. Сопротивление рухнуло. Сузаку взвыл. Глухой, разбитый, истерзанный звук вырвался у него из глотки прямо в рот Лелушу. И это был звук не поражения, а освобождения. Руки, давившие на грудь, разжались, скользнули вверх, вцепились в плечи Лелуша, в его волосы, притягивая его еще ближе, еще сильнее. Тело под ним выгнулось, прижимаясь к нему всей своей длиной. Сузаку ответил на поцелуй с той же дикой, отчаянной силой. Его язык встретил язык Лелуша в яростном танце, полном борьбы и отдачи. Он кусал его губы, его язык, его все, отвечая на агрессию агрессией, на боль – болью, на страсть – страстью. Лелуш стонал, теряя остатки контроля. Его руки выпустили плечи Сузаку и помчались вниз, рвя на нем футболку. Ткань поддалась с неприличным, резким звуком. Он откинул обрывки в стороны, обнажив грудь, живот, плоский, с четким рельефом мышц, подернутый тонкой пленкой пота. Кожа под его ладонями была обжигающе горячей, живой, реальной. Он водил по ней, сжимал, царапал, оставляя красные полосы, желая запечатлеть на ней свой след, доказать, что это не сон. Сузаку выл под его прикосновениями, его тело извивалось, отвечая на каждое движение. Его собственные руки рвали рубашку Лелуша, срывая пуговицы, которые, звякая, разлетелись по комнате. Холодный воздух коснулся обнаженной кожи Лелуша, но тотчас же был вытеснен жаром другого тела. Они прижимались друг к другу грудью к груди, животом к животу, и Лелуш чувствовал каждую выпуклость мышц, каждое биение сердца, каждую неровность шрамов, которых… которых еще не было. Но которые он помнил. Которые он оставил на нем в другом времени, в другой жизни. Эта мысль пронзила его, как лезвие. Он оторвался от поцелуя, задыхаясь, его губы были влажными, опухшими. Он смотрел в лицо Сузаку, искаженное гримасой страсти и боли. В его глазах стояли слезы. — Я помню… — прохрипел Лелуш, его голос был чужим, разбитым. — Я помню каждый шрам. Каждую рану. Я помню, как они появлялись. По моей вине. Сузаку смотрел на него снизу вверх, его зеленые глаза в полумраке казались черными, бездонными. — Заткнись, — выдохнул он, и в его голосе не было ни злобы, ни упрека. Была лишь всепоглощающая, всепрощающая нежность, смешанная с такой же всепоглощающей болью. — Просто… не говори. Не сейчас. И он потянул его вниз, снова к поцелую, но на этот раз иначе. Медленнее. Глубже. Более осознанно. Это был поцелуй-исцеление. Поцелуй-забвение. Его губы скользили по губам Лелуша, по его подбородку, по щекам, смывая невидимые слезы. Его руки обнимали его, прижимали к себе, гладили по спине, по шее, в волосах. Лелуш дрожал. Дрожал всем телом, мелкой, неконтролируемой дрожью. Весь его гнев, вся его ярость, вся его решимость рассыпались в прах, оставив после себя лишь эту оголенную, ранимую, безумно нуждающуюся сущность. Он припал к Сузаку, спрятал лицо в изгибе его шеи, вдыхая его запах – чистый, мужской, смешанный теперь с запахом их пота, их страсти. — Я не могу… — шептал он, его слова терялись в горячей коже Сузаку. — Я не могу так больше. Видеть тебя. Не трогать. Делать вид, что мы… что мы чужие. — Мы и не чужие, — тихо ответил Сузаку. Его губы коснулись виска Лелуша. — Мы никогда чужими не были. Даже когда пытались убить друг друга. Это признание, произнесенное так просто, так буднично, обожгло Лелуша сильнее любого признания в любви. Это была правда. Страшная, уродливая, прекрасная правда. Он поднял голову, снова встретился с его взглядом. И в этот миг что-то окончательно перевернулось. Ярость уступила место чему-то другому. Чему-то более древнему, более мощному, более опасному. Желанию. Чистому, неразбавленному, животному желанию. Лелуш видел, как оно отражается в глазах Сузаку. Видел, как темнеют его зрачки, как учащается дыхание. Видел, как его собственное желание находит ответ, отклик, эхо. Он медленно, не отрывая взгляда, провел ладонью по груди Сузаку, по его животу, ниже, к поясу простых тренировочных штанов. Кожа под его пальцами была как натянутый бархат над сталью. Сузаку замер, его веки дрогнули. — Лелуш… — его имя прозвучало как предупреждение и как мольба. Лелуш не ответил. Он лишь наклонился и снова поцеловал его, но уже иначе. Мягко. Исследующе. Его поцелуй спустился с губ на подбородок, на шею, на ключицы. Он целовал, кусал, лизал горячую кожу, чувствуя, как под ней бьется жила, как вздымается грудная клетка. Его руки тем временем расстегнули пояс, нашли путь под ткань. Сузаку резко вдохнул, когда пальцы Лелуша обхватили его. Его тело выгнулось дугой, он впился пальцами в простыни, его голова запрокинулась назад. — Боже… — вырвалось у него хриплым, сдавленным стоном. Лелуш смотрел на него, завороженный. На это лицо, искаженное наслаждением и мукой. На это тело, мощное и беспомощное в его руках. Он двигал рукой, изучая, ощущая, владея. Каждый стон Сузаку, каждый вздрагивающий мускул был победой. Был доказательством. Он был здесь. Он был жив. Он хотел его. И Лелуш хотел его. Так, как никогда и никого не хотел. Это желание было всепоглощающим. Оно сожрало весь его разум, всю его осторожность, все его страхи. Осталась только эта комната, эта луна за окном, эта узкая кровать и этот человек под ним, отдающийся ему со всей яростью отчаяния и благодарности. Он убрал руку, игнорируя немой вопрос-протест в глазах Сузаку, и быстро стянул с него остатки одежды, а затем и с себя. Холодный воздух снова коснулся их тел, но теперь они грели друг друга. Кожа к коже. Жар к жару. Лелуш снова оказался над ним, но теперь уже не как агрессор, а как… как что-то другое. Он смотрел на тело Сузаку, освещенное лунными бликами. На мощные плечи, узкую талию, длинные, сильные ноги. На то, что уже полностью подтверждало готовность, желание. И на своем собственном теле он чувствовал ту же готовность, то же нестерпимое напряжение. Сузаку смотрел на него снизу вверх, его глаза были огромными, темными, полными бездонного доверия и той же всепоглощающей жажды. Он поднял руку, коснулся щеки Лелуша. — Ты уверен? — прошептал он, и в его голосе была не неуверенность, а забота. Последняя, жалкая попытка быть разумным в этом море безумия. В ответ Лелуш наклонился и поймал его губы в долгий, глубокий, влажный поцелуй. В этом поцелуе был весь его ответ. Весь его страх. Вся его надежда. Вся его любовь, которую он так долго отрицал, так яростно хоронил под слоями ненависти, манипуляций и боли. Он не был нежен. Не мог быть. Нежность была для других времен, для других жизней. Сейчас было только это. Жажда. Необходимость. Потребность слиться так, чтобы уже никогда не было возможности разделить, где заканчивается он и начинается Сузаку. Он вошел в него резко, одним движением, не давая времени на подготовку, на привыкание. Сузаку вскрикнул – коротко, резко, от боли и неожиданности. Его тело напряглось, пальцы впились в плечи Лелуша так, что должно было остаться синяки. Лелуш замер, чувствуя, как его собственное тело охвачено судорогой наслаждения, а под ним тело Сузаку сжалось вокруг него, горячее, тугое, невероятно тесное. — Прости… — прохрипел Лелуш, но Сузаку уже качал головой, его лицо было искажено гримасой, в которой боль смешивалась с чем-то невероятно сладостным. — Не… не останавливайся, — выдавил он, его голос сорвался на высокой ноте. — Пожалуйста… И Лелуш повиновался. Он начал двигаться. Сначала медленно, неловко, подстраиваясь под ритм, под отклик другого тела. Потом быстрее. Глубже. Сильнее. Каждый толчок был вызовом прошлому. Каждое движение – клятвой верности в этом новом, невозможном настоящем. Боль быстро сменилась чем-то другим. Чем-то огненным, всепоглощающим, что захлестывало с головой. Сузаку стонал, низко, хрипло, бесконтрольно. Его ноги обвились вокруг бедер Лелуша, его руки скользили по его спине, по ягодицам, прижимая его ближе, требуя больше. Он отвечал на каждое движение встречным движением бедер, его тело полностью отдалось этому ритму, этой яростной, животной пляске. Лелуш терял рассудок. Весь мир сузился до этой точки соединения. До жара, трения, влажности. До звуков – их тяжелого дыхания, причмокивающих, влажных звуков соития, сдавленных стонов и проклятий, вырывавшихся то у одного, то у другого. До запахов – пота, кожи, секса, смешавшихся в один опьяняющий, первобытный аромат. Он смотрел в лицо Сузаку, и ему казалось, что он видит все. Все их прошлое. Все их битвы. Все их предательства. И тот последний удар мечом. И ту улыбку, которую он послал ему в конце. И слезы, хлынувшие из-под маски. Все это было здесь, в этом взгляде, в этом соединении тел. Это было не просто физическое удовлетворение. Это было причастие. Ритуал очищения кровью, болью и страстью. — Сузаку… — рычал он, его голос был хриплым от напряжения. — Смотри на меня. Смотри. Сузаку открыл глаза, которые он до этого зажмуривал от наслаждения. Его взгляд был мутным, потерянным, но в нем горела та же самая, дикая искра. — Я… я вижу тебя, — прошептал он, и его голос прервался на полуслове, когда Лелуш нашел особенно чувствительное место и ударил в него с новой силой. — Лелуш… я… Он не договорил. Его тело вдруг затряслось в немой судороге, глаза закатились, губы разомкнулись в беззвучном крике. Волна жара обрушилась на Лелуша изнутри, и этого было достаточно, чтобы сорвать и его с края. Спазм, более сильный, чем все, что он когда-либо испытывал, пронзил его, выжимая из легких последний воздух в виде хриплого, бесконтрольного рыка. Мир взорвался белым светом, в котором не было ни прошлого, ни будущего, ни боли, ни вины. Было только падающее в бездну наслаждение и чувство невероятного, абсолютного единения. Он рухнул на Сузаку, не в силах удержаться на локтях. Его тело обмякло, вес всей его усталости, всего его напряжения обрушился на другого человека. Но Сузаку лишь обнял его, прижал к себе, его руки дрожали, но держали крепко. Они лежали так, сплетенные, оба покрытые липким потом, оба дышащие так тяжело, будто только что выбежали из-под обстрела. Сердца стучали в унисон – бешено, громко, постепенно замедляясь. Лелуш лежал, уткнувшись лицом в шею Сузаку, и чувствовал, как по его щекам текут слезы. Тихие, беззвучные. Слезы опустошения. Слезы освобождения. Слезы чего-то такого огромного и непонятного, что не вмещалось в слова. Сузаку тоже плакал. Лелуш чувствовал влажность на своей коже там, где касалась его щека. Его грудь поднималась и опускалась прерывисто, с всхлипами. Они не говорили. Не было слов, способных описать то, что только что произошло. Это было за пределами языка. За пределами разума. Постепенно дыхание их выровнялось. Дрожь утихла, сменившись приятной, тяжелой истомой во всех членах. Лелуш не хотел двигаться. Не хотел, чтобы это закончилось. Он боялся, что если он оторвется, если разомкнет это соединение, то все окажется сном. И он снова проснется один, в своей холодной, пустой комнате, с призраком поцелуя на губах и ледяной пустотой внутри. Но Сузаку, кажется, думал о том же. Его руки не отпускали. Они гладили Лелуша по спине, по волосам, бессмысленными, успокаивающими движениями. Прошло много времени. Луна за окном сместилась, осветив другую стену. Лелуш, наконец, нашел в себе силы приподняться на локтях, чтобы посмотреть на Сузаку. Тот лежал с закрытыми глазами, но не спал. Его лицо, освещенное теперь с другой стороны, казалось моложе, беззащитнее. Следы слез блестели на ресницах и на щеках. Но выражение… выражение было мирным. Таким, каким Лелуш не видел его, наверное, никогда. — Ты… — начал Лелуш, и голос его скрипел, как несмазанная дверь. Сузаку открыл глаза. Зеленые, ясные, бездонные. В них не было ни упрека, ни сожаления. Только усталость и что-то невероятно нежное. — Я что? — тихо спросил он. Лелуш не нашел, что сказать. Вместо этого он наклонился и поцеловал его. Мягко. Коротко. Почти робко. Поцелуй на опухшие, чувствительные губы. — Ничего, — прошептал он ему в губы. — Просто… ты. Сузаку слабо улыбнулся. Это была странная, неуверенная улыбка, но она осветила все его лицо. — Идиот, — сказал он беззлобно. — Пришел, сломал дверь, изнасиловал меня посреди ночи… — Дверь была открыта, — парировал Лелуш, и в его голосе прозвучали знакомые нотки старого, язвительного тона. — И я тебя не насиловал. Ты… отзывался. Сузаку фыркнул, и это фырканье перешло в тихий, счастливый смешок. Лелуш почувствовал, как его собственные губы тянутся в улыбку. Это было невероятно. Абсурдно. После всего, что они только что сделали, они лежали тут и перебранивались, как дети. Он медленно, с неохотой, отстранился, отделился. Холодный воздух снова ужалил его кожу, и он почувствовал, как по телу пробежали мурашки. Он увидел, что натворил: смятые простыни, разорванная одежда, валяющаяся на полу. Картина абсолютного хаоса. И он, и Сузаку были в синяках, в царапинах, покрыты следами зубов и ногтей. Выглядели так, будто их через мясорубку прогнали. Сузаку тоже приподнялся, сел, спустив ноги с кровати. Он потянулся, и Лелуш не мог оторвать глаз от игры мышц на его спине, от линии позвоночника, уходящей в темноту таза. — Нужно… нужно убраться, — сказал Сузаку практично, но его голос дрожал. — Зачем? — Лелуш откинулся на подушку, чувствуя внезапную, непреодолимую усталость. Все тело ныло приятной, тяжелой болью. — Утром подумаем. Сузаку обернулся, посмотрел на него. В его взгляде была тревога. — А что… что будет утром? — спросил он тихо. Лелуш закрыл глаза. Хороший вопрос. Что будет утром? Они не могут продолжать в том же духе. Не могут целоваться в коридорах и сходиться по ночам, как вороватые любовники. Рано или поздно их вычислят. Рано или поздно мир, этот хрупкий мир их второго шанса, потребует от них ответа. Кто они друг другу? Как объяснить эту яростную, всепоглощающую связь? Но думать об этом сейчас… сейчас он не мог. Слишком устал. Слишком переполнен. — Утром, — сказал он, не открывая глаз, — мы позавтракаем. Пойдем на лекцию по истории. Будем делать вид, что мы просто Лелуш Ламперуж и Сузаку Куруруги. А ночью… — он открыл глаза, встретился с взглядом Сузаку, — ночью мы будем собой. Кем бы мы ни были. Сузаку смотрел на него долго, молча. Потом кивнул. Один раз. Коротко. — Хорошо, — просто сказал он. Он встал, прошел через комнату к умывальнику. Лелуш лежал и смотрел на его спину, на то, как играют мышцы при движении. Он слышал, как плещется вода. Через минуту Сузаку вернулся с влажным полотенцем. Он сел на край кровати и молча начал вытирать Лелуша. Мягко, тщательно, смывая пот, следы их страсти, возможно, слезы. Его прикосновения были нежными, почти медицинскими, но в них была такая забота, что у Лелуша снова сжалось горло. Когда он закончил с Лелушем, он вытер себя. Потом собрал с пола разорванную одежду, сложил в угол. Вернулся к кровати, откинул испачканную простыню, нашел под ней чистую, натянул ее. Все делал молча, методично, как солдат, выполняющий рутинную работу. Лелуш наблюдал за ним, и в его душе что-то таяло, размягчалось. Этот человек, который только что был с ним яростен и неистов, сейчас заботился о нем с такой простой, бытовой нежностью. Это было так несовместимо с их прошлым, с их сущностями императора и рыцаря, что казалось чудом. Наконец, Сузаку закончил. Комната все еще выглядела как после урагана, но хотя бы кровать была пригодна для сна. Он выключил свет (небольшой ночник у кровати), погрузив комнату в полумрак, и лег рядом с Лелушем. Не обнимая, просто лег, плечом к плечу. Они лежали в тишине, слушая свое дыхание и далекие ночные звуки. — Лелуш, — тихо сказал Сузаку. — Мм? — Я… я не жалею. Ни о чем. Даже о том, что тогда… что я тебя убил. Потому что это привело нас сюда. К этому. Лелуш повернул голову, посмотрел на него в темноте. Он не видел его лица, только смутный силуэт. — Это мазохизм, — сказал он беззлобно. — Возможно. Но это правда. Если бы не Реквием… если бы не мой меч… мы бы не лежали здесь сейчас. Ты бы продолжил править своим миром насилия. А я бы… я бы продолжил служить системе, которая меня сломала. Мы бы никогда… мы бы никогда не признались. Ни в чем. Лелуш задумался. Сузаку был прав, как это часто бывало в своей чудовищной, прямолинейной манере. Их путь к этому моменту лежал через самоуничтожение. Через взаимное убийство. Другого пути не было. Они были слишком горды, слишком слепы, слишком закованы в свои роли. — Значит, мы должны быть благодарны нашему сексу в три часа ночи? — спросил он с иронией. — Нет, — Сузаку повернулся на бок, чтобы смотреть на него. Его глаза светились в темноте. — Мы должны быть благодарны тому, что получили шанс. Второй шанс. И я… я не собираюсь его тратить. На игры. На притворство. На… на попытки быть нормальными. Лелуш почувствовал, как по его коже пробежали мурашки. — Что ты предлагаешь? — Я не знаю, — честно признался Сузаку. — Но я знаю, что не могу жить в половину силы. Не могу делать вид, что ты для меня просто… друг детства или сосед по комнате. После всего, что было. После всего, что было сегодня. Его рука в темноте нашла руку Лелуша. Пальцы сцепились, крепко, почти больно. — Я люблю тебя, — просто сказал Сузаку. Без пафоса. Без драмы. Как констатацию факта. — Я ненавидел тебя. Я презирал тебя. Я боготворил тебя. Я убил тебя. И я люблю тебя. Все это – правда. И я не собираюсь выбирать что-то одно. Лелуш лежал, не дыша. Эти слова, произнесенные так тихо, в темноте, ударили в него с силой, сравнимой только с тем ощущением, когда меч пронзил его грудь. Но на этот раз боль была сладкой. Освобождающей. Он не сразу нашел, что ответить. Он, мастер слов, оратор, способный вести за собой миллионы, был нем. Потому что слова, которые вертелись у него на языке, были слишком просты. И слишком страшны. Вместо слов он повернулся к Сузаку, притянул его к себе и поцеловал. Долго. Глубоко. Со всей той нежностью, на которую только был способен. — Идиот, — прошептал он, отрываясь. — Я тоже. Все это. И любовь в том числе. Сузаку слабо улыбнулся в поцелуе. — Значит, мы оба идиоты. — Да. И, кажется, нам с этим жить. Они снова устроились, на этот раз в объятиях друг друга. Сузаку прижался спиной к груди Лелуша, а тот обвил его рукой, прижимая к себе. Тела их идеально совпали, как две части разбитого целого. — Завтра будет ад, — тихо сказал Лелуш в темноту, уже чувствуя, как его веки тяжелеют. — Пусть, — так же тихо ответил Сузаку. — Мы уже прошли через один. Прорвемся и через этот. И в этом была вся их философия. Вся их новая, хрупкая, безумная надежда. Лелуш закрыл глаза, чувствуя тепло другого тела вдоль всей своей длины, слушая его ровное дыхание. Запах кожи, пота, секса и чего-то неуловимого, чистого и родного заполнил его легкие. Он не думал о завтрашнем дне. Не думал о прошлом. Он был здесь. В этой комнате. С этим человеком. И впервые за долгое-долгое время он чувствовал себя не императором. Не стратегом. Не мстителем. Не призраком. Просто человеком. Сломанным, виноватым, страдающим, но… живым. По-настоящему живым. И этого пока было достаточно. Более чем достаточно.