Излучение | Radiation

      Что-то разбудило её перед самым рассветом.              Подкралось и свернулось клубком на груди, сдавив её и не давая вдохнуть целиком. Она пыталась бороться с этим странным чувством, но получалось плохо, совсем из рук вон плохо, и сон начал постепенно ускользать от неё.              И, стоило только предрассветным сумеркам озарить небо, он покинул её совершенно и безвозвратно.              Разум заполнился шорохом шагов в коридоре, тихими переговорами тех, для кого ранность этого утра была естественной и привычной. Где-то среди вороха этого неравномерного шума Гермиона даже различала стук посуды — внизу, с кухни, — и мерное дыхание спящих недалеко от неё людей, которым было не привыкать к неоднородности режима дня в этом доме.              Площадь Гриммо просыпалась.              И вместе с тем лёгкая тревога в крови начала кипеть и мутировать, окрашиваясь мазками возбуждённого азарта, подкрадывающегося, облизывающего за ушами и заставляющего дышать чуть чаще от предвкушения.              Это было её первое утро здесь и такое за последние полтора года. Поветрие возможных перемен и надежды щекотало ноздри, заставляя её задыхаться от предвкушения и лишая возможности заснуть снова. Найдя в полумраке комнаты часы глазами, Гермиона даже подумала о том, что могла бы кончиком пальца заставить часы идти чуть быстрее — быстрее, быстрее, когда голоса станут громче, бодрее, собраннее и решительнее. Но часы продолжали свой ход неизменным, отдавая ей инициативу к движению.              Аккуратно поднявшись и пробравшись сквозь спящих на полу, она вышла в коридор, успев застать последние голоса перед тем, как входная дверь щелкнула, оставляя в её распоряжение лишь звуки сонных голосов из-за закрытых дверей спален. Половицы лестницы вторили её шагам, сопровождая на протяжении всего пути вниз, на кухню, что хранила за собой аромат чая и кофе, выпитых теми, кто отправился на раннюю смену уличных патрулей, и запах выкуренных ими же сигарет, дым от которых и без того пропитал, кажется, всё пространство до самой крыши.              И вот картина, знакомая ей и её памяти до боли и щемящего в сердце чувства: хаос и свежеоставленная в раковине посуда, где отдельной инсталляцией служила груда кружек, нагроможденных друг на друга и тем самым превращенных в едва устойчивую башенку из цветного фарфора, стекла и глины.              Она не делала этого нарочно и совсем не хотела, чтобы это случилось, но взгляд невольно просканировал увиденное. Прошёлся по окантовкам рисунков бортиков, по витиеватым ручкам, пока не выцепил из общей массы ту, что отдалась в груди чувством, которое сама Гермиона бы описала как узнавание. Маленькая, голубенькая чашечка с тонкими бортиками и сколами, что от частого использования давным-давно уже окрасились в коричневый от чая цвет.              Точно дежавю. Что-то на грани сна и реальности, когда тебе кажется, что образ, навеянный фантазией, до боли знаком и реален, но правда была в том, что так и было. Кружка была реальна, как и прошлое, о котором она напоминала.              Полумна.              В носу защипало, и Гермиона поспешила открыть воду, пытаясь выбить навязчивый образ и колкие воспоминания из головы. Нет. Нет, — не сегодня. Этот день был не для фрустрации, что гналась и кусала её за пятки всё остальное время, не для этого давящего чувства вины и всего остального эмоционального хлама, что мазутом пачкал душу, когда и если её руки дотягивались до тех событий. Гарри и без того оказал ей услугу, — к этому утру, после нескольких часов ночной бессонницы и получаса утренних рассуждений, она оказалась готова это признать, — взяв её сюда и позволив вернуться на прежних правах. В её собственных силах и обязанностях было не предать это хрупкое доверие, удерживая себя в стабильном или хотя бы близком к тому состоянии.              И начать можно с простого — с простого и полезного, что не оставит сомнений и имеет однозначный моральный оттенок. Уборка. Отмыть каждую кружку на этой кухне от малейшего потёка, подвергнув экзекуции даже те, которые мирно пылились на полках в ожидании своего часа.              — Доброе утро, я полагаю?..              Голос, раздавшийся из-за спины, почти заставил её подпрыгнуть на месте. Одна из последних чашек выскользнула из рук и с лязгом упала прямо в металлическую раковину, чудом не разбившись.              — Прости.              — Я... — Гермиона запнулась, промаргиваясь от испуга, и поспешила закончить. — Ты просто меня напугал.              — Думал, ты слышала мои шаги.              Поттер обошел её, становясь сбоку и опираясь о столешницу.              — Решила устроить генеральную уборку?              — Хочу прочистить голову, — призналась она, стряхивая воду с рук.              — Дурная ночь?              — Дурные мысли.              Её взгляд на секунду зацепился за голубую чашку, но, вместо продолжения мысли, она лишь поставила ту глубже в шкафчик. пряча за остальными, и сразу меняя тему:              — А ты чего так рано?              — Дурная ночь, — Гарри позволил себе короткую улыбку и стрельнул вслед за её руками взглядом, но, видимо, решил оставить комментарии при себе. — Готова к сегодняшнему дню?              — А мне стоит ждать чего-то особенного?              — Нет. Думаю, что нет.              — Тогда готовиться тоже не к чему, — пожав плечами, Гермиона отзеркалила позу друга, опершись о столешницу бедрами и скрестив руки на груди. — Но, раз уж ты здесь... может, расскажешь мне подробнее, что происходит?              — Ты читала сводки.              — А ты, — она позволила себе сделать ударение на этом слове. — Скрываешь информацию.              — У нас новое утро для взаимных упрёков?              — Будет, если ты продолжишь в том же духе.              Поттер взглянул на неё по-над стёклами своих очков, чуть склоняя голову вперёд, и она впервые за долгое время обнаружила за собой силу выдержать его взгляд, не отводя глаз. Была в том магия раннего утра или смена обстановки, но внутренний стержень, завибрировав, не прогнулся под этот момент, позволив ей выиграть по крайней мере этот раунд в гляделки.              Один-ноль — Гарри отвёл глаза.              — Я не со зла, — выдохнул он, поведя плечами. — Но я не хочу, чтобы они кидались на малейший намёк, понимаешь?              — Нет, Гарри, я не понимаю.              Она встала прямее, поворачиваясь к нему корпусом. Поттер же не посмотрел на неё в ответ, изучая смятенным взглядом пространство кухни перед собой.              — Почему нельзя просто... поделиться? Это же не значит, что все сразу бросятся в пекло.              — Именно что бросятся, Гермиона, — он вздохнул и, видимо, хотел было посмотреть ей в глаза, но его взгляд замер в районе её подбородка. — Близнецы уже игнорируют любые риски и регулярно подставляют себя — и нас заодно. И я волнуюсь, что они плохо влияют на Денниса. После пропажи брата он... изменился.              — О чём ты?              — Я про порт-ключи, — в голосе его зазвучало откровенное напряжение, и Гарри обвёл глазами кухню, точно желая убедиться, что никого другого здесь не было, а после заговорил ещё тише: — Они пользуются каналом в Ирландию, чтобы посещать остальных.              В сердце на несколько секунд закололо — что-то среднее между тревогой и завистью.              Ирландия была их транзитной зоной. Найденной лазейкой в веренице законов и междоусобных политических распрей, что позволяла обеспечивать шанс на безопасную жизнь тем, кому на то не было возможности здесь, в Магической Британии. Хотя Ирландия была и оставалась их частью, что называется, «de jure», де-факто же реальный маггловский конфликт между Северной Ирландией и Гордой-Независимой-Ирландией, она же Республика Ирландия, оказал своё влияние даже в магическом мире. Достаточно было пересечь границу и оказаться на территории республиканцев, как оказывалось открыто немало дверей — исторически не жалующие британцев жители Ирландии не выдавали тех, кого Режим решал занести в розыскные списки, и к тому же лихо спекулировали незаконными порт-ключами. С юридической точки зрения Ирландия была погружена в полнейший хаос и беспредел, пользуясь привилегией отдаленного региона, и единственной сложностью по достижению этих благ было пересечение границы.              Этим пользовалось Сопротивление — несмотря на большую удалённость от континента, Республика позволяла им отправлять в Европу тех, кому не было и больше не будет жизни здесь. Этим и воспользовались оставшиеся Уизли, за исключением близнецов и Джинни, успешно скрываясь от преследования на острове из известняка и равнин и помогая с передержкой беженцев.              Одна беда.              Режим становился всё успешнее в отслеживании порт-ключей. И это накладывало определенные ограничения.              — Ты, должно быть, шутишь, — она нервно фыркнула, пытаясь разглядеть на лице Поттера хотя бы часть насмешки, но друг оставался серьёзен.              — Они нашли собственного поставщика порт-ключей и без предупреждения пересекают границу. Уже дважды за прошедший месяц, и не слушают ни меня, ни Невилла. Я не стал говорить остальным, но Колина поймали как раз после успешной трансгрессии оттуда.              — Почему ты не сказал?              — Ты видела Денниса, — Поттер снова шарил в карманах, очевидно, в поиске сигарет. Его нервозность становилась откровенно сильнее с каждой секундой. — Не хватало мне ещё мордобоя прямо здесь.              — То есть... подожди, — она мотнула головой, пытаясь собрать информацию целиком. — Ты же сказал, что они же на него плохо влияют. То есть, они общаются, так?              — Иронично, правда?              Иронии она не ощущала — ту заглушало растущее смятение.              Щелчок зажигалки позволил слабому огоньку озарить пространство тусклым светом.              — Он привязался к ним с год назад и, подозреваю, пособствует их саботажу, но мне нечего ему предъявить существенного. А после пропажи Колина и вовсе не отлипает, пока они здесь, но это, вроде, помогает ему держаться. И вот что ты предлагаешь мне ему тогда сказать? Что возможно один из его подростковых бунтов стал причиной тому, что брата поймали? Или мне упрекать в этом близнецов, которые наконец-то начали разговаривать с окружающими, что нашли способ не сойти с ума? Вот и думай.              Поттер затянулся, а сама она поджала губы, замолчав. Моральные дилеммы не были её сильной стороной в подростковые годы и не стали теперь — ей всегда казалось логичнее и проще поступать «как правильно», даже если это шло вразрез с чужими чувствами и провоцировало обиды. Даже если то было нарушение «глупых», по её, конечно же мнению, правил. Но роскошь чёрно-белых и условно-чёрно-белых решений прошло, оставляя им этические загадки, где искать крайнего было опасно и непросто.              — Невилл сказал, что у тебя из-за них нервный тик, — заметила она, наблюдая за струйкой дыма, выпущенной им вперёд.              — Из-за близнецов?              — Ага.              — Что-то вроде этого. Они хотят, чтобы мы чаще пользовались порт-ключами.              — А ты что думаешь?              — А я думаю, что они нашли какого-то мутного типа, о котором никто в Переулке не слышал. Как думаешь, с какой вероятностью он подставной?              — Пятьдесят на пятьдесят. Может и нет...              — ... а может и да, — закончил за неё Гарри, тут же докурив в одну длинную затяжку и туша бычок о пепельницу на столешнице. — Мне и пяти процентов много, а тут в десять раз больше. Так себе расклад, не думаешь?              Это был риторический вопрос, что не требовал ответа, а ей не хотелось спугнуть этот короткий миг, который Поттер наконец-то нашёл для своей откровенности — она даже, в сущности, не понимала, что стало тому причиной и каким чудом она услышала то, что услышала. К тому же, Гермиона всё ещё испытывала перед ним вину за забытый день рождения и не хотела рушить возможно строящийся мостик доверия.              Новость о том, что близнецы используют нелегальные каналы, была не такой уж и новостью, но на какое-то время после смерти Рона всем казалось, что потенциальная угроза их лёгких на подъем характеров спала, когда они снизили градус авантюр. Теперь, очевидно, это вернулось в многократном формате — угроза потерять канал связи и выход за границы была серьёзной, и это объясняло ту нервозность, которая захватила Поттера буквально на глазах и которая, вероятно, и развязала ему язык. Либо же это было платой за то, что она не станет говорить о Регистрационных книгах в чужом присутствии: если уж Уизли нашли способ переправляться через границу и это уже отразилось на них всех, то о том, чтобы дать людям надежду найти пропавших близких и речи идти не могло.              Последнее кольнуло по сердцу так резко и остро, что Гермиона отвернулась, теперь уже сама ища поддержки у полумрака перед ней.              Полумна.              Она бы никогда не подумала, что именно эта пропажа окажется такой болезненной, но, вероятно, фокус заключался в том, что она была слишком неожиданной для неё. Когда ты просто просыпаешься утром и узнаёшь, что человек, с которым ты пил чай по утрам, исчез в коридорах Министерства Магии, скорее всего, безвозвратно, а все меры предосторожности, предпринятые вами, были не надёжнее лески в качестве троса-подстраховки.              В этом была ещё одна огромная, незаживающая рана всего Сопротивления: иногда терять близкого через смерть казалось меньшим горем, чем потерять его вникуда. Режим не скупился на сводки о погибших во время рейдов, когда это всё только началось, а после тем более не скупились на чернила при перечислении тех, кто умер под стражей или будучи уже в заключении. Иногда они не жалели и нескольких строчек в продажном Пророке, который выпускал короткие статьи-обзоры об умерших.              «Один из участников Ордена Феникса*, предатель чистокровного рода Уизли, Рональд Уизли был пойман в ходе экстренного рейда отряда Неумолимых после нарушения Статута о молчании. Затянувшийся судебный процесс повлёк бурный резонанс среди общественности и всех, кто решил посетить открытое рассмотрение данного дела, где Визенгамот, представленный полным составом, вынес приговор о получении подсудимым Поцелуя Дементора.              О деталях судебного процесса – на стр. 13.       *Напоминаем читателям, что организация Орден Феникс была признана террористической на территории Магической Британии. Любое содействие или причастность к их деятельности, либо же намеренное сокрытие имеющейся информации о лицах, причастных к ней, приравнивается к соучастию и является уголовно наказуемым.»              Она читала это так часто в тот месяц, что чернила, казалось, впитались в глазные яблоки и выводили строчки по первому прикосновению к этому болезненному воспоминанию.              Но даже это было подарком. Настоящей пыткой были фотографии тех, рядом с кем на стене не висели вырезки новостей — имена, пропавшие в ворохе процессуальных дел и растерянные на страницах судебных архивов. А центром этой боли были Регистрационные книги — вернее, слухи о существовании оных. Строго секретные и совершенно недоступные большинству служащих Министерства, они должны были хранить информацию обо всех, кто проходил через процедуры арестов, задержаний, судов и различных приговоров. Благодаря собственным участникам, которые были готовы рисковать собой и работали внутри Режима, им было известно, что нередко арестованных распределяли по пресловутой программе Трудовой адаптации по чистокровным поместьям, но куда, как и на каких условиях — никто не знал. Режим охранял эту информацию под грифом полной секретности и строго следил за каждой утечкой, что порой казалось абсурдным до невозможного на фоне того, как много людей посещало эти места. И именно потому это было больнее всего: понимание, что информация, которая должна быть так близка, совершенно недосягаема.              Гермиона и сама глубоко заглотила этот крючок, который раздирал ей горло. Ей вспомнилось собственно отчаяние, когда Гарри упомянул эти книги накануне — тогда ей показалось, что это способно решить их вопросы, вернуть людей. Ведь если они смогли что-то выяснить, то дело останется за малым — «ведь так?». И она знала, что не так, но внутри ей всё равно было тошно от того, что Гарри чётко дал понять: этого он рассказывать не станет.              И хуже всего так это то, что это не помогало, совершенно не помогало. Рационализаторство, поиск логики и объяснений — «он сделал это, потому что…», «это имеет смысл», — разбивались в дребезги о собственные незаживающие раны в груди и банальную человеческую зависть — симптом того, чего и опасался Гарри, когда скрывал подобное от своих же людей. Зависть к тому, что кто-то использует и без того ограниченные ресурсы, дорываясь тем самым к тому, до чего были голодны все без исключения. Семьи, возможность спать и просыпаться в одном и том же месте день за днём, неделя за неделей. Возможность встать и выйти на улицу, пройдясь под дневным солнцем и насладившись видами вокруг, а не только из точки А — в точку Б, держа в кармане заряженный пистолет и надеясь, что Режим ещё не научился обходить их анти-трансгрессионные заклинания, которые удалось наложить до повсеместного внедрения магической слежки.              — Кто-то умер с утра пораньше? — чужое присутствие выстрелом ворвалось в замерший разговор, вырывая Гермиону из трясины мыслей.              Она даже не услышала шагов по лестнице.              В груди снова свербило беспокойное чувство — утреннее воодушевление отхлынуло прибоем, обнажив дно с камушками-тревогами, о которые она теперь внутренне спотыкалась.              Прежде чем она успела найтись, чем ответить, Поттер уже перехватил инициативу, забалтывая вошедших в кухню близнецов, будто те материализовались из самого предмета случившегося разговора. Гермиона даже кинула взгляд им за спину, к закрывшейся двери, но никто не вошёл следом. Вероятно, Деннис был на утреннем патруле, как и вчера.              Разделял ли Гарри — или Невилл? — их сознательно? В чём была отражена пагубность их влияния на него? Ей вспомнился его взгляд, когда они встретились прошлым утром на точке трансгрессии, и её плечо невольно дёрнулось от кольнувшего в груди неприятного чувства. Быть может, возникшая спонтанная неприязнь была чем-то большим, нежели случайной и неаккуратной мыслью.       

***

             Часы ещё не пробили восьми, когда кухня заполнилась новыми голосами.              Дни собраний Ордена всегда отличались по своему распорядку: завтрак для его участников случался раньше обычного — на пару часов, — но затягивался на более продолжительное время, давая уже прибывшим и только прибывающим собраться и перевести дух с дороги. Большинство из них не бывали на площади Гриммо так часто, как Гарри или Невилл — конечно, потому что эти двое буквально жили здесь, в то время как остальные находились в других местах.              Первыми вслед за близнецами зашли Парвати и Кэти, которых Гермиона уже видела днём ранее. К новой причёске второй ей ещё только предстояло привыкнуть — меньше месяца прошло с тех пор, как она видела её в последний раз, и в то время она помнила её с плотно собранной косой. Патил оттеняла подругу в этом вопросе, из года в год оставаясь неизменной и, вероятно, обладая в этом вопросе от природы какой-то генетической привилегией.              Потом появился Оливер Вуд в компании с Алисией Спиннет. Оба выглядели запыхавшимися и явно с дороги, и Вуд что-то рассказывал смеющейся девушке, не переставая бурно жестикулировать даже пожимая остальным присутствующим руки. Гермионе достался один косой взгляд от Алисии, но та ничего не сказала, ограничив приветствие немного дёрганным движением губ. Если это должна была быть улыбка, то она явно не удалась, и натянутый тон, когда девушка отдавала ей красный блокнот, ситуации не облегчил:              — Невилл просил захватить, — она положила на стол перед Гермионой обтянутую красным записную книжку. — Тебе, должно быть, понадобится.              Гермиона ответила короткой улыбкой и забрала канцелярскую принадлежность, тем не менее не без тепла отметив, что к резинке уже была прикреплена ручка, но поблагодарить она не успела — Алисия уже вернулась к Оливеру, не дожидаясь ответа.              Среди ещё одной компании прибывших Гермиона ко всему прочему приметила Захарию Смита, и это заставило её бросить нервный взгляд в сторону Гарри, но по лицу друга нельзя было распознать явного неудовольствия, которое, в свою очередь, захватило её саму. Смит ей не нравился по ряду причин ещё со школьной скамьи, и Гермиона искренне считала, что с возрастом неприятные черты его личности только окрепли, однако за все годы так и не смогла найти подтверждения своим опасениям. Он не был, по её мнению, самым надёжным членом Ордена или самым способным, но из раза в раз выбирался из передряг и порой помогал это сделать другим, так что она закусывала удила и старалась — «Гермиона, я прошу тебя», — относиться к нему с большей терпимостью, чем в ней было заложено её собственной природой.              В какой-то момент, она поймала себя на том, что ищет лица среди пребывающих, и одёрнула себя, как только осознала, что искомых здесь уже не было.              Терри Бут — со слов Невилла в начале этой весны, когда они сидели на кухне в доме Ли, — перестал появляться на регулярных собраниях из-за активности на чёрном рынке. Талантливый зельевар с оппозиционными взглядами и подвешенным языком, он предпочёл действия «пустословию», и с тех пор помогал им по нелегальным вопросам, когда надо было достать то, чему не находилось альтернативы в маггловском мире.              Дин Томас пропал ещё в две тысячи втором вместе с Полумной, пойманные во время попытки пересечения британско-ирландской границы. Прокрутив в голове это воспоминание, Гермиона силой удержалась от того, чтобы не поднять на близнецов недовольного взгляда.              Падма Патил перестала посещать собрания с момента назначения на министерскую должность — одно из немногих решений Гарри, которое она поддержала с тех пор, как их взгляды на мир начали разниться. И она была бы куда больше рада, расширь он это решение ещё и на Снейпа.              Среди не только Сопротивления, но и членов Ордена Феникса, в который вошли все живые и не пропавшие после рейдов участники Отряда Дамблдора, была небольшая горстка тех, кто решил помогать им с самой изнанки Режима, устроившись на работу в Министерство Магии. Разумеется, ключевым критерием, выступал чистокровный статус, поэтому выборка оказалась небольшой — далеко не каждый мог подтвердить свою родословную через изматывающую проверку отдела Кровного наследия и Чистоты — всегда с Большой буквы, — особенно учитывая, что большинство из них училось в одно время с его нынешней главой. Выбор в конце концов пал на Падму. Исключительная родословная, хоть и не английская, стала козырем в рукаве, и ещё имевшееся в то время финансирование в виде наследства Блэков, полученного Гарри после смерти последнего из его представителей, позволило Сопротивлению способствовать продвижению мисс Патил по карьерной лестнице.              Это случилось в далёком девяносто девятом.              В двухтысячном же они пережили столько рейдов по своим точкам сборов, что так и не смогли оправиться от количества потерянных людей. И хотя Падма клялась, что не была к этому причастна и была готова подтвердить слова под Веритасерумом, это не облегчило напряжения от ситуации — особенно когда выяснилось, что даты и время двух собраний были действительно скомпрометированы некоторыми другими членами Сопротивления, что продали их за горстку монет и пропуск на хорошую должность в Министерстве несмотря на статус полукровок.              С тех пор значок Министерства накладывал автоматический вотум недоверия каждому, кто решал его надеть, и лишал допуска к закрытым собраниям Ордена.              На всех.              Кроме Снейпа.              Снейпа, который был и оставался внутри этой грязи, возглавляя отдел магических и алхимических разработок, да в придачу всё ещё был директором Хогвартса. И несмотря на то, что Гарри сотню раз убеждал её, что столь высокий пост позволял тому помогать им уходить от надзора и иметь хоть какой-то доступ к магии, Гермиона всё равно щетинилась каждый раз, когда слышала его имя. По её мнению, Северус Снейп заслуживал не больше доверия, чем пригретая на груди гадюка.              И потому ей казалось нечестным, даже несправедливым то, насколько Сопротивление порой не доверяло своим, но с абсолютной моральной слепотой смотрело в рот Снейпу, точно птенцы в клюв матери, кормясь теми крупицами по сотне раз переваренной им информации, которая ещё позволяла им держаться на плаву. В отношении иных их позиция была такова, что Министерство умело соблазнять — корпоративный монстр щедро одаривал привилегиями, обещал исключительность взамен продажной совести, — и вот уже сёстры, что были неразлучны ещё в школьные времени, разговаривают друг с другом с натяжкой.              Или уже не разговаривают? Как знать, что ещё изменилось из того, о чём никто не удосужился ей рассказать.              Вот как второй день подряд Гермиона ловила себя на том, что ковыряет завтрак — это задавало неприятную тенденцию.              Сегодняшний завтрак был разнообразнее — к тостам, яичнице и сосискам добавились фрукты, какая-то выпечка, захваченная, судя по всему, Алисией и Оливером по дороге сюда, и даже немного домашней еды, которой они оказались обязаны пришедшей в числе последних Анджелине Джонсон. С её руки на столе оказалось несколько видов пирогов, привезенных ею из дома, а на лице одного из близнецов поселилась улыбка, что сразу бросилась Гермионе в глаза. Она как раз отщипывала от своей булочки очередной кусочек, намереваясь нервно скатать мякоть в шарик, когда заметила ответную улыбку Анджелины.              От дальнейших мыслей её отвлёк толчок в рёбра.              Невилл.              — На тебе лица нет, — он чуть склонился, будто пытаясь заглянуть ей в голову, и от него пахнуло мятной зубной пастой.              — Я просто... всё ещё привыкаю.              — Не волнуйся. Мы больше никого не ждём, так что уже скоро начнём.              Он снова попытался её приободрить, и Гермиона постаралась выдавить из себя хоть немного ответной улыбки. Невилл был и оставался их — всеобщей, — моральной поддержкой, и ей хотелось как можно дольше не думать о том, какую цену он платил за свою эмоциональную стабильность.              Возможно, однажды она даже поинтересуется, каково многоуважаемой Августе Лонгботтом жить по «ту сторону».              Смех заполнял пространство, а липкое, беспокойное чувство — её саму. Так что, стоило им всем начать постепенно собираться из-за стола — конечно же, посуда в очередной раз оказалась бесхозно сложенной в раковину, — лёгкое ощущение паники и желание избежать присутствия стало клокотать ритмичными ударами пульса в шею. Ей и самой хотелось бы найти объяснение этому малодушию, и вереницей мыслей Гермиона пришла к выводу, что дело было попросту в том, что сейчас не будет посредников в виде неразборчивого почерка на листках, и теперь уже ей самой необходимо будет собирать информацию, проживая её в моменте.              Загруженная собственными тревогами, она и последовала вслед за остальными вверх, в окружение газетных вырезок и утреннего света из окон. Всеобщее настроение тоже менялось, и это ощущалось как тонкая нота в уже знакомом аромате. Забиралось в пазухи и щекотало нервные клетки, вынуждая принюхиваться и определять источник, почти тут же находя его в виде нервных движений плеч, коротких невнятных перешептываний и постукиваний пальцев по бедру — она заметила этот жест не только у Гарри, но и ещё минимум у трёх человек, — и с этого начиналось её мысленное перечисление того, что входило в вещи, объединявшие их.              И первым, сразу после нервозности, стали сигареты: во время собраний гостиная на площади Гриммо неизменно заполнялась сигаретным дымом.              Вернувшиеся с вылазок и собственных домов Орденовцы всегда оставляли на столе несколько блоков сигарет, и обсуждение не начиналось до тех пор, пока как минимум две трети присутствующих не закурят, передавая из рук в руки пачки с черно-голубыми полосками.              Гермиона помнила, как увидела это впервые несколько лет назад — образ курящего Гарри в кресле напротив. Бледные пальцы со сбитыми костяшками, зажавшие фильтр сигареты. Он вытерпел по меньшей мере три долгих разговора о пагубности этой привычки, прежде чем дал ей понять, что не нуждается в последующих наставлениях. И хотя она не разделяла его новой приверженности, но больше так и не смогла подступиться к этой теме, продолжая лишь стрелять глазами в его сторону каждый раз, пока ещё продолжала посещать собрания.              Сейчас на пачках красовались множественные надписи о том, что «курение убивает» — их на её памяти до этого не было, — и Гермиона боролась со странным словом "мери́ло" в своей голове.              Вторым симптомом их общности была скрытность.              Забравшись с ногами в кресло и оперев блокнот на колени — ей пришлось прикладывать усилие, чтобы бороться с прорезающейся социальной тревогой от количества людей вокруг, — Гермиона больше вслушивалась, чем вглядывалась, периодически оставляя пометки на желтоватых листочках.              Когда говорила Алисия, громко и чётко, делясь информацией с отдаленных районов Лондона, то Вуд время от времени поддакивал, не пытаясь перебить, но явно не способный оставить её слова без внимания и собственных комментариев.              Захария Смит говорил приглушенно, заставляя прикладывать усилия для того, чтобы расслышать его — гораздо больше, чем ей того хотелось бы, — и, судя по голосу, совсем недавно перенёс простуду.              Кэти Белл почти не говорила, лишь сидела, сложив ладони на согнутом колене и качая ногой, задевая тем самым по нервам.              Но примечательнее было то, о чём они не говорили.              Спиннет увиливала от темы количества людей, которые выходили вечерами на улицы — ночь считалась самым ненадёжным временем суток, особенно сумерки-промежутки; Смит определенно опускал какие-то детали, пряча их в ворохе сторонних фактов так удачно, что Гермиона едва замечала эти швы в его рассказе. Кэти же, хоть и молчала, но смотрела исподлобья, сканируя всех и каждого таким взглядом, что не оставалось сомнений — в голове её шёл монолог, и на каждое слово находился ответ, но по какой-то причине она оставляла это при себе.              — Не знаю, — послышался щелчок зажигалки, когда Алисия подожгла новую сигарету. — Весь последний месяц у Дырявого котла ошивались новобранцы, малолетки какие-то. Мы еле пробирались до перехода в Лютный, они там чуть ли не кордон выстроили.              — Поймали кого-то? — почти сразу подал голос Джордж и получил в ответ качание головой.              — Нет. По крайней мере, никого из тех, о ком бы мы знали.              — Падма говорит, — подала голос близняшка Патил, и Гермиона тут же услышала, как затяжка сидящего поблизости Гарри на мгновение запнулась. — Они все просто хотели выслужиться. В Министерстве устроили целую серию проверок перед итоговой отчётностью, и многим пришлось исхитряться, чтобы не ударить в грязь лицом.              — Перед статьёй, что ли?              Взгляд многих присутствующих, включая и саму Гермиону, упал на журнальный столик, что стоял между сдвинутыми к центру диванам и нескольким креслам со стульями. Там, заставленная пепельницами и чашками с кофе, лежала газета со злосчастным юбилейным выпуском. На передовице был всё тот же снимок, что врезался ей в память с пятницы — общий снимок министерских работников, облаченных в парадные мантии по случаю столь знаменательной даты. Взглядом она то и дело цеплялась за того, кто стоял немногим левее центра, прямо рядом с фигурой отца, которого успел уже превзойти и по степени бесчеловечности, и по количеству крови на руках.              Идеальный, лощёный белый удлинённый китель, подпоясанный чёрной кожей и с отблескивающей в свете колдокамер бляшкой. Ему было двадцать четыре — всего на год младшее неё самой, — но мертвенность в глазах и неестественное количество мелких морщинок на лице накидывали десяток лет.              Он был самым молодым из них, но ничто не заставляло сомневаться, что именно он был центром композиции из людей, каждый из которых носил нарукавную повязку — обрамлённые зелёным череп и змея. Столь очевидный знак лицемерия, к которому мировая общественность была и оставалась непростительно слепа.              Людей? — собственная мысль отозвалась эхом внутри черепной коробки, проходясь по костям со скрипом.              — ... неудовлетворительны, — раздалось уже откуда-то извне, выдёргивая из мыслей.              Кажется, она отвлеклась.              — Думаешь, дальше хуже будет? — уже говорил Невилл, единственный из парней, кто не держал в руках сигарету.              — Она думает, что так, — Парвати пожала плечами. — Обстановка в Министерстве странная стала и довольно напряжённая. Падма говорит, все пытаются друг друга за хвост поймать и выслужиться.              Как будто когда-то было иначе, — Гермиона поджала губы, но смогла это удержать при себе. Ей хватило пары ссор на эту тему, чтобы больше не поднимать вопрос лояльности.              Их глаза с Кэти пересеклись, и, кажется, она уловила в её взгляде настроение, схожее с собственным.              В какой-то момент Гермиона всё-таки рискнула перевести взгляд на Гарри, и почти сразу наткнулась на нечитаемое выражение его глаз. Нельзя было сказать точно, что они выражали или пытались выразить, но зрачки были почти лишены движения, пока он смотрел куда-то перед собой. Секундой позже он моргнул, стреляя взглядом в сторону Невилла и почти сразу опуская глаза обратно.              Что-то было не так, — теперь и она сама перевела взгляд на Лонгботтома, который, впрочем, не смотрел ни на одного из них. Его внимание было целиком на Парвати, что пересказывала слова сестры.              В груди тут же осело мутное чувство очевидно-неочевидной недосказанности.              — Судя по всему, они устроят ещё рейды. Говорит, будто бы где-то была зафиксирована череда заклинаний, явно неслучайных, но никто не говорит, в каком районе.              — У кого-то из не наших есть палочки? — почти сразу вклинился Джордж, и ответом ему стало многократное "нет". Вдогонку Алисия спешно добавила:              — Разве что достали нелегальные и никому не сказали, но даже на Рынке их больше не предлагают. Мы виделись с Терри на днях, и это сейчас огромная проблема. Сложнее, чем купить палочку, теперь стало хотя бы найти того, кто их продаёт.              — А Бермут?              — А Бермута арестовали вчера, — слова замялись, но были совершенно слышимы в повисшей тишине. Захария Смит щелкнул зажигалкой, подав голос из промятого кресла, в котором устроился. — Кстати. Я едва успел забрать заказ, а через пять минут в аптеку ворвались с рейдом.              Какое совпадение.              Гермиона стиснула зубы, чтобы не произнести это вслух.              — В воскресенье? Рейд?              — Не думаю, что Неумолимые заделались в праведных верующих, чтобы предпочесть воскресную службу — крысиной охоте, — парировала Анджелина слова Фреда, лицо которого выражало крайнюю степень недоумения.              — Если они решили сменить расписание, то у нас явно станет больше проблем, — стараясь сохранить сдержанный тон, отметил Гарри, туша бычок о дно забитой пепельницы.              — Я уточню у Падмы.              — А Снейп что?              — Его сегодня не будет.              На том собрание и завершилось, несмотря на то что разговор продолжался ещё какое-то время.              Перед своим уходом Захария отдал ей короткий список — на этот раз короткий, — и даже не взглянул на неё. Судя по неровным в округлостях буквах, именно он составлял почти все записи с собраний, потому что не узнать этот почерк у Гермионы просто не было и шанса. В груди кольнула вина за излишне предвзятое отношение, но до конца распутать клубок собственных эмоций ей так и не удалось: одно цеплялось за другое, местами затягиваясь узелками на сердце, и на душе стало тоскливо и тошно. И чувство то не стало легче от осознания, что собрание прошло ни о чём и ни к чему.              Что они узнали? Министерство участило рейды, на чёрном рынке Лютного переулка стало меньше выходов на действительно важные товары — те же ингредиенты для зелий, без которых волшебники попросту не могли обходиться, — и пропало несколько человек. Остальное было разглагольствованием на пустом месте о бытовых вещах, и оттого ощущение потраченного впустую времени легло камнем на сердце.                     — Выглядишь... — Невилл, подсевший к ней на диван, запнулся, стоило их глазам встретиться в случайном касании взглядов, и на несколько секунд повисла пауза.              — Какой? — всё-таки уточнила Гермиона, выдавливая вопрос из себя и отводя глаза.              — Разочарованной.              Что ж. Она бы и сама не подобрала лучшего описания для собственных эмоций сейчас — если, конечно, пытаться их упростить до одного слова.              — Прости, — поджав губы, выдавила из себя Гермиона, вкладывая в блокнот листок Смита поверх собственных разрозненных записей с собрания. Испорченные бесполезной информацией бледные листки резко контрастировали с бордовой лентой-закладкой, зажатой между ними, и она зацепилась за этот вид взглядом, прослеживая рельеф ниточек — всё, лишь бы только не поднимать глаз.              — За что?              — Я...              Слова встали в горле комом, и ей пришлось сделать усилие, чтобы сглотнуть. Я ожидала чего-то другого, — но, скажи она это, Невилл обязательно уточнит, чего же она ждала. А ответа на этот вопрос у неё не было.              Со стороны она, должно быть, напоминала рыбу, выброшенную на берег, что беспомощно открывала и закрывала свой рот. Ассоциация полоснула по сознанию вспышкой злости, и Гермиона захлопнула блокнот.              — Я хочу поговорить с Гарри, — нет, она этого не хотела. Но для того, чтобы уйти, нужен был повод.              — Он сейчас с ребятами на третьем этаже, — голос Невилла был слегка напряжён, и Гермиона мысленно поспешила очистить его звучание от этого анализа, как от шелухи. Он звучал — откуда-то со стороны, и этого было вполне достаточно.              Кончиками пальцев она продолжала теребить закладку, не поднимая на него своих глаз, и, сколько бы не гнала от себя это ощущение, понимала, что Невилл продолжал на неё смотреть и чего-то хотел. Возможно, спросить о её самочувствии — в очередной раз, — или что же она думает — снова, — но ни один из этих вопросов Гермиона не хотела слышать. Трясла ногой в мелком треморном движении, пытаясь унять собственное недовольство, которое тем не менее всё равно клубилось в груди и сознании дымкой, постепенно отравляя и просачиваясь через поры.              Молчание затянулось между ними, густое и липкое, и оттого оно было неприятнее, что совсем недалеко от них слышались чужие разговоры. Смех. Всё то, чего она была в этот момент лишена, и, что хуже, совершенно не знала, хотела ли вообще с кем-то говорить. Возможно, всё-таки призналась она себе скрипя сердцем, ей куда больше подходила тишина дома Ли, чем бессмысленная суета площади Гриммо — от осознания, сколь быстро она начала мыслить в подобной категории, к горлу подступил ком, а в носу неприятно защипало.              В тот день до самого вечера она так и не поговорила — ни с Гарри, ни с Невиллом. Кто-то из Ордена перед отъездом пытался с ней переговорить, но Гермиона старательно и довольно успешно избежала этих разговоров, постаравшись не выдать разочарования ни голосом, ни своим видом.              Ближе к закату ей всё-таки удалось сформулировать то, почему на душе ей было так тоскливо: реальность была унылее сводок, а реальные действия не совпадали с ожиданиями. Всё, о чём они говорили, о чём она писала во время собрания, кричало о необходимости к действию, но вместо этого всё сводилось к обычному выживанию — как не дать себя поймать и как найти денег на еду и базовые медикаменты. И пока разум шептал, что так было не всегда, сама Гермиона с трудом находила в памяти эпизоды, где всё было иначе.              Когда всё пошло не так?              Извечный вопрос, извечная горечь.              Они — дуэт её траура по нормальной жизни, — подкрались с сумерками, укусив её ядовитыми клыками, точно змеи в ночи.              Когда-то было иначе — когда-то и где-то, этот рубеж до-после лежал в конце 90-х годов.              Когда и где, однако же, Гермиона не знала. Но помнила, что никто не заметил, как это случилось окончательно.              Началом стал конец июня девяносто седьмого. Она не ставила смерть Дамблдора как отсчётную точку всего, но именно тогда они решили, что всё изменится, и вот-вот, совсем скоро, их ждут какие-то действительно решительные действия со стороны Того-кого-нельзя называть.              Тот.              Кого.              Нельзя.              Называть.              Гермиона резко втянула воздух, обнаруживая себя в одиночестве на кухне площади Гриммо, с бешено колотящимся сердцем и подрагивающими руками. Опираясь о столешницу, она пыталась перевести дыхание, ощущая, как паника-подруга уже охлопывает её приветственно по плечу, и все последующие мысли понеслись уже в сопровождении хлопков кухонных шкафчиков — ну где-то же должно быть?..              Итак.              Тот-кого-нельзя-называть — и с термином этим в какой-то момент пришлось смириться даже Гарри, — в этот раз оказался куда умнее и хитрее, чем десятилетия назад. Зверства? Террор? Массовые исчезновения и повсеместное истребления магглов? Как наивны они были, делая ставки на что-то столь явное и предсказуемое.              Предсказуемым в этот раз он точно не был.              Поскольку оказалось, что волшебнику, за плечами которого стояла вся магическая аристократия с их богатствами и влиянием; волшебнику, что в шестнадцать лет — Мерлин, шестнадцать! — оказался способен на создание темнейшего из артефактов, для которого нужна смерть; волшебнику, который умер и который возродился — что Ему не нужна кучка настроенных против него подростков. Что вся гонка за Мальчиком-который-выжил была просто-напросто отводом глаз, пока в темных коридорах Министерства пожимались руки и заключались союзы. Поэтому, когда Драко Малфой поднял палочку и произнёс убивающее заклинание в тот злополучный день, всё остальное оставалось за малым: верный Снейп на посту директора, группа сомнительных моральных качеств волшебников в качестве «охраны» внутри школы. От подавляющей массы общественности укрылся этот звоночек — ведь Снейпа назначило само Министерство! и какая разница, чьи подписи стояли под тем приказом, — ведь голодной до драмы толпе, которую в девяносто пятом вскормил Фадж, подавай хлеба да зрелищ. А если школьников не учат пытать и убивать, то какой же тут хлеб и уж тем более какие зрелища? И даже кадровые перестановки удалось провести под лозунгом о том, что уж кто лучше научит магии, как не те, кто вырос среди волшебников?              И где-то там, маленькой припиской под многочисленными статьями, Орден и его члены и стали террористами.              А уже там начались действительно зрелища. Разгромные статьи и яркие заголовки. Череда несчастных случаев, что прокатилась по всему магическому обществу — огромное количество инцидентов, где маги страдали от «маггловских» товаров. Всё ли то было правдой? Нет, и в то время они ещё пытались об этом кричать, рассказывать людям правду, проводя собственные расследования — Ли Джордан присоединился к ним в то время со своей передачей, что нынче звалась Голосом Ордена. Но кто они против огромного пропагандистского зверя в виде Ежедневного Пророка, на которого подписан каждый волшебник и каждая семья? Финальную точку поставила смерть, к тому же совершенно реальная и честная — известный зельевар умер, выпив щелок, и это стало отличным поводом для пакета законов и культивации страшилок о магглах.              Нарастающая изоляция от маггловского мира.              Усиления Статута о Секретности до абсурдного — некоторые магглорожденные даже не могли попасть к собственным семьям.              Всё больше, и больше, и больше, больше, больше — а что до главного страха Магической Британии двадцатого века? Тот просто исчез. Они слишком поздно обнаружили отсутствие его имени или даже упоминаний в газетах или магическом радио. Попытки о нём говорить горестным образом дали им понять о том, насколько министерские научные крысы смогли расширить заклинание Табу, которое очень быстро отвадило особо бойких, а самых непонятливых переловили, и тогда Орден узнал, что те, кто попал в подземные коридоры Министерства, пропадают для общественности бесследно.              Во главе же, на самой верхушке, встала шайка тех, кто не успели уж совсем сильно запятнать руки к тому моменту, и немало тех, кто и до этого отягощали их школьную жизнь, теперь оказались у кормушки власти: Блейз Забини и Драко Малфой надели ошейники с бирками цепных псов Министерства, пока последний не выслужился до чиновничества при поддержке отца и посредством собственных «успехов» — именно их отряды чаще всего устраивали самые злостные рейды; Пэнси Паркинсон тоже мелькала на страницах Пророка и тех немногих таблоидов, кого не задушило Министерство — Гермиона знала, что должность той была не последней в отделе Кровного наследия и Чистоты, но светская жизнь, похоже, была ей в куда большую радость, чем сортировка на угодных и нет.              И вот они здесь — затравленные в угол, точно крысы, обложены крысиным ядом и ловушками. Шагни не туда, как бежать окажется некуда и законодательство-пружинка опустит петельку на шею, перебивая хребет.              И деваться некуда, и злиться уже сил нет.              И последний ящичек оказался пуст.              Она обнаружила себя сидящей на полу кухни, бесцельно глядящей в пустоту последнего шкафчика гарнитура, который проверила трижды. Ни-че-го — чай, кофе, приправы да сахар. Где-то посуда, где-то пыль, а где-то полусгнившие кусочки еды, ненароком обронённые при готовке. Ничего из того, что могло бы помочь забыться, ничего из того, что могло бы спасти. Лишь эта надоедливая канитель мыслей, что крутилась снова и снова, с головой топя её в воспоминаниях, усаживая на паровозик, что обычно вёл её к станции под названием «Bell’s», где на утро её ждали кислый привкус во рту и тяжесть в голове.              Может, они нарочно всё спрятали? Думать об этом не хотелось, но ей было слишком плохо — хотелось лечь на пол и заскулить или побежать к Гарри наверх, умоляя поделиться запасами. Они точно должны были здесь быть, да к тому же недавно был его день рождения. Гермиона была готова биться об заклад, что в доме должно быть что-то горячительное.              Сзади послышались шаги.              Опять.              К ней то и дело подкрадывались, и чудо, что на этот раз ей удалось различить чужое присутствие раньше, чем к ней обратился голос ещё одного ночного кухонного гостя:              — Наверное, я не должен, но спрошу, — Гарри.              Он опустился радом с ней на корточки, чуть склоняя голову.              — Что ты ищешь?              Ей не хотелось признаваться, но в голове крутились даты, образы, заголовки, и Гермионе очень хотелось спрятаться лицо в ладонях — закричать, заставить внутренний голос замолчать.              Но её хватило только на то, чтобы беспомощно посмотреть на друга, который и так знал ответ.              — Не заставляй меня это говорить, — признание упало с губ совершенно бессильно, оседая под тяжестью окружающей темноты.              — Не буду, если ты пообещаешь, что я не стану больше этому свидетелем.              Руки, которые она продолжала держать на коленях, дрожали, и Гермионе не удавалось это побороть. Образ Гарри перед ней мутился, искажаясь выступающей на глазах влагой — тёмные волосы и серая футболка превращались в неразборчивое пятно, и всё равно она ощущала на себе его взгляд, который даже неразличимо для неё горел её собственным отражением. Обнажением боли и слабости.              — Не буду, — она выскребла эти слова из самых пыльных уголков своей души.              — Я попрошу Оливера и Алисию взять тебя с собой, — Гарри продолжал, точно не слышал её, и Гермиона гнала от себя понимание того, почему он так говорил. — А потом ты отвезёшь то, что написала, Ли. И больше я не увижу тебя здесь в два часа ночи. Договорились?              Раз-два-три — она закивала быстро и отрывисто, отчего слёзы всё-таки сорвались с ресниц, и в конце концов она позволила себе всхлипнуть.              — Хорошо… хорошо, — прошептала она, с шумом выдохнув и ощутив прикосновение к своему лицу.              — Отлично, — он вытер несколько упавших слезинок и взял её за руку. — А теперь иди спать. Они отправятся завтра в обед, тебе надо выспаться.