Доброславия: Охота на Зверя

Девушка лежала на боку, её шея была вывернута под неестественным углом. Снежинки падали на её лицо, застывшее в гримасе ужаса, и тут же таяли, оставляя влажные дорожки на коже. Душан Новак стоял над телом, руки в карманах потёртой шинели, и молча наблюдал. Перед ним была вторая жертва Зверя — и теперь сомнений не осталось: кошмар вернулся. Это не совпадение. Он слышал, как сзади раздались шаги — быстрые, тяжёлые, отдающиеся эхом в пустых переулках. Даже не оборачиваясь, он знал, кто это. Он сам позвонил Голубовичу, сразу после того как его вызвали на место преступления — Чёрт побери… — выругался полковник, остановившись рядом и бросив взгляд на мёртвую девушку. — Я надеялся, что ты ошибся, Новак. Что это банды отметились. Но, видно, что нет. Его голос прозвучал глухо, словно и он сам уже смирился с тем, что в городе поселился кошмар, с которым полиция бессильна. — Вторая жертва за одиннадцать дней, — пробурчал Голубович. — А мы хоть что-то сделали? Нет. Ничего. Новак мрачно усмехнулся, даже не поднимая глаз от тела. — Если я в восемьдесят четвёртом, с полной поддержкой государства, не смог его поймать, то что могу сделать сейчас? В городе блокада, половина сотрудников разбежалась или погибла, остальные пытаются хоть минимальный порядок удержать. — Он вздохнул, натягивая воротник шинели повыше. — Вы сами знаете: ловить маньяка — дохлый номер. Даже в Союзе, с его ресурсами, Чикатило попался случайно, и то доказать его вину не смогли сразу. А здесь? Здесь полный хаос. Голубович сплюнул на снег, сердито проворчав что-то себе под нос. Он не мог не признать правоту Новака. Несколько мгновений они молчали. Лишь ветер гнал снежную крупу, да где-то вдали глухо грохотала артиллерия. — Что там в верхах? — наконец спросил Новак, не отводя взгляда от лица мёртвой девушки. — Когда нас будут спасать? Полковник скривился, будто сжевал лимон. — В столице полный цирк. Третий год кресла поделить не могут. Говорят: "держитесь, весной выборы проведём, к лету до вас доберёмся". А мировое сообщество… — он махнул рукой. — До нас им дела нет. Наш регион граничит только с Федерацией, да с Грецией, и то обе границы боевиками перекрыты. Так что мы никому не интересны. У ООН и Европы новая головная боль — Югославия. Вот там двадцать миллионов человек, и если они рванут в Европу, будет беда. А мы? Наш миллион — мелкая цифра, статистика. Он зло сплюнул снова и спросил: — Жертву опознали? Новак тяжело вздохнул, будто каждая следующая фраза давалась ему с трудом: — Да. Василики Деметриус. И предугадывая твой вопрос: да, это дочь Аристотеля. Голубович схватился за сердце, бледнея. — Чёрт… Значит, надо ждать возмущённых и очень вооружённых эллинов. Эти придут не с бумагами, а с автоматами Снег усилился. Белая пелена накрывала улицы, крыши домов и безмолвное тело на мостовой Полковник выругался сквозь зубы и пробормотал: — Надеюсь, лимит плохих новостей на сегодня исчерпан. А то я этой блокады просто не переживу. Новак ничего не ответил. Он смотрел на снег, ложившийся на волосы мёртвой девушки, и думал только об одном: самые плохие новости ещё впереди. Потому что Зверь только начал.

***

Пулеметчик работал методично, будто заведённый механизм, не давая никому поднять голову. Сухие очереди били из окна второго этажа, срывая куски кирпича с фасада и поднимая целые фонтаны снега перед БМП, за которым укрылись Дрон и Милош. Снег вокруг уже был изрешечён свинцом, и каждый новый плевок казался смертоносной вспышкой. — Вот сволочь, — пробормотал Роланд, прильнув к броне, — у него там что, бесконечный запас? — Почти, — хмуро ответил Милош, доставая рацию из нагрудного кармана. — Это "циркулярка Гитлера". Лента на двести пятьдесят. — Он приложил рацию к губам: — Рысь, мы замёрзли, снимай его. Эфир ответил треском и шипением. Потом в рации раздался спокойный голос Снежки: — Говнюк мешками обложился. Но подожди. Наступила короткая пауза. Милош слышал только её дыхание, ровное, как у стрелка на охоте. Затем вдалеке хлопнул одиночный выстрел. Стрельба из пулемёта оборвалась, как перерезанная струна. — Это "Рысь". Один двухсотый, — спокойно сообщила Снежка. — Молодец, — выдохнул Милош, осторожно выглядывая из-за брони. — Пошли. Снежная улица, перепаханная очередями, встретила их тишиной. Осторожно, взяв пистолеты на изготовку, спецназовцы двинулись к бывшему складу. Его широкие двери были настежь распахнуты, словно рот мёртвого зверя. Милош махнул рукой стоявшим неподалёку полицейским — оставаться на месте. Внутрь он вошёл первым. Внутри царил хаос: полки опрокинуты, коробки раскиданы, на полу — следы торопливого бегства и капли крови. Милош глазами показал Дрону на лестницу. Тот кивнул. Милош начал подниматься, ступенька за ступенькой, каждое движение осторожное, беззвучное. Наверху их ждал сюрприз. Высокий бородач прижимал к себе молодую девушку. Она дрожала, губы белые, глаза полные ужаса. Нож у горла, едва не царапает кожу. — Не дергайся, а то я ей горло перережу, — зарычал он. — Брось ствол. Милош поднял руки, изображая покорность. Медленно наклонился, словно собираясь положить оружие. В тесном пространстве гулко раздался выстрел. Бородач дернулся, глаза закатились, и он рухнул, утаскивая девушку за собой. Милош успел подхватить её, удержал от падения. Девушка всхлипнула и вцепилась в него так, что едва не сбила с ног Дрон уже прошёл мимо, поднялся наверх. Там короткая тишина, потом ещё один одиночный выстрел. Через минуту он вернулся, убрал пистолет в кобуру и провёл пальцем по горлу. Милош кивнул. Всё было ясно без слов. — Пошли, — сказал он мягко девушке. — Всё закончилось. Они начали спускаться. У выхода уже стояла Снежка. Снайперка в руках, маска закрывала лицо, но по глазам было видно — улыбается. — Красавчик, — хмыкнула она, заметив девушку у Милоша. Милош чуть смущённо отвёл руки, позволяя девушке отстраниться. Но не успел сделать шаг, как к нему подбежал взмыленный полицейский, лицо бледное, глаза паникуют. — Господин капитан! — выпалил он. — Греки… у штаба драку устроили! Вас срочно туда зовут! Снежка с Дроном переглянулись. Милош глубоко вдохнул и только процедил сквозь зубы: — Чёрт бы их всех побрал… Их день только начинался.

***

Картина перед штабом походила на древнюю фреску, ожившую в холодном воздухе. Почти полсотни греков, словно отряд бунтовщиков из другой эпохи, топтались у дверей. Старые, потёртые армейские куртки, сапоги, крики, перекатывающиеся по площади, как раскаты грома. В руках — дубинки, арматура, а у нескольких на спинах блеснули приклады автоматов. Их гнев был так ярок, что появление БМП осталось незамеченным. Гусеницы скрежетнули по камню, и с брони соскочили спецназовцы, рассыпаясь по сторонам, готовые к действию. — Штурм мирмидонянами Трои, — буркнул Роланд, спуская на лицо маску. — Только кто здесь Ахиллес? — Вот он, — Снежка едва заметно кивнула. Впереди толпы стоял высокий мужчина с густой бородой, лет под сорок, статный, с тем особым осанистым спокойствием, которое выдают только вожди. — Аристотель Деметриус собственной персоной. — Откуда ты его знаешь? — спросил удивлённо Лазаревич, не отрывая взгляда от бородача. Снежка на секунду замялась, и в её глазах мелькнуло что-то недосказанное. Но Милош резко оборвал: — Оставим разговоры. Эфа, остаёшься здесь — ты ещё слабый. Дрон, Рысь — со мной. Остальные прикрывают. Работаем точно. Стреляем только если совсем край. — Понял, — коротко ответил Дрон, проверяя магазин. Коршуны двинулись вперёд, расталкивая плечами разгорячённых греков. Воздух пах потом, вином и злостью. Толпа гудела, но дорогу всё-таки уступала, узнавая спецназовскую форму и понимая, что против этих людей лучше не лезть вперёд. Милош первым достиг дверей штаба. В окнах виднелась цепь доброславских солдат с автоматами наизготовку. Их пальцы нервно теребили спусковые крючки, глаза бегали. Ситуация была критическая: даже случайный кашель или выкрик могли спровоцировать стрельбу, и тогда центр город взорвётся новым конфликтом, на этот раз с греками, и остановить это уже не удастся. Он сделал шаг вперёд, поднял руку ладонью вверх, показывая, что оружие у него на месте, и заговорил громко, чётко, твёрдо: — Господин Деметриус. Прошу вас, отведите своих людей. Здесь не место для кровавых разборок. Аристотель посмотрел на него с презрением, брови сдвинуты, губы криво поджаты. Он что-то выкрикнул по-гречески — слова резанули воздух. Его сторонники подхватили, выкрики усилились, толпа загудела. — Командир, походу тебя послали, — напряжённо бросил Роланд, не убирая руки с кобуры. — Морально поняла моих предков, по обеим линиям, — прошептала Снежка, напряжённо вглядываясь в лица греков. Милош невольно усмехнулся — даже в аду нашлось место для иронии. Доброславы и доразы веками не доверяли грекам, и сейчас история сама напоминала о себе. Аристотель в этот миг задержал взгляд на Снежке. Не насмешка — интерес. Будто увидел в ней что-то большее, чем просто женщину спецназовца с холодными глазами. И тут двери штаба распахнулись. Тяжёлый дубовый скрип заглушил крики. На пороге появился Голубович. Его фигура, крупная, властная, сразу прорезала шум. Он оглядел собравшихся, задержал взгляд на Аристотеле и произнёс громко, с нажимом: — Перестань устраивать шоу, Деметриус. Ты не хуже меня говоришь на доброславском. Толпа смолкла на мгновение. — Мою дочь убили, — ответил Аристотель. Его акцент был лёгким, но каждое слово било, как камень. — И я требую справедливости. Толпа за его спиной одобрительно загудела. Несколько человек ударили дубинками по асфальту, будто подтверждая его слова. Голубович вздохнул глубоко, будто втянул в себя морозный воздух и чужую боль. — Поговорим. Войдём внутрь. Но своих убери, — он указал на толпу. — Здесь не место для твоего гнева Четашники любят обстреливать этот квартал. Если здесь начнётся стрельба — ваши люди падут первыми. Аристотель медленно обернулся. Несколько слов по-гречески — и толпа послушно отошла от дверей. Ропот стихал. — Вот и хорошо, — сказал Голубович, чуть расслабив плечи. Он повернулся к Милошу. — Капитан, вы идёте с нами. У Милоша в груди всё ещё стоял тот же холод, но теперь он понял: настоящая игра только начинается.

***

В кабинете стояла такая тягучая тишина, что казалось — воздух можно было резать ножом. Стены, увешанные картами и пожелтевшими приказами. Тени от людей ложились длинными силуэтами на стены, усиливая ощущение какой-то древней драмы, разыгрываемой здесь, вдали от посторонних глаз. Голубович сидел за массивным столом, чуть подавшись вперёд, и смотрел на Аристотеля Деметриуса так, будто перед ним был не взрослый, влиятельный мужчина, а упорный подросток, который снова отказывается выполнять задание. Его тяжёлый взгляд казался не столько враждебным, сколько наполненным усталостью — слишком много лет он наблюдал, как одни и те же люди изо дня в день ломают судьбы целого города. Милош стоял у двери, в тени, но его присутствие ощущалось отчётливо. Он был как застывшая фигура стража — неподвижный, но готовый вмешаться в любую секунду. Наконец, Голубович сдавленно вздохнул, снял очки, протёр их краем платка и произнёс медленно, с нажимом на каждое слово: — Пойми, Аристотель. Я не покрываю ни Эмира, ни его шакалов. Они сами у меня в печёнках сидят. Но к убийству твоей дочери они непричастны. Деметриус прищурился, его густые брови сошлись, словно две чёрные молнии. Он говорил низким, хрипловатым голосом, каждое слово отдавало металлом: — Тогда кто? Она жила у этого турка… у Самира. Скрывалась, словно беглая преступница. А мы с семьёй думали, что Василики в Салониках, под присмотром родственников, в безопасности. А она... — он резко взмахнул рукой. — Она устроила этот балаган! А её няня, эта дура, покрывала и лгала нам в глаза. Голубович метнул быстрый взгляд на Милоша и чуть понизил голос, словно боялся, что даже стены могут подслушать: — Ты помнишь, Аристотель, восемь лет назад… по городу слухи ходили? О маньяке? Деметриус нахмурился, провёл ладонью по бороде, словно пытаясь выудить из памяти старые обрывки: — Помню. Люди болтали, будто кого-то находили растерзанным. Ну и что? — Это были не слухи, — мрачно ответил Голубович. — Он правда сущестовал. И он вернулся. Твоя Василики — уже вторая жертва за короткий срок. И если хочешь знать, в восемьдесят четвёртом убили сестру Эмира. Так что поверь мне: он меньше всех заинтересован в смерти твоей дочери. Эти слова упали в тишину, как камень в колодец. Несколько секунд Деметриус молчал, его глаза метались, но в глубине их горел огонь — ярость, смешанная с отчаянием. Наконец он резко отодвинул стул, деревянные ножки проскрежетали по полу. Мужчина поднялся, тяжело зашагал к двери, но на пороге остановился. Он медленно повернулся, посмотрел прямо в глаза Голубовичу и сказал глухо, но угрожающе: — Найди его. Найди, или я сам разберусь с теми, кого посчитаю виновными. И поверь, я не остановлюсь. Развернувшись, он вышел, хлопнув дверью так, что стены дрогнули. Голубович мрачно посмотрел ему вслед и пробормотал себе под нос: — Как был упрямым ишаком в школе, так и остался. Мне здесь только шекспировских страстей не хватало… Затем он поднял глаза на Милоша. Взгляд его стал внимательным, пронизывающим. — Ну и что ты думаешь, капитан? Милош снял маску, провёл рукой по вспотевшим волосам, и, вздохнув, ответил спокойно: — Эмир не дурак. Если бы он или его люди были причастны к смерти этой девушки, её труп мы бы не нашли. Голубович прищурился, ожидая продолжения. — И ещё одно, — добавил Милош. — Что именно? — спросил Голубович, в голосе его прозвучала нехотя пробуждающаяся тревога. Милош сделал шаг ближе, словно каждое слово должно было дойти точно в цель: — Обе жертвы связаны с Эмиром. Кто-то целенаправленно копает под него. И делает это так, чтобы выставить его виновным. Чтобы разжечь старую ненависть. И чтоб мы перегрызли друг другу глотки. Голубович помолчал, постукивая пальцами по столу. Он не хотел соглашаться, но постепенно на его лице проступало понимание. Слова Милоша слишком уж точно совпадали с тревогами, которые он сам отгонял последние дни. В кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь слабым гулом зимнего ветра за окном. Но теперь это была не тишина покоя, а ожидание грядущей бури. Снежка стояла одна у дверей штаба, пряча руки в карманы бушлата, будто пытаясь согреть себя изнутри. Сырая ночь дышала холодом, и отдалённый шум города звучал тревожно. Когда дверь распахнулась и вышел Аристотель, её сердце невольно сжалось. Он остановился, окинул её быстрым взглядом и усмехнулся уголком губ. — Думаешь, не узнал тебя в этой маске, подстилка Эмира? — тихо бросил он, словно между делом, но так, чтобы ударить в самое сердце. Не дожидаясь её ответа, он повернулся и зашагал к своим людям, которые встретили его громкими приветствиями, будто возвращение вождя. Снежка смотрела ему вслед и почувствовала, как по телу пробежала дрожь, но тут же стиснула зубы. Нет, она не позволит ему запугать себя. Он мог знать её прошлое, мог бросать в лицо оскорбления, но времена изменились. Она больше не та девчонка, которую можно прижать к стене чужими словами. В груди поднялась горячая волна упрямства. Пусть думает, что загнал её в угол, — ещё посмотрим, кто окажется добычей, а кто охотником.

***

Ясна сидела у окна и смотрела на улицу, медленно укрывающуюся белым снежным покрывалом. Холодные хлопья ложились на тёмный асфальт, на крыши домов, на фигуры редких прохожих, но в её сознании снег ассоциировался не с покоем, а с молчаливым саваном, которым зима накрывала город и его мёртвых. Она обхватила себя руками, будто пытаясь согреться, но на самом деле — чтобы унять дрожь, идущую не от холода, а изнутри. Она не была готова к тому, что ждало её на войне. Когда их медсанбат направили на службу, командование уверяло: никто из них не окажется на линии соприкосновения. Их обещали держать в городе Брезовица, рядом с границей, но подальше от пуль, мин и случайного попадания в плен. Руководство опасалось новых санкций за вмешательство в чужой конфликт — страна и так захлёбывалась от них, словно облепленная блохами дворняга. Сначала так и было: они работали в тылу, принимали раненых, делали перевязки, помогали хирургам. Но однажды поступил приказ — отправить отделение в село Урожайное, забрать тяжелораненых. Они отправились туда в сопровождении группы наёмников. Дорога заняла всего несколько часов. Ясна помнила, как сердце колотилось в груди, когда машина сворачивала с главной дороги. И то, что они увидели в деревне, врезалось в её сознание навсегда. Дома пустые, двери настежь, на воротах висели повешенные мирные жители. Солдаты — свои и чужие — валялись в грязи, частично обглоданные собаками. Воздух был пропитан дымом, гарью и сладковатым запахом разложения. У неё дрожали руки, когда она доставала из сумки перевязочный материал — не для раненых, а просто чтобы прикрыть рот и нос, чтобы не вырвало. Но самое страшное ждало впереди. Никто не предполагал, что в деревне остались противники. Они вынырнули внезапно, как тени, и открыли огонь даже по медицинской машине с красным крестом. Ясна кричала, что они медики, но это никого не остановило. В итоге живыми остались только она и Иван — наёмник из Болгарии, человек угрюмый и молчаливый, но цепкий, словно хищник. Их связали, погрузили в грузовик и отвезли в какой-то вонючий подвал. Там было сыро, пахло испражнениями и затхлой водой, стены покрывала плесень. Там уже находились двое молодых солдат и один офицер. Офицер тихо объяснил, что всех их держат для возможного обмена пленными. Трое суток они провели в этом аду. Их кормили мерзкой бурдой, похожей на тухлую кашу.Однажды в подвал вошли пьяные люди в форме полиции. Они даже не стали что-то говорить — просто начали избивать пленных. Солдат пинали ногами, офицера ударили прикладом в лицо. Ясне тоже досталось: её несколько раз швырнули головой об стену, пока она не почувствовала, как по лицу течёт кровь. Но самым мерзким было другое — руки, шарящие по её телу. Она старалась не кричать, стиснула зубы, но внутри всё дрожало от унижения. Позже, лёжа на полу рядом с Иваном, она услышала его хриплый голос: — Считай, что тебе повезло. В полиции Мирограда ещё держится хоть какая-то дисциплина. Попадись мы военным или, хуже того, ополченцам — тебя давно бы пустили по кругу или продали в бордель к Эмиру. Это местный авторитет. А оттуда живой никто не выходит. Когда обмен сорвался, пленников решили использовать иначе. Их выгнали из подвала и построили во дворе. Несчастных солдат и офицера с Иваном погнали по улице, превращая в живые приманки для снайперов. Ясну же оставили. Высокий громила в маске, пахнущий табаком и железом, схватил ее и бросил коротко: "Эту — нет". Она не понимала зачем. Ее срочно допросили на месте и унизительно проверили на синяки от приклада, после чего её отвели в другое место. Это был госпиталь. Встретила её сухощавая женщина в белом халате и очках. Осмотрев Ясну с головы до ног, та сказала: — Беру её. У нас катастрофическая нехватка людей. Женщина отвела её в подсобку, сунула комплект одежды и велела переодеться. — В форме противника ты долго не протянешь. Тут тебя разорвут на куски, — сказала она, и в её голосе не было ни капли сочувствия, только усталость. С этого момента Ясна оказалась в новом круге ада. Она работала бок о бок с местными медиками, и целый день был похож на бесконечный кошмар. Переполненные палаты, коридоры, заваленные носилками, крики раненых, которых нельзя было спасти. Люди умирали не только от пуль и осколков, но и от банальной инфекции — не хватало антибиотиков, не хватало перевязочных материалов. Она привыкла к смерти в Брезовице, но там они всегда знали: помощь придет. Из-за границы шли лекарства, приезжали врачи. Здесь же не было ничего. Только голый ужас и безысходность. Ясна мыла полы, перевязывала раны, держала за руку умирающих, пока те хрипели последние слова. Иногда ей казалось, что она сама стала частью этого кошмара, что выхода нет. Даже если чудом выживет, забыть всё увиденное она не сможет никогда. Снег за окном шёл всё сильнее. Белый покров накрывал улицы, крыши домов и искорёженные от войны улицы. Ясна смотрела на этот снег и думала, что он единственное, что ещё остаётся чистым в этом городе. И что под этим саваном скрывается слишком много боли, и никакая зима не способна её скрыть.

***

В комнате тускло горела свеча, тени дрожали по стенам, словно ожившие силуэты, и от этого тесное помещение штаба казалось ещё более мрачным. Генераторов в городе не хватало — топливо уходило на больницы, штабы и критические объекты, а остальное население сидело в темноте. Многие чиновники, вроде мэра Вуяновича, плюнули на правила: притащили себе дизельные агрегаты и жили в освещённых домах. Но Голубович никогда бы так не поступил. Не позволяли принципы, да и его нынешний собеседник точно не одобрил бы подобного эгоизма. Командующий 3-й бригадой сухопутных войск генерал Стоян Николов принадлежал к поколению, закалённому войной. В детстве он таскал хлеб партизанам в горы, позже сам воевал против немцев и болгарских коллаборационистов. После победы он не ушёл на покой: пришлось бить банды антикоммунистических подпольщиков, "лесных братьев", бывших полицаев и прочих, кто отказывался мириться с новой властью. Николов славился жёсткостью и решимостью, но вместе с тем умел отличить фанатика от заблудшего крестьянина. Именно его подразделения в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году спасли первого секретаря Компартии Доброславии, Варачека, когда часть верхушки решила сместить его Однако тремя годами позже, Николов отказался выполнять приказ разгонять протестующих в Любграде. Для любого другого офицера это закончилось бы увольнением или тюрьмой, но Варачек не забыл спасения. Он не посадил Николова, лишь отправил в глухой гарнизон, подальше от столицы. Там генерал и просидел до самой смерти Варачека в восемьдесят четвертом. Новый лидер партии вернул его в строй, назначив министром обороны. На этом посту он оставался до самого краха режима в восемьдесят девятом. Демократы выслали его в отставку, но начавшийся конфликт расставил всё на свои места: понадобились командиры, умеющие держать фронт и принимать решения, когда на кону не карьера, а сама жизнь города. Так Николов получил под своё начало 3-ю бригаду и оказался в Мирограде. После гибели предыдущего командующего обороной именно он возглавил защиту города. Голубович знал его давно. Впервые они пересеклись ещё в семьдесят седьмом на учениях, а позже не раз сталкивались по службе. Поэтому в Мирограде общий язык нашли быстро: уважение ветерана и практичность полицейского дополняли друг друга. Николов отставил чашку с чёрным кофе, из которой ещё поднимался пар, и с усталой иронией сказал: — Представляешь, приходит ко мне муртик и вручает коробку с припасами. И самое оскорбительное даже не то, что он предлагал, а то, что я взял. Генерал, кавалер орденов, продался за колбасу и кофе. Голубович усмехнулся в темноте. Муртиками или муртазоидами называли доразских повстанцев времён сороковых, которые величали себя муртазаками. Тогдашняя ненависть пережила десятилетия: слово осталось как уничижительное, наряду с "турками" и "свиньями". — Если тебя утешит, — сказал Голубович, распаковывая шоколадку, — берёшь не только ты. Эмир многих купил, и внутри города, и за пределами. Он подонок, но сейчас без его контрабанды город бы давно лег. — Согласен, — мрачно кивнул Николов. — Но эта криминальная мразь должна знать своё место. Сегодняшние выходки геракликов у штаба надо подавлять жёстко. Они уже совсем распоясались: среди белого дня, с оружием, под стены штаба! А статистика по изнасилованиям? За последний месяц перевалила за все допустимые пределы. Да, среди насильников и мои солдаты попадаются, но в основном это "ополченцы" с бандитским прошлым и настоящим. Голубович тяжело вздохнул. — Насильники — это беда. Но большинство хотя бы жертв не убивают. А Зверь… — он замолчал, словно подбирая слова. — Он не только насилует. Он издевается, ломает их, а потом убивает. Информация пока держится в узком кругу посвящённых. Но если ещё пара жертв появится — люди поймут, что это не обычные "развлечения" бандитов. Тогда страх начнёт разъедать город, как кислота. Паника всегда хуже пуль. Николов нахмурился и сочувственно взглянул на собеседника. — Снова никаких зацепок? — Никаких, — коротко ответил Голубович. — Завтра Новак будет разговаривать с этим Самиром. Может, что-то вытянет. Хоть какую-то зацепку. В комнате воцарилась тишина, и только за окном завывала метель, гулко ударяясь о ставни и гремели редкие выстрелы вдали. Генерал молчал, глядя на колеблющийся огонёк свечи, затем сказал: — Сорок пять лет мы готовились к войне, а когда она пришла — оказались не готовы. Демократы вычистили армию, полицию, госбезопасность, набрали мусор, который думает только о своём кармане. Преступники выходят из тюрем святыми овечками. Голубович криво усмехнулся. — Это не только беда нынешних демократов. В сорок пятом тоже самое было. Считалось, что немцы сажали в тюрьмы только политических, а уголовники — мол, жертвы оккупации. Их выпускали пачками. У нас в деревне такие кадры стали полицейскими и начальниками, что можно было уголовный кодекс по их биографиям изучать. Русские тоже через это прошли. В семнадцатом тюрьмы открыли — и вся шваль полезла на улицы. Итог — волна крови. Николов расхохотался — громко, с надрывом, так что тени на стенах заходили в пляс. — Значит, мы исторически чемпионы мира по наступанию на одни и те же грабли! Голубович тоже улыбнулся, но в его глазах светилось не веселье, а тревога. Он знал: впереди ночь будет длинной, а утро принесёт новые испытания.