Под маской

Три года назад. Ирак, Мосул. Саймон Райли сидел, опершись спиной о нагретые камни полуразрушенной стены дома, куда их поселили вместе с его оператором Майком. Утёр со лба пот, подтянул поползший было с головы и нижней трети лица платок, а на протянутую бутылку с такой же нагретой, как и стена, водой устало отмахнулся. — От неё только потеешь как сука, — пробормотал он и отлепил от подмышек налипшую ткань, — а пить меньше не хочется. — Поэтому местные и глушат чай, — охотно поделился Майк, а сам глотнул. — Хер бы знал, как это работает. Я бы вот от вискаря не отказался. — Вечно ты о своём вискаре. Майк был ирландцем, изредка оправдывающим все стереотипы о своём народе. Их поставили в пару сразу после учёбы Саймона, когда он пришёл в головной офис редакции и попросился в штат. Портфолио собирал тщательно и мог ответить головой и репутацией (слово в то время не пустое для британской прессы) за каждую из опубликованных в университетские годы статей, и всё же новичка так запросто в горячие точки отправлять никто бы не стал — для начала пройди проверку отношениями с местными засранцами. Тогда Саймон думал, что речь о мелкой шпане Брама или нациков с севера страны, куда их журналистские группы гоняли поснимать стычки с полицией. Но нет, первым засранцем оказался Майк. Тяжело оглядевший тогда ещё знакомого с одним только дворовым турником Саймона; фыркнувший в тёмно-рыжие фактурные усы; по-свойски сграбаставший его и подтащивший к себе на широкую грудь Майк-будущий-оператор-Саймона-Райли гаркнул достойное: — Ты какой-то хиленький мальчонка, Райли, протеинчику б пожрал, а? — изо рта у Майка пахнуло вискарём, а под сердцем брякнула фляга. Саймон, на минуточку, был нихера не хиленьким мальчонкой, просто не нужно сравнивать его с таким боровом, как Майк, и жрал он нормально, и протеинчик этот ваш… Короче, назавтра Саймон Райли стал завсегдатаем качалки в подвале соседнего дома, где тренировались ёбнутые по железкам мужики под сорокет. Держал эту красоту бывший боец без правил, сменивший клетку на офисный стул крохотного кабинета и кряхтевшие, рассыхающиеся двери давно не ремонтируемого зала — он с удовольствием тренировал всех желающих, в ряды которых и затесался Саймон. Всё это было после. В тот же миг он отпихнул Майка, скинул с себя чужие руки и, кривясь от перегара, хмуро припечатал: — Я журналист, а не солдат, мне банки на руках не нужны. На что получил ёмкое: — Н-да? Майк хохотнул, загадочно пожал плечами и посоветовал сгонять в архивы, пошукать по записям репортажей и глянуть на всё, с чем имели дело журналисты в поле. Теперь, сидя в изрешечённом пулями почти-отвоёванном силами иранской армии и коалиции Мосуле, Саймон, тяжело дыша и не делая резких движений на жаре (экономя силы и сухие места на развевающейся одежде, выданной им с Майком ещё на границе), знал: пусть журналисты и не бегали с винтовкой на перевес, и всё же водружённый на летящую ткань броник с надписью «Пресса» весил немало. Да и бегать им так и так приходилось: за солдатами или от них. Смотря с какой стороны оптического прицела окажешься. Узнал всё это Саймон не из архивов — тогда гордость взяла своё и разрешила разве что в зал записаться, чтобы через годик хвалиться вспухшими мышцами перед погрузневшим Майком и припоминать засранцу за «хиленького мальчонку». Узнал он это в эпицентре первого (для него) военного пиздеца, куда их зашвырнуло уверенной рукой начальства. Саймон тогда пересрался так, что ночью, когда тишину разрывали уже одни только редкие выстрелы не желавших сдаваться боевиков, он, стиснув зубы, с пережитого страху крепко прижался к дрыхнувшему на тонком матрасе в их временном пристанище Майку, а утром малодушно промолчал, когда его пальцы по одному разжала тёплая рука. С того репортажа минуло несколько лет. За это время Саймон набрал в массе и теперь, как считал тренер, мог бы запросто выступать в полутяжёлом весе, если бы решил войти в клетку. — Бросишь мотаться по миру с микрофоном, будет чем заняться, — на тренерское подмигивание Саймон большей частью отмахивался и говорил, что кулаками пусть машут другие. Майк хрустнул затёкшей шеей и устроился поудобнее. Дом, куда их заселили, едва ли напоминал нормальное жилище. Даже засранные мотели с почасовыми комнатами под Бирмингемом, куда ему доводилось заглядывать пару раз (по рабочим вопросам — исключительно!), располагали большими удобствами, впрочем, выбирать не приходилось. В таких местах, как это, четыре стены уже считались за роскошь. В пригороде Мосула они с Майком околачивались не первый день, упав командиру одной из коалиционных команд на хвост. В том, что касалось работы и добывания материалов, Саймона Райли знали как проклятущую пиявку — присосётся, хер сотрёшь, и выгрызет правду, какой бы неудобной та ни была. А в их деле неудобной она становилась чаще положенного: сколько раз им с Майком приходили угрозы, столько же раз их пытались забыть на руинах очередного потоптанного правительственной армией города. И всё же, вот они, целёхонькие, примостились в покорёженном доме, откуда уже несколько дней как эвакуировали местных жителей. Город почти зачистили. Армия долго пробивалась в центральные районы. Боевики, сперва уверенно решившие, будто местные придут им на помощь, заняв их сторону, после принялись использовать последних в качестве живого щита, когда поняли, что просчитались. В разогретом полуденным солнцем воздухе уже расползался сладковатый запах гниения брошенных тел. По сообщениям МИДа, все боевики уже покинули город, а те, кто остался, либо взяты под стражу, либо мертвы. Чутьё подсказывало Саймону, что всё это — нехилый свист по ушам. Из некоторых районов до сих пор доносилась стрельба, а по городу полз слушок о том, что за неплохие бабки боевиков выпускают в сторону сирийской границы. Им осталось отснять финальный репортаж. Шеф уже висел на проводе и всё утро увещевал Саймона вернуться, плюнув на последние кадры, — основного материала хватало для публикации. Мужиком шеф был неплохим — возрастом чуть старше отца, — и правда беспокоился за своих, не раскидываясь попросту ни талантами, ни жизнями, но и шкурный интерес имел. Скорое возвращение Саймона с Майком на родину, в объятья «Юнион Джека», обещало ему такую же скорую печать новёхоньких кадров прямиком с мест событий. — Иногда я думаю, у тебя этот, — Майк почесал щетинистую щёку, выученным жестом пригладил усы и вздохнул, — ОКР, что ли. Точно, обсессивный ты, Сай. Уже бы намывался дома, а не потел тут как свинья. — Это от тебя несёт, — беззлобно отозвался Саймон, прекрасно знавший за собой эту черту. Не мог бросить дело на полпути. Раз уж взялся освещать события, делай это до конца. Так учил отец, так учили лучшие преподаватели на журналистском, те, кто и правда работал в поле, а не молол языком, просиживая штаны в университетских стенах, дай бог написав пару статей за жизни, зато сколько гонору. — Поднимемся повыше, отснимем вид и домой. Клянусь. — Божись, засранец. Саймон фыркнул. Он как раз собирался прикорнуть, пережидая волну горячей духоты, обдавшей жаром лицо даже в здесь, в тени дома, как к ним примостился Дани. Мальчишка лет пятнадцати, приставленный к ним проводником и часто переводивший для не в меру любопытного Майка, искренне считавшего, будто в этой стране он ещё и самый обыкновенный турист. — Ну да, — с сомнением косился на него Саймон, когда тот тормошил беднягу Дани у очередной заковыристой вывески, — любитель поглазеть на грязных мужиков и стволы. — В отличие от тебя, малыш, я женат. А ты глазей сколько влезет, я это, не из притесняющих, — Майк привычно скалился и возвращался к утомившемуся от его напористого общества Дани. — Чего ты там говорил? Общественный что? Теперь же, подсевший к ним Дани выглядел обеспокоенным. — Порядок? — Саймон легонько подтолкнул мальчишку под локоть. Для своих лет тот выглядел тщедушным и некормленным, хрупкие запястья, казалось, переломились бы даже под взглядом, а потому он старался мальчишку особенно не трогать. Рёбра натягивали тонкую кожу — жрал Дани при этом в три горла, умудряясь объедать их с Майком. Прятал куски хлеба где-то в складках развивающихся одежд и не гнушался умыкнуть пару фруктов из оставленных без присмотра ящиков возле местных магазинов. Дани покачал головой, затем кивнул, а после снова покачал. Саймон решил суммарно зачесть это за «да». — Выкладывай. Майк с любопытством приоткрыл левый глаз. — Там, — Дани облизал пересохшие губы и зачастил на ломанном, но довольно понятном английском, — там больница. Главная в городе, её разрушили ещё когда вошли первые войска, — Саймон кивнул. Больница в пять этажей одного из центральных районов Мосула, считавшаяся главной и принимавшая в первые дни захвата города боевиками раненых местных жителей, теперь дымилась верхними этажами, зияла пробитыми стенами и пустовала. — И что с ней? — поинтересовался Майк. Дани нахмурился. — Говорят, под больницей лаборатории. Слухи ходили и раньше, — запнувшись, он забрал у Майка бутылку и щедро глотнул, — что там делают… — Дани уставился на Саймона, как делал, когда забывал или не знал слово на английском. — Армию. — Армию? — не понял Майк. — Типа солдат? В лабораториях? Дани кивнул, а обнаружив у них на лицах полную растерянность, раздражённо продолжил: — Сила. Их делают там сильными. Пытаются, — Саймон понимал, тот злится из-за того, что не может нормально донести мысль, поэтому, сжалившись и устроив пятерню у пацана на макушке, молча пригласил Майка сыграть с ним в шарады. — Погоди, значит, под местной больницей есть лаборатории, — кивок. — И там ставят эксперименты, — кивок. — Над солдатами, — на этот раз голова Дани пошла по другому маршруту. — Над обычными людьми? — Саймон дождался кивка и вздохнул. — Чтобы сделать армию? — теперь Дани выглядел растерянно, а потому пожал плечами и свёл брови у переносицы. — Я не знаю. — И это слухи, — Саймон услышал, как в голосе Майка прорезалась интонация, предназначенная для глупых мальчиков. Так он разговаривал с ним в начале их совместной работы, так говорил со своим сыном, когда тот звонил при Саймоне, так Майк общался теперь и с Дани. — Тот, кто сказал мне, не стал бы врать, — пожевав губу, Дани выпалил: — Там видели моего отца. В на мгновение повисшей тишине Саймон почти услышал шепоток сдавленного ругательства под рыжими усами Майка. Тот суровым взглядом пригвоздил его к прогретой каменной стенке, как бы говоря, прижми жопу, Райли, мы не ломанёмся рыскать по руинам местного госпиталя в поисках отца мальчишки, тот пропал ещё в дни захвата города боевиками, а это слишком много месяцев назад. В этих краях не вернувшийся домой через сутки считался мёртвым. Напрасные надежды здесь приносили только боль. И всё же Саймон не смог сдержаться — под рёбрами что-то дёрнулось в глухом желании помочь мальчишке, выписать ему билет в счастливое детство хотя бы с одним родителем. Слышать, как Дани ночами что-то лепечет в своём углу, что-то, в чём даже не знавший языка Райли отчётливо слышал «мама» и «папа», будто пацан желал им спокойной ночи, он больше не мог. А потому, намеренно отвернувшись от Майка, опустил руку с макушки Дани на худощавое плечо и пообещал за двоих: — Мы сходим к больнице и всё проверим. Если твой отец там, мы его найдём. Майк молча вытаращился. Но полный благодарности взгляд Дани сыграл против любого здравомыслия: в то время Саймон был наивен и падок на неподкупную искренность, так редко мелькавшую в глазах привыкших язвить соотечественников. — Однажды оно тебя сожрёт, — как-то пробасил Майк, — помяни моё слово. Даже копы не обещают найти пропавших или засадить виновных, потому что жизнь, малыш, она разная. Иногда — охереть какая несправедливая, — он тихо вздохнул и покачал головой, отлично зная, Саймон его не поймёт. Не прямо сейчас. — Ты не можешь обещать каждому, что раскроешь правду, найдёшь их родственников и надерёшь всем жопы. Оно так не работает. Саймон его не понял. И теперь вышагивал следом за Дани по вымощенным каменным мостовым до полуразрушенного госпиталя в сердце города. Платок крепко сидел на голове, из-под тракторной подошвы тяжёлых берцев вылетали мелкие камни, позади оглушительно дышал Майк. Они не стали дожидаться, пока солнце сбавит обороты: им предстояла последняя съёмка с высоты, а бродить по развалинам в ночи — то ещё удовольствие. Того и гляди придавит бетонной плитой, а ты и не заметишь. Решено было идти днём: до больницы — проверить, и дальше на высоту. Саймон отмахнулся от недовольного взгляда, всё равно Майк бы его не бросил. Втроём они оказались у разрушенных стен минут через сорок. Людей в городе почти не осталось: мирные жители эвакуировались по настоятельным требованиям правительства, многие попрятались, остальные лежали у дорог, сложенные ровными рядами, — вот у кого ОКР, так это у того, кто складывал их аккуратными геометрическими фигурами. Кожа на некоторых телах словно обуглилась и почернела. Саймон поёжился. — Это здесь? Дани кивнул и уже лез через забор. А следом и они с Майком. Здоровяк перевалился через покорёженные под обстрелами железные прутья и грузно припал к плечу Саймона. — Райли, ты понимаешь, что мы делаем? Это всё бесполезная затея, — шепнул он, когда они двинулись дальше, не поспевая за умчавшимся вперёд Дани. — Отца парнишки нужно искать у обочин, а не здесь. Саймон вздохнул и, крикнув Дани, чтобы дождался их, повернулся к Майку, наконец стянув с головы мешавшийся платок, — здесь лежала большая тень, продырявленная солнцем в местах, куда снаряды угодили в стены госпиталя, и дышалось чуть легче. — Слушай, я понимаю, — тихо признался он и придержал Майка за влажную футболку, прежде чем они сунулись туда, где мгновения назад исчез в обломках Дани. — Но что, если он прав? Жить с мыслью о том, что шанс был, а ты им не воспользовался, хуже, чем знать правду. — Опять ты со своей правдой, — Майк тяжело вздохнул, поскрёб подбородок и кивнул. — Ладно, купишь мне дома двойной виски, засранец. Купит, куда денется. Внутри больницы оказалось удивительно прохладно. Куски некоторых стен отвалились и перекрыли окна, отчего свет доходил не до каждого угла, позволяя зданию остывать. Дани обнаружился по шуму передвигаемой мебели и хрусту осколков от разлетевшихся окон — пацан уверенно прокладывал себе дорогу к подземной части госпиталя. — Знаешь, куда идти? — Саймон ловко перехватил его под пояс, когда Дани едва не угодил в прикрытую перевёрнутым креслом дырку в полу. — Давай-ка мы первые? Судя по насупившемуся виду и тому, как Дани шмыгнул носом, следовать указаниям он не хотел, но Майк, имевший дело с такими пацанами, сгрёб мальчишку за шиворот и оттеснил себе за спину. — Просто говори, куда идти. Забрав из рук Дани карманный фонарик, похожий на те, с которыми ходили военные, Саймон шагнул вперёд, ступил на первую ступень, удостоверился, что лестница их выдержит, и кивнул остальным. Шли медленно, цепляясь за осыпавшиеся штукатуркой стены. Пару раз пришлось менять маршрут и выбираться из заваленных коридоров. На третьем таком тупике Саймон засомневался в том, что вспомнит, как возвращаться. Впрочем, выход всё равно один — наверх. Там разберутся. — Кажется, ничего, — спустя двадцать минут блужданий Майк решил озвучить очевидное. — Малец, тут ничего нет. Обычный подвал обычной больницы. Давайте-ка выбираться, пока нас не замуровало, не нравится мне, как тут всё двигается. Прищурившись, Саймон огляделся. Насчёт «двигаться» Майк, конечно, приукрасил, однако с их появлением госпиталь будто весь закряхтел и принялся трясти штукатуркой им прямо на головы. — Майк прав, идём наверх. Забравший фонарик Дани маячил где-то в конце коридора, Саймон мог разобрать только слабый прыгающий по стенам луч. Парень пробрался в ту часть, куда им с Майком едва ли удастся протиснуться, поэтому пришлось свистнуть и прикрикнуть — всё же Дани был обычным пацаном, который искал здесь отца, Саймон не мог винить его в том, что к голосам разума в лицах пришлых бриташек пареньку прислушиваться не хотелось. В ответ на свист луч замер и сразу погас. Послышался глухой стук. — Дани? — Саймон не мог разобрать в темноте лицо Майка, а потому на ощупь нашёл его плечо и стиснул. — Надо посмотреть, вдруг с ним что случилось. — Как ты туда проберёшься? Нихера ж не видно, — пусть Майк и кряхтел ему на ухо, а всё же полез вместе с ним туда, где вниз по коридору ещё мгновение назад танцевал тонкий луч фонаря. — Дани! — ещё раз позвал Саймон. Ухо неожиданно лизнуло тёплым дыханием, и он дёрнулся. — Блять, ты предупреждай, когда подходишь. Дыхание перетекло на затылок, Майк будто его не слышал. По холке вниз закололо, Саймон крупно вздрогнул и уже собирался пихнуться, когда понял, что за ним только прохладный воздух, а кряхтения Майка давно затихли. Тишина повисла такая, будто весь звук из мира выкачало. Сердце прыгнуло до горла, когда подумалось, а вдруг он оглох. И всё же сдавленный, царапнувший голосовые связки хрип тронул внутреннее ухо. Плечи немного расслабились, но узел свернувшихся кишок остался таким же крепким и давящим: ни Майка, ни Дани слышно не было. Протянув руку вперёд, он попытался добраться до нового завала, когда пальцы угодили во что-то тёплое. Саймон отдёрнул пальцы и прохрипел: — Майк? Тишина. Рука вновь потянулась к теплу. И ничего не обнаружила. Сплошной спёртый воздух и пустота. Что за чёрт. Зябко поведя плечами, он сделал осторожный шаг вперёд. Тишина стояла неживая. Ни шороха, ни звука сбитого дыхания, ни шелеста одежды, только сердце билось набатом где-то в горле. Зачем они только попёрлись сюда? Где Майк? Куда делся Дани? За рукав дёрнули. Саймон крупно вздрогнул и тут же угодил лицом в чужую грудь. Пахнувшую совершенно точно не Майком. Что-то крепко вцепилось ему в руки, голос пропал, Саймон барахтался в стальной хватке как рыба на песке, делая только хуже, рвался из тисков, бороздил ногами, не желая сдаваться, пока его куда-то волокли. В тишине сделалось жутко. Саймон захрипел. Когда на лицо опустилась вонючая тряпка, а лёгкие облизало огнём, подумалось, что подохнуть здесь — неплохой финал. Что угодно, только бы не слышать эту едкую, глухую тишину.

*

Очнулся Саймон резко, вынырнул из темноты и оказался лицом к лицу с режущим светом. Глаза с трудом привыкали к слепящему лучу старой лампы; плафон трещал; рядом никого, только голые влажные стены, вдоль одной из которых Саймон, связанный по рукам, попробовал отползти вбок, чтобы свет так не бил по сетчатке. От её потери спасла чья-то рука, отвернувшая лампу в сторону. Он с облегчением выдохнул, но сколько бы ни пытался рассмотреть своего мнимого спасителя, избавиться от белевшего за веками пятна не вышло. Саймон захрипел и откинул голову на прохладную стену. Шаги раздались совсем рядом: его прихватили за волосы на затылке, придерживая, и приложили к пересохшим губам ребристое бутылочное горлышко. В тот момент было не до раздумий, хотят ли его отравить, — горло сушило и жгло. Саймон жадно припал к бутылке и в четыре глотка осушил её. Вновь дёрнув за волосы, рука отлепила его от горлышка. Саймон тихо застонал. — Кто вы? — на вопрос ожидаемо не ответили. — Где я? — и снова тишина. Через секунду рука исчезла с затылка, и человек вышел, оставив его наедине с роящимися мыслями о том, что здесь происходит, куда делись Майк и Дани, и что с ним будет дальше. А дальше потянулись дни, по крайней мере, Саймону так казалось. В комнате, больше напоминавшей пещеру, где его держали, на полу лежал тонкий матрас, промерзавший ночью так, что приходилось вставать и разминать кости, пока не становилось теплее; в углу стояло железное ведро; дважды в день ему приносили пожрать — мерзотную жижу, нечто странное между супом и кашей, и кусок хлеба. Саймон затыкал нос и молча заливал в себя обед как топливо. Пусть он не понимал, где находится, если появится шанс сбежать, ему понадобятся силы. Так прошло какое-то время, счёт которому он быстро потерял. Поначалу его не трогали, только кормили и выносили ведро, возвращая чистым обратно. Приходившие к нему люди вечно кутались в три слоя одежды, полностью закрывая лицо и оставляя прорезь для глаз. На поясе у тюремщиков висел старый-добрый калаш, а вылезавшие из-под навешенных тканей мыски знакомых сапог загибались вверх. Чтобы не сойти с ума, Саймон перебирал в голове сюжеты прочитанных книг; стихи, выученные вместе с матерью в юном возрасте; считал количество шагов от стенки до стенки; тренировался и каждый раз, когда к нему заходили, думал над тем, как сбежать. Пару раз он пробовал вырваться — один из таких случаев оставил его с разбитым носом и рассечённой щекой. Тюремщик полоснул лезвием до самого глаза — Саймон едва успел отскочить. Порезы заживали плохо. На третью попытку побега Саймона избили так, что он отключился с почти осязаемым чувством облегчения, а, проснувшись, обнаружил, что раны небрежно обработали. У губы появился новый след — кожа в том месте лопнула и жгла. Через какое-то время, когда он устал спрашивать, где он и для чего его держат, к нему впервые вошли не для того, чтобы принести еду. Он напряжённо дёрнулся, когда вместо привычной проходки до места, куда всегда опускали поднос с мерзотной похлёбкой, двинулись прямиком к нему. Дёрнулся и попытался вырваться, но дуло, почесавшее под рёбрами, быстро успокоило. Его отволокли в другую комнату, где усадили на стул, связали и оставили. А после… То время, даже годы спустя, он помнил покадрово. Его не били, по меньшей мере, не тогда, не сразу. Сначала остудили: он просидел на стуле связанным хрен знает сколько, тело ныло, высаженное однажды в юности на футболе плечо раздалось болью, перетёкшей в шею, оттуда — в голову. Когда мигренозные волны разбили затылок, Саймона затошнило. Когда он заблевал себе штаны, врубили яркий свет и музыку, не отключая их, пока его не вытошнило второй раз. Дальше — темнота. Больше он ничего не помнил с тех дней (или недель), а если пытался — приходила она, та же боль, от которой выворачивало кишки и приходилось брать отгулы, лежать в ледяном поту под двумя одеялами и пледом в надежде, что на этот раз отпустит быстрее. Поэтому Саймон не знал происхождение некоторых шрамов. Уже много позже, изучая своё тело в зеркале, узнавая, какой он теперь, Саймон — выживший и превозмогший — не знал, как ужиться с тем, что оставило столько следов на его теле, но спряталось глубоко внутри, не разрешая себя вспомнить. Будто мысль, зудевшая надоедливой мухой, которая крутится где-то на краю сознания, и чтобы её вспомнить, придётся вернуться назад и заново преодолеть пройденный путь, — на такое сил у него попросту не было. Впервые увидев Майка, он не сразу его узнал. Из-за потерянного ощущения времени Саймон не представлял, сколько прошло с тех пор, как его схватили, но судя по исхудавшему лицу здоровяка, довольно много. Сам он не смотрелся в зеркало, а потому представить не мог, что там теперь на месте его лица. Чувствовал отросшую бороду и неаккуратные усы, волосы не мешались — грязные пряди было удобно зачёсывать назад. Майк выглядел плохо: похудевший, он больше не напоминал того пышущего жизнью ирландца, взявшего Саймона при знакомстве в крепкий захват. Одежда на нём болталась, лицо осунулось и побледнело. Майк, вероятно, был не таким идиотом, как Саймон, а потому не носил на себе заметных следов избиения. — Майк, — вырвалось тихое. Саймона, готового несолидно разрыдаться от облегчения, пихнули в спину и куда-то потащили вместе с Майком. Тот едва заметно мигнул ему глазами и тепло улыбнулся в усы — крошечный жест из прошлой жизни едва его не сломал. Удержав позорный всхлип за грудиной, он послушно дал втолкнуть себя в новую камеру. На этот раз — прозрачную, в аккурат напротив такой же, куда поместили Майка. Было в этих камерах нечто более жуткое, чем всё, что Саймон наблюдал в своей влажной, выстуженной пещероподобной комнате. Эта — больше напоминала палату. Прозрачные стены, белая койка, куда и Саймон, и Майк — в собственной камере — опустились почти синхронно. Взглянули друг на друга через двойной слой защитного стекла и кивнули. Ничему конкретно, это не было их условным знаком, скорее способом поддержать. Когда к двери подошли, Саймон поднялся. — Сидите, мистер Райли, — вошедший был высокого роста, крепкий мужчина с лощёным, бритым лицом и в белом халате. Он подхватил переданный ему стул, установил его напротив постели и сел, глядя на то, как Саймон изучает сначала его, а после систему дверных замков. По всему выходило, что та была электронной. У мужика на груди болтался ланъярд с пропуском. Длинные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями, не чета тем огрызкам, которые носил теперь Саймон, прогулялись по пропуску, крутанули его пару раз и прихлопывающим жестом прижали к груди. — Даже не думайте. Вы, насколько мне известно, уже предпринимали попытки сбежать. Должны понимать, чем всё закончится. Саймон скривился и глянул в ту сторону, где находилась клетка Майка. С ним тоже разговаривали. Подняв ногу на кровать и уперев край берца в матрас, он передёрнул плечами. — Всяко лучше, чем торчать здесь, — голос дал петуха. Он столько молчал, что почти забыл, как звучит. — Напрасно, — мурлыкнул мужик. — Вы с вашим другом удостоены чести стать участниками нашего эксперимента, — Саймона передёрнуло. Мужик отлично говорил по-английски, сомнений в том, что он был не местный, не оставалось. — Эксперимента? Лёгкий кивок привёл в чувства, и Саймон спустил ногу с постели, на этот раз подавшись корпусом вперёд. — Выкладывай, какого хера тут происходит. Какие ещё эксперименты? — не к месту вспомнился... — И где Дани? — Дани? — мужчина нахмурился, задумавшись, побарабанил пальцами по лежавшей на коленях планшетке и наконец понимающе промычал: — Ах, Дани. Иранский мальчик из больницы? Мёртв. Думаю, его уже нашли волонтёры, занимающиеся реконструкцией госпиталя. Саймон молча уставился на мужика, после чего перевёл взгляд в сторону. Вот она, напрасная надежда, которой лучше не обзаводиться в этих краях. Ему хотелось верить, что парнишка ускользнул. Грудь болезненно стиснуло. — Забудьте о мальчике, мистер Райли. Лучше подумайте о себе, — думать о Дани и правда не нашлось времени, пришлось наспех запихивать поднявшую голову тоску поглубже, отложенное горевание, как всегда, оказалось охуительной затеей, которой Саймон с больной радостью не преминул воспользоваться. Дани отправился в ту же часть его сознания, где томилась тоска по родителям. Некогда, некогда было страдать — всё потом. — Вы участвуете в проекте «Химера». Вам крупно повезло. — С чего это мне выпала такая честь? — огрызнулся Саймон. — Вы с другом показали неплохие результаты первичных тестов. Вы сильны физически и, похоже, довольно устойчивы ментально. Ни тело, ни психика не сломались во время постановочного плена. — Постановочного? — взревев, Саймон не выдержал и всё же вскочил на ноги, намереваясь броситься на мужика, когда тот внезапно легко поднялся сам и удивительно крепко, отбросив планшетку на постель, схватил его за грудки и вжал в стену. Он был на полголовы выше Саймона и явно не страдал от недоедания и потери мышечной массы, а потому стиснул ему горло почти играючи. Пока Саймон барахтался в крепкой хватке, его новый, чистенький тюремщик вдавливал пальцы ему в шею: картинка подёрнулась лёгкой дымкой и поплыла. Поплыл весь Саймон, лишаясь кислорода. Когда пальцы разжались, он стёк по стене на пол, хватая ртом воздух и судорожно откашливая слюни. — Успокоились? Готовы слушать дальше. Саймон кивнул, закрывая горло. — Отлично. Сейчас мои помощники проведут ряд базовых проверок, надо убедиться в том, что ваш организм выдержит испытание. Если всё получится, мистер Райли, вас ждёт невероятное приключение. Вы больше никогда не почувствуете себя одиноко, — от широкой улыбки на чужих губах по телу потёк липкий ужас. — Ч-что это значит? — прозвучало жалко, но так уж он себя чувствовал. Прикрыв глаза, Саймон привалился к стене и позволил подхватить себя под руки вошедшим в комнату помощникам — двум крепким парням, на вид напоминавшим шкаф и шведскую стенку. Их тут, что, берут строго по размерной сетке? — Увидите. Ему дружелюбно помахали. Саймон едва не сблевал. Голова наливалась свинцом. Следующие несколько суток к его телу прикоснулись столько раз, сколько он не давался в руки бывшим любовникам в лучшие дни отношений. Им с Майком замеряли температуру, делали кардиограммы, после чего выкачали несколько пробирок крови. — Вы в жопе ещё не смотрели, — огрызнулся Саймон, когда их наконец-то загнали в душ, заставив намываться под пристальными взглядами нескольких охранников. Если он выберется отсюда, то заполучить какой-то изъёбистый кинк на подглядывание после этого будет не самым херовым исходом. И всё же про жопу — это он зря. Мог поклясться, его за жизнь так не щупали под хвостиком: девица в таком же халате, что и шкафоподобный ублюдок из его теперешней камеры, аккуратным пальчиком указала охране загнуть его, выставив задницу Саймона Райли на показ, а затем им же пролезла в святая святых, куда допускались пальцы, члены и языки исключительно по большой симпатии. Которой, разумеется, между ними не возникло. С громким щелчком перчатка слетела с руки девицы, а Саймона наградили позорным шлепком по заднице и больно вывороченными руками, стоило ему вскинуться. Догадаться, что вся эта демонстративная чистка пёрышек — процедуры, больше напоминавшие стрижку собак, — была предварительными ласками перед полным пиздецом, особого труда не составило. Их с Майком, чистых, гладко выбритых, ну просто девственных невест, как полагается, во всём белом, вернули в камеры и снова заперли, прежде чем торжественно подкатить гремящую тележку с двумя прозрачными колбами на ней. Прозрачными, а потому давшими отличный обзор на то, что плескалось, билось и волновалось внутри. Саймон заворожённо смотрел за тем, как во взятой с подноса колбе трепыхается нечто живое. — Что это? — вышел глухой шёпот, впрочем, мужик-в-халате его расслышал, либо попросту понимал, какими вопросами мог задаваться Саймон в такую минуту. — Это — то, что улучшит вашу жизнь, мистер Райли, а нам, учёным, позволит погрузиться в мир этих удивительных существ, — он говорил не столько с Саймоном, сколько с пробиркой у себя на ладони, любовно разглядывая волнующуюся чёрную жижу, которой, кажется, разговор был не по душе. Пробирка закачалась, и мужик едва успел сомкнуть руку, прежде чем та грохнулась об пол. — Видите? У каждого субъекта есть характер. Вам достанется… своеобразный экземпляр. Довольно враждебный, но и вы, мистер Райли, не отличаетесь дружелюбием. Возможно, минус на минус сможет дать плюс, как считаете? От очередной растянувшей его губы улыбки Саймону сделалось не по себе. — Что значит «достанется»? Вы хотите запихнуть в меня эту хрень? — в ужасе понял он, когда поднял глаза на комнату Майка и увидел, как к нему подходит та пронырливая девчонка, что шарилась у него в жопе каких-то пару часов назад. — Она для этого засовывала мне пальцы в задницу? Я вам так просто не дамся, — нервно усмехнувшись, Саймон влупил кулаком по стеклянной стене и только теперь заметил небольшое отверстие, крошечную дырочку, закрытую прямо сейчас, но размерами идеально совпадавшую с ободком пробирки в руке психанутого шкафа. Шкаф как раз откупорил её и пропихнул в отверстие. Саймон отшатнулся. По скользкой пробирочной стенке в его комнату втекло оно. Он понятия не имел, что это, как называется и зачем долбанутому вливать в его камеру эту хрень, но ничего хорошего не ожидалось. Жидкость осторожно вползла внутрь. И подтекла на то же расстояние, на которое отшагнул Саймон. Они словно играли в поддавки, пока его спина не натолкнулась на прохладную стену камеры. — Выпустите меня отсюда! — оторвав взгляд от чёрной подрагивающей лужи на полу, Саймон рванул было к двери, из последних сил зовя на помощь, когда его босоногой пятки коснулось нечто. Вскрикнув, он попытался скинуть с себя субстанцию, но лишь повалился на пол. Жидкость тем временем быстрым, яростным движением метнулась вверх по его ногам, перетекла на грудь, а когда Саймон дополз до двери, судорожно разбивая кулаки о стекло, рот и нос вдруг перекрыло — будто рукой в перчатке, крепко, хватко и больно, оставляя следы на местах, где никак не заживали раны, где теперь кожа лопнула повторно. Он завалился на бок, захрипел, пытаясь оторвать от лица тугую перчатку. Прохладная и гладкая на ощупь, та, словно живая, почувствовав яростное сопротивление, в ответ надавила сильнее. Тело нехотя уступило. Сознание заволокло. Последнее, что увидел Саймон, — пустой взгляд Майка. Тот лежал прямо напротив, в своей камере, как и он, больно прижавшись щекой к стеклянной стенке. Он скрючил пальцы и вывалил язык, как от удушья, капилляры покраснели и лопнули от натуги. Майк задохнулся. Изо рта у него вытекала чёрная жидкость. Мятущееся существо покидало тело неподходящего носителя.

*

Слепящее полуденное солнце облизало не видевшую его неделями кожу; горячий воздух обжёг слизистую носа. Саймон очнулся резко, сделал вдох и закашлялся — горло постигла участь слизистой. Похоже, валялся он где-то на задворках Мосула. В месте, последним сдавшемся иранской армии и войскам коалиции. Отсюда они выдвинулись до Мосула, чтобы снять репортаж. Всё тело надсадно ныло, натруженные мышцы свело судорогой. Он ничего не понимал и мало что мог вспомнить. При взгляде на небо стало понятно, на дворе самое пекло, местная, мать её, сиеста — сиди дома, иначе подохнешь. На нём обнаружился белый костюм — похожие на больничные штаны с рубахой — и старые, купленные на барахолке в Браме, вечно таскаемые как талисман на выездах берцы с лопнувшей в нескольких местах кожей. Шершавые подушечки пальцев прогулялись по лицу. Он теперь весь напоминал собственные берцы. В голове установилась странная тишина, какая бывает, когда в комнате находятся двое, а поговорить не о чем. Отсутствием мыслей Саймон никогда не страдал. Впрочем, размышлять об этом сейчас ни времени, ни сил всё равно не было. За шторками век вспыхнуло последнее, что он запомнил. Майк. Саймон подскочил на ноги, покачнулся от резкого подъёма и, шатаясь, побрёл. Вперёд, куда угодно, до ближайших построек. Только бы уйти подальше от выжженной под веками картинки. От его личного пост мортем.