Искренность

Когда Хаби пришел в раздевалку, та волновалась, как бушующее море. Перекрывая всеобщий недовольный гул и обращаясь сразу ко всем, он заговорил: — Так, послушайте меня! Прежде всего, давайте зафиксируем главный положительный момент — мы выиграли этот матч, несмотря на все совершенные ошибки, и когда… — Ты уверен, друг мой, — услышал он за своей спиной голос Реала, непроницаемо вежливый и обманчиво умиротворенный, — что случившееся можно называть именно так? Хаби посторонился, пропуская его. Реал прошел в раздевалку, обдав его запахом одеколона, поскрипывая начищенными ботинками и звеня цепочкой часов. Все разом притихли. Не нужно было гадать долго, чтобы понять, что собирается гроза. — Ошибка — результат нелепой случайности, рокового стечения обстоятельств или недостаточной компетенции, — сказал Реал, обводя собравшихся взглядом из-под полуприкрытых век. Глаза его остановились на Хейсене, и тот неуловимо сжался, поднял ладони на уровень груди, будто пытаясь закрыться. — Сложно назвать ошибкой то, что было совершено намеренно и с полным осознанием возможных последствий. Ты так не считаешь? Он обращался уже не к Хаби, а к бедняге Дину, и тот ответил сбивчиво и суматошно, пока с лица его медленно отливала краска: — Да вы… вы и сами все видели, сеньор Падрос. Нас там было двое! Я даже не думал, что меня за это удалят! По лицу Реала нельзя было сказать, что он сколько-либо заинтересован его словами; неторопливым, скользящим шагом он приблизился к Дину, положил руку ему на плечо, и Дин, гигантский, двухметровый, разом умолк, опустился на скамейку, будто склонившийся под непреодолимой тяжестью. — Мануэль, — Хаби решил вмешаться, потому что никто другой не смог бы сделать это, — он прав, этот эпизод… Реал жестом остановил его. — Я не обвиняю ни в чем никого из присутствующих. Но то, что мы видели сегодня со стороны судей — не ошибка, как ты выразился, друг мой. Это спланированная, хладнокровная акция, коих будет еще очень много и в этом сезоне, и в последующих. Ты все делал правильно, Дин, — добавил он, глядя Хейсену в глаза и отечески улыбаясь ему; тот шумно выдохнул, как если бы с шеи его сняли висельную петлю, — и мы будем добиваться отмены несправедливого решения, но и тебе стоит стать более сдержанным. Осторожным. Ты и сам видишь — стоит тебе чуть оступиться, и тебя не пощадят. Ты понимаешь это? — Ко… конечно, — ответил Дин, чуть запнувшись. В воздухе как будто перестали проскакивать искры; Реал отступил, возвращаясь к Хаби и становясь с ним бок о бок. — Вы все проявили себя лучшим образом, — произнес он, величаво вскидывая голову. — Нелегко было добыть победу, играя вдесятером против двенадцати. Но главные испытания еще впереди. Я жду от вас не только силы духа, но и осмотрительности, — он повернул голову, глядя на Хаби, и под его взглядом тот смог только виновато кивнуть, — от вас всех. Он вышел, хлопнув дверью, и раздевалка понемногу ожила. Хейсен даже робко улыбался, но лицо его все еще было белым, как простыня. — Полностью согласен со словами нашего патрона, — сказал Хаби, стараясь как можно быстрее вернуть обстановку в обыденное рабочее русло. — С каждым из вас нам будет что обсудить. *** Вечером того же дня Хаби нашел его в баре отеля. Реал сидел в одиночестве, склонив голову и подперев ее рукой, будто в приступе тяжелого похмелья; на столе перед ним стоял бокал с вином и лежали часы, сверкающие открытой крышкой и хромированным стеклом циферблата. — Мануэль, — сказал Хаби, подходя ближе, — выезжаем через полчаса. — Я знаю, — ровно отозвался Реал, взглядом указывая на часы, — значит, у меня достаточно времени, чтобы прикончить это превосходное местное шардоне. Нет-нет, не уходи. Посиди со мной. Отказывать ему было бы по крайней мере странно, и Хаби опустился на стул по соседству. Выпить ему не предложили; коротко обернувшись к стойке, он увидел, что бармен куда-то исчез — должно быть, ушел на кухню или перекурить. Они с Реалом были в зале одни. — Ты хорошо справляешься, — произнес Реал с непонятным оттенком грусти; на лице его бродило выражение шалое и тоскливое, как если бы он перебрал, и Хаби задался вопросом, не сидит ли он здесь, за этим столом, с тех самых пор, как они вернулись с игры. — Но сезон будет нелегким. У нас много врагов, друг мой. И все они только и думают о том, как бы вонзить мне нож в спину. Это неизбежно, если идешь впереди всех — на полшага, на шаг, на несколько… — Получается, что у нас один выход, — ответил Хаби, желая подбодрить его, — оторваться от них так далеко, чтобы они не могли достать. Отвлекаясь от своих размышлений, Реал посмотрел на него с теплотой — почти как тогда, когда они тринадцать лет назад праздновали чемпионство на площади Сибелес и обнимались, как добрые приятели, и пили шампанское из одной бутылки, прикладываясь к горлышку по очереди. Реал в тот вечер походил больше всего на обычного человека, фаната из сливочно-белой толпы, что заполонила Гран Виа и проспект Алькала: отбросив в сторону свое велеречивое многословие и чопорные манеры, он искрился счастьем, охотно делясь им с каждым, кто пришел отпраздновать победу вместе с ним; Хаби впервые за долгое время вспомнил этот момент так полно и ярко, и у него болезненно стянуло в горле. — Я рад, что ты не отказался от моего приглашения и приехал, чтобы помочь, — проговорил Реал, накрывая его ладонь своей; Хаби не замечал раньше, до чего у него нежные руки — почти как у женщины. — Это дорогого стоит. — Я сделаю все возможное, — отозвался Хаби, несколько растерянный: секунда за секундой он ждал, что Реал уберет руку, но тот не выпускал его, даже наоборот, сжал его пальцы сильнее и доверительнее. — Ты как будто напряжен, — сказал он с сожалением. — Понимаю, это нелегко. Любому, кто тренирует мою команду, приходится сталкиваться с невероятным давлением. Но ты справишься. Я тебе помогу. Он не прекращал улыбаться, но только слепой не увидел бы, как каменеет эта улыбка; слишком поздно Хаби понял, что с трудом может пошевелиться, как в смутном угрожающем сне, который до поры до времени слишком похож на реальность. — Ты боишься? — спросил Реал с удивлением будто бы неподдельным. — Не стоит. Это ни к чему. Тебе нечего бояться, пока я рядом — ведь я всегда буду на твоей стороне. Хаби успел только быстро вдохнуть, когда Реал приподнялся со стула и поцеловал его — ненавязчиво, аккуратно, почти просяще; в голове от этого поцелуя опустело, и тело разом превратилось в бесполезную груду онемевших, расслабленных мышц. Несколько секунд Хаби сидел неподвижно, просто позволяя Реалу делать то, что он хочет, но Реал быстро уловил его отрешенность и отстранился, недоверчиво поджал красиво очерченные губы: — Что такое? Что-то не так? «Все, нахрен, не так», — чуть не брякнул Хаби, но каким-то чудом успел взять себя в руки. Подбирать слова было нелегко, в мозгу все еще бродила невнятная полублаженная эйфория, но кое-как Хаби смог составить фразу, которая, по его мнению, не должна была обидеть никого: — Ты… ты знаешь, я очень привязался к тебе за те годы, которые провел в Мадриде. Я сказал бы, что полюбил тебя, и это не было бы враньем или преувеличением. Просто… не в этом смысле. — Не в этом? — Реал неверяще прищурился, прижал к его лбу прохладные пальцы; Хаби прикрыл глаза, понимая, что всю его душу просвечивают, будто рентгеном, и он ничего не может с этим сделать, распятый и раскрытый перед вездесущим взглядом своего собеседника. — Да… как будто бы действительно не в этом смысле. Занятно. Мне стоит извиниться? За нарушение личных границ или как там вы это называете. — Нет, — все еще ошеломленный, Хаби покачал головой, и вдруг у него вылетело само по себе то, что он давно старался в себе уничтожить и подавить, хоть оно и возвращалось раз за разом — в тревожных мыслях, непрошенных воспоминаниях и хватких кошмарных снах. — Ты мог бы меня заставить. Реал, успевший вернуться на свой стул и глотнуть вина, вскинул брови. — Да, мог бы, — ответил он небрежно, пропуская меж пальцев ножку бокала. — Подавить твою волю, сделать мои желания твоими. Но к чему мне это? Я не получаю удовольствия от человеческих страданий. За этим тебе стоило бы идти к Каэтане — это она доводит до смерти своих людей и их детей… всех, кто имел неосторожность полюбить ее слишком сильно. К счастью, он все же выпустил ладонь Хаби, и тот неловко обхватил себя за локти, будто его выставили раздетым на мороз, не оставив ничего, чтобы прикрыться. Реал продолжал, глядя на него пристально и с любопытством: — Я предпочитаю, чтобы люди сами хотели меня. Чтобы просили меня исполнить их желания — и я исполнял, если они в достаточной мере заслужили это. Мне нравится видеть, что они счастливы благодаря мне. Жаль, не все они умеют правильно распорядиться тем, что я им дарю. Хаби хватило самообладания не упоминать Серхио. Реал как будто не угадал, о чем он думает. Он допил вино, подхватил со стола часы и закрыл их, прежде чем убрать в карман; от резкого, звучного щелчка металла о металл Хаби словно очнулся, стряхнул одолевшее его оцепенение и почувствовал, что снова может в полной мере управлять собой. — Мне не нужно принуждать тебя ни к чему, друг мой, — сказал Реал, возвращая на лицо свою обычную невозмутимую улыбку. — Я подожду, пока ты сам придешь ко мне.