Искренность

В бытность игроком Хаби не единожды получал от журналистов вопросы, согласился бы он — хоть за деньги, хоть по велению сердца, — перейти в «Барселону». Всякий раз отвечая «нет», он говорил честно, и дело было не столько в принципах и верности клубу, сколько в том, что патрон «Барсы», высокая женщина с идеально прямой спиной и ледяным взглядом, всегда пугала его до чертиков. Однажды на его глазах она едва не прикончила Моуринью — нагнала того в коридоре после потасовки на Суперкубке, растолкав в стороны тех, кто попался ей на пути (сам Хаби, получив от нее удар в плечо, отлетел к стене, словно пушинка), и с криком «Ты свинья, как был ей всегда, так и остаешься!» схватила его за горло. Подоспевший Реал с трудом смог оттащить ее; что стало причиной ее ярости, учитывая, что тот матч ее команда выиграла, Хаби так и не понял, но твердо усвоил про себя, что от этой дамы нужно держаться подальше, особенно если выступаешь на стороне ее соперников. Теперь, почти пятнадцать лет спустя, он был рад тому, что его первое «класико» в качестве тренера предстоит играть на Бернабеу — здесь он чувствовал себя увереннее и, по крайней мере, лучше представлял, куда можно сбежать. Перед игрой, впрочем, он встретился лицом к лицу только с Реалом — тот явился точно вовремя, одетый в отутюженный костюм с идеально завязанным галстуком, бегло пожал игрокам руки, а Хаби, помимо этого, сказал: — Удачи. Без толики везения не обошлось, как и без навязчивого дежа вю, преследовавшего Хаби с первой и до последней минуты, будто он смотрел на перемотке старую кассету с кино, каждый кадр которого был знаком ему до мелочей. Раньше в этом фильме он был одним из главных героев, а теперь занимал место в режиссерском кресле — правда, как выяснилось в концовке, от него требовалось поработать и кем-то вроде вышибалы. Нельзя было обойтись без того, чтобы игроки начали выяснять отношения; должно быть, если б у Хаби на левом плече сидел какой-нибудь зловредный дух, то он шептал бы ему в ухо голосом Моуринью: «Давай, подойди к кому-нибудь и врежь ему тоже как следует». Ангел с правого плеча говорил голосом Гвардиолы и убеждал сохранять спокойствие, и Хаби послушал его без колебаний, сделав все от него зависящее, чтобы случайная стычка не переросла в драку; впрочем, разнять игроков оказалось на порядок проще, чем, спустившись в подтрибунку, оказаться между мечущими друг в друга молнии патронами их клубов. — Возьми своего щенка на поводок, Каэтана! — выговаривал Реал, морщась от отвращения. — На собак, которые слишком много лают, надевают намордник! — А бешеных псов пристреливают! — не осталась в долгу его соперница. — Не боишься, что они и тебя обглодают до косточек? С тобой давно уже не ходит охрана! Реал открыл было рот, чтобы ответить ей, и в этот момент Хаби подошел к нему, мягко взял за плечо, настойчиво потянул в сторону раздевалки. — Мануэль, хватит на сегодня. Мы выиграли, скандалы ни к чему… Реал осекся и посмотрел на него ошеломленно, будто вовсе не ждал его появления. На лице Барселоны появилась усмешка, похожая на оскал. — Послушай своего красавчика, Ману. Хорошо проводите время вместе? Натерпится же он от тебя. — По крайней мере, — произнес Реал уже без злости, только изобразив презрительную гримасу, — у него есть хоть какие-то шансы остаться в живых. Непонятно было, к чему он это сказал, но в лице Барселоны от его слов что-то переменилось. Теперь она выглядела не воинственной, а раздавленной; вдобавок, на нее напал хриплый кашель, и она поспешила уйти, на ходу вытаскивая из кармана баллончик, похожий на те, которые обычно носят астматики. Выбежавший откуда-то Педри бросился к ней, как к матери, и она обняла его, но рассеянно и будто бы принужденно; взгляд ее был направлен мимо всех, кто стоял с ней рядом, и Хаби показалось на миг, что в глазах ее что-то оттаяло, исчез слой льда, доселе скрывающий непонятную глубокую горечь. — Ты прав, — сказал Реал, смиренно вздохнув, — ей на сегодня достаточно. Пойдем же, нам есть, что отпраздновать. *** От его приглашения отказаться было невозможно. Сколь ни хотел бы Хаби приехать домой, лечь в постель, вытянуть гудящие ноги и проспать по меньшей мере десять часов, тем же вечером он оказался вместе с Реалом в ресторане, выходящем гигантскими панорамными окнами на залитую огнями Гран Виа. Им отвели отдельный кабинет, на двери которого красовалась табличка «Зарезервировано для г. Падроса», и Хаби, о чем-то догадываясь, спросил: — Ты знаешь владельца? — Я и есть владелец, — ответил Реал и добавил со смехом, заметив удивление своего спутника, — всем нам нужно какое-то хобби, верно? Я открыл это место семьдесят лет назад. Доводилось принимать здесь очень важных гостей, если ты, конечно, понимаешь, о чем я. Словно на случай, если Хаби окажется недостаточно догадлив, на стене висел портрет Франко — генерал обозревал гостей внимательным, цепким взглядом, и Хаби, никогда не считавший себя чрезмерно впечатлительным, поспешил отвернуться. В голове его против воли поселились какие-то странные мысли о слежке и тайной прослушке — что-то из антиутопической книги, которую он читал слишком давно, чтобы помнить детали сюжета, — но Реал продолжал улыбаться беззаботно и умиротворенно, пока перед ними ставили бокалы, покрытое испариной ведро с шампанским и огромное блюдо с закусками: — Мы с генералом были вовсе не так дружны, как любят судачить. У нас случались и разногласия… но я никогда не отрицал того, что сделал он для этой страны. Кто знает, где были бы мы все без него? И были бы мы вообще? Достав из кармана портсигар, он закурил. Официант налил им шампанского и испарился, и тогда Реал взял бокал и провозгласил тост: — За то, чтобы наша сегодняшняя победа была лишь первой в череде прочих, не менее славных. Хаби сделал быстрый глоток, слабо надеясь, что это его расслабит. После матча он ощущал собственное тело как неповоротливый камень, и любое его движение казалось ему дерганым и фальшивым, будто у шарнирной куклы. От Реала, конечно же, не стала секретом его нервозность: — Тебя что-то снова тревожит, друг мой. Что на этот раз? Не ответить было так же невозможно, как и отказать ему в целом, и Хаби произнес первое, что пришло в голову: — Команда. Журналисты нас сожрут. Мы выиграли принципиальный матч, а говорить будут только о… никому не нужных публичных выходках. — А, — Реал разочарованно прикрыл глаза, — ты про Вини. Скажу тебе прямо, друг мой: это в чем-то и моя вина. Когда он появился, то казался таким воодушевленным, таким… очаровательным. Я проявил к нему слабость. Стал позволять ему слишком многое. А теперь все мы за это расплачиваемся. Во что он превратился! Ты слышал, что Каэ сказала про него? Хаби не сразу осознал, что «Каэ» — так Реал называет Барселону; мысли его вернулись к сцене, невольным свидетелем которой ему пришлось стать после матча, и он негромко заметил: — Не знал, что у нее астма. — У нее полтора миллиарда долгов, — произнес Реал с сочувствием, которое будто не было нарочитым, — и чувствует она себя соответствующе. Ей всегда было это свойственно — доверять людям, которые морочили ей голову и наживались на ее имени. И ничуть не ценить тех, кто искренне переживал за ее судьбу. Ты же помнишь историю про этого… черт, я снова забыл его фамилию. В общем, один из ее людей так ее любил, что от этого умер. Она только смеялась над ним. Обращалась с ним, как с игрушкой. Я даже пожалел беднягу в какой-то момент. Предложил перейти ко мне. Но он не ответил на мое письмо. Я, будем честны, другого и не ожидал. Говоря о Барселоне, он оживился: щеки его зарумянились, в глазах появился блеск слишком яркий, чтобы его можно было списать на полбокала шампанского, которые он успел выпить. Хаби слушал его, забыв даже о том, что голоден, и лоснящаяся от жира свинина, толстые королевские креветки, куски хлеба с шапкой из ароматного масла и помидоров бесполезно подсыхали на его тарелке. — Никогда не понимал, за что она меня так ненавидит, — произнес вдруг Реал, устраиваясь на своем диване полулежа и протягивая руку к блюду, чтобы зацепить бутерброд с рыбой. — Просто принял это, как данность. Возможно, ей так проще жить. Ей всегда нужен был какой-то враг, с которым можно самоотверженно бороться, лезть на баррикады, размахивать красными знаменами… кто-то удачно внушил ей, что это — единственно правильный способ существования. Я никогда не понимал этого. — Я думал, — осторожно сказал Хаби, — вы сражались друг с другом на войне. — Я? — Реал изумленно вскинул брови. — Помилуй, друг мой. Я не солдат и никогда им не был. Меня создавали для другого. Мои основатели, фамилию одного из которых я ношу до сих пор, желали лишь одного — мира, покоя, единения. Я старался следовать этой миссии, как только мог. Ну что же, друг мой, — он протянул Хаби опустевший бокал, и тот налил ему еще шампанского, — тебе прекрасно известно, что бывает с благими намерениями. *** С планами на долгое, ленивое утро выходного дня Хаби пришлось распрощаться: едва проснувшись и взяв с прикроватного столика телефон, он увидел в списке входящих непрочитанное сообщение. «Доброе утро, друг мой! Жду тебя к 13:00. Ипподром на арене Вентас». — Зачем ты ему сегодня? — Нагора не могла быть довольна его внезапным отъездом. — Он не знает, что у вас свободный день? — Он столетнее нечеловеческое существо, — ответил Хаби, разыскивая в шкафу ветровку, — у него свои понятия о приличиях. — Так попробуй объяснить ему, — буркнула она возмущенно, — иначе в один прекрасный день он начнет водить тебя всюду за собой на веревочке. Хаби пообещал ей, что вернется так быстро, как сможет, но это никак не улучшило ее испортившееся настроение; к машине он спустился торопливо, будто от кого-то спасался, и только тогда набрал ответ: «Еду. Что-то произошло?». Сообщение осталось доставленным, но не открытым — что бы ни делал Реал в этот момент, это занимало его достаточно, чтобы он не отвлекался на телефон. — Ну, хорошо, — пробормотал Хаби, заводя мотор, — надеюсь, это не какая-то утонченная шутка… Ничего, однако, не говорило о том, что Реал решил пошутить. Днем в будний день арена была безлюдна, только прогуливались вокруг редкие туристы, делавшие селфи на фоне кирпичных стен, а на входе на ипподром висела табличка «Вход ограничен. Частная экскурсия». Хаби пропустили сразу же, не успел он подойти к дверям, и отвели внутрь, к огородке усыпанной песком овальной площадки. Реал уже ждал его — одетый чрезвычайно просто, в брюки и легкую рубашку без намека на галстук или жилет, разгоряченный, как после долгой пробежки, возбужденно потирающий руки. — Наконец-то ты явился, друг мой! — воскликнул он, заметив Хаби. — Ты вовремя! Сейчас будет главное представление! Хаби не успел ни задать вопрос, ни заметить, что не разделяет его энтузиазма: ворота на противоположном конце площадки распахнулись, и внутрь завели коня, черного, как ночь, габаритами напоминавшего небольшой грузовик; его с трудом тащили под уздцы трое, пока он упирался, фыркал и мотал головой, развевая по воздуху пышную гриву. Реал, заметив замешательство Хаби, легко толкнул его в бок локтем: — Как же он хорош! Андалузская порода. Его привезли в Мадрид только вчера! — Да, он… внушительный, — ответил Хаби расплывчато, еще не представляя, что случится дальше, но преисполняясь невнятным дурным предчувствием. — А что ты собираешься… Реал одним движением перемахнул через ограду — Хаби не хватило секунды, чтобы протянуть руку и удержать его. Тут же конюхи отпустили животное и разбежались в стороны. На их лицах Хаби заметил плохо скрываемое облегчение. — Смотри внимательно! — обратился к нему Реал. — Когда еще такое увидишь! Легкой, пританцовывающей походкой он направился к коню — тот стоял на месте, не спуская с чужака влажно блестящих глаз, и при его приближении попытался шарахнуться в сторону. Реал оказался проворнее: успел схватить коня за уздечку и мгновенно оказался у него на спине, крепко обхватив ногами его покатые, вздымающиеся бока. Животное мотнуло головой, дернулось в сторону, поднялось на дыбы, но Реал сидел на нем, как влитой, и тогда конь начал неистово носиться из одного конца ипподрома в другой, брыкаться что было сил, припадать на передние ноги. Хаби наблюдал за этим, вцепившись в ограждение, готовый в случае чего прийти на помощь, но Реал выглядел так, будто ничто не могло заставить его утратить равновесие; перехватив взгляд Хаби, он от души расхохотался, будто ему рассказали необычайно смешной анекдот. — Видишь, друг мой? — спросил он, проносясь мимо на своем бешеном скакуне. — Твердая рука и уверенность — все, что нужно, чтобы… Его смех оборвался. Напрягая все мускулы своего тела, ходуном ходящие под гладкой шкурой, конь подпрыгнул, наверное, на пару метров, почти перевернувшись в воздухе, и Реал все-таки слетел с его спины, нелепо взмахнул руками, навзничь рухнул на песок. Конь надвинулся на него; казалось, еще миг — и удар копытом придется прямо Реалу в висок. — Мануэль! — заорал Хаби, хватаясь за край ограды, чтобы перепрыгнуть ее следом за своим патроном. Но Реал уже был на ногах; рукав его рубашки был разорван, лицо страшно перекосилось, из разбитого виска бежала по щеке кровь. — Не смей! — крикнул он, поднимая руку в предостерегающем жесте. — Не подходи! Я сам! Хаби замер на месте. Кто-то из конюхов бросил Реалу тонкий хлыст, и тот поймал его в воздухе, бесстрашно бросился к продолжающему бесноваться животному. Улыбка исчезла с его лица, и оно выражало лишь отстраненную сосредоточенность; снова оказавшись на спине коня, он натянул уздечку сильнее, принялся осыпать его бока и шею короткими, отточенными ударами. Конь хрипел и бился, обезумев от боли, но Реал не давал ему ни секунды передышки, и его нечеловеческая сила в итоге одержала верх. Несчастный конь устал и истекал кровью, сбегавшей по его ногам и впитывавшейся в песок; Реал не выпустил его, не ослабил хватку, пока тот не успокоился совсем, остановился возле ограды, понуро склонив голову. — Достаточно, — проговорил Реал, с трудом переводя дыхание. — Пожалуй, ему достаточно. Он скользяще спрыгнул на землю, одернул рубашку, вымазанную в пыли и крови. Перед ним распахнули калитку, поднесли стакан ледяной воды, и он принялся жадно пить, кося покрасневшим, воспалившимся глазом на подошедшего к нему Хаби. — Прошу прощения, если заставил волноваться за меня, — проговорил он, утирая губы. — Этот зверь умеет преподнести неприятный сюрприз. — Главное, что ты цел, — ответил Хаби, оглядывая его с ног до головы. Реал поспешно улыбнулся, приобретая свой обычный расслабленный вид. — Тем интереснее было укротить его! Клянусь, такие эпизоды изрядно освежают мое существование… — Ваш кофе, — окликнул его кто-то из служителей, но Реал нетерпеливо махнул рукой: — Никакого кофе! Принесите белого вина! И сыра, и прочих тапас — в общем, всего, что у вас найдется. На улице, во дворике у подножия арены накрыли небольшой стол. Хаби отказался от вина, и перед ним поставили чашку и кофейник; Реал самолично наполнил свой бокал и принялся налегать на хлеб с сыром. — Меня давно здесь знают, — горделиво произнес он, обводя вокруг себя взглядом, будто обозначая собственные владения. — Как часто я здесь бывал — не счесть! Особенно весело бывало раньше на Пасху, когда каждый день показывали бои быков. Лучшие из лучших приезжали в Мадрид, чтобы выступить на Вентас, и их встречала толпа, которая могла заполонить весь Алькала, отсюда и до самой площади Сибелес! Помню, как Пакирри махал публике из окна своего авто, и все кричали ему: оле, тореро, оле! Он творил что-то невообразимое на этой арене, можешь поверить мне, друг мой! Казалось, он обставил бы в схватке самого дьявола, а его удары шпагой — чудо, что за удары! Всего одного ему хватало, чтобы свалить быка весом в пять сотен кило! Но он так рисковал, чтобы понравиться публике, и смерть все равно настигла его. Какой-то проклятый бык достал его своими рогами и распорол ему брюхо. Говорят, вся арена была в крови — бедняга после того удара не прожил и часа. Не зная, что ответить, Хаби бросил на дно чашки кусок сахара, размешал его со всей тщательностью, на которую был способен. Реал взглянул на него, прищурившись еле заметно. — Не любишь корриду? Да, теперь я вспомнил — в твоих родных краях тавромахия не в чести… — Если бы быки имели возможность подписать контракт, осознавая возможные последствия, — ответил Хаби, — тогда это мероприятие было бы намного менее… жестоким. Реал не удивился его словам и не выказал неудовольствия, но на губах его проявилась колкая, насмешливая улыбка. — Ты говоришь о жестокости, друг мой? Но бои быков придумали вы, люди — как и игру, в которую мы с тобой играем, каждый на свой лад. И вы придумали нас — тех, кого ныне называете патронами клубов. Мы — лишь отражение вашей природы. Вашей безграничной любви к зрелищам. Вашей всепоглощающей тяги к превосходству друг над другом. Хаби продолжал смотреть на него. Реал проговорил, понижая голос, будто сообщал ему какую-то тайну: — Люди ограниченные и недалекие называют нас богами. Безжалостными, ненасытными, не знающими пощады. Но это совсем не так, друг мой. Твой бог — там, — сказал он, указывая на арену, на пустующие ныне трибуны, сложенные из красного камня, — и мы оба знаем, чего он от тебя ждет. Вышедшее из-за облаков солнце осветило их обоих, сверкнуло яркими отблесками на тарелках и стенках бокалов. Хаби прикрыл ладонью глаза, вспоминая, что забыл в машине темные очки. — О, вот и он! — воскликнул Реал, обращаясь куда-то в сторону. — Приведите его! К ним подвели давешнего коня, растерявшего свой необузданный лоск, измотанного, еле перебирающего ногами. Реал схватил оставшийся на блюдце кусок сахара, поднес на раскрытой ладони к разорванным лошадиным губам, из которых сочилась кровь. — Я очень рад за тебя, — сказал он, ласково похлопывая коня по морде, — ты сделал правильный выбор. Сахар исчез в алой пасти, и несколько капель упали на землю, прямо Реалу под ноги. Он по-прежнему улыбался, доброжелательно, немного задумчиво, и Хаби не мог отделаться от ощущения, что видит во всем этом какое-то невысказанное послание.