Искренность

Хаби хорошо помнил, когда это произошло впервые. Он забил свой первый гол за «Ливерпуль» — спустя полтора месяца после того, как дебютировал в Англии, — и после игры сам Ливерпуль, Лоренс, Ларри, как он просил называть его с первого дня знакомства, обнял его сильнее обычного, крепко обхватил за шею, долго не выпускал. Хаби, занятый собственным счастьем, не увидел в этом ничего кроме того, что лежало на поверхности — патрон клуба оценил его по достоинству, дал понять, что Хаби нужен и важен, разделил с ним радость и вдохновение так же, как делился со всеми людьми, носившими его цвета. Хаби ничему не удивился и ничего не заподозрил — а уже через день, после окончания тренировок, они с Ливерпулем оказались вдвоем в раздевалке. Хаби выходил из душа последним, стряхивая с волос капли воды, придерживая полотенце на бедрах; Ливерпуль, сидя на скамейке, ждал именно его — Хаби понял это тут же, как только встретился с ним взглядом. Больше в помещении никого не было. Где-то под потолком тихо гудела вентиляция. — Хотел с тобой поговорить, — произнес Ливерпуль, поднимаясь на ноги. — Не возражаешь? — Конечно, нет, — откликнулся Хаби беззаботно, по-прежнему не думая, что что-то не так. Ливерпуль вызывал у него симпатию — по виду своему он был одним из тех парней, кто проводит дни, курсируя между пабом и качалкой, и с командой всегда общался запросто, готовый прийти на помощь или поддержать беседу грубоватой, но смешной шуткой. Его руки и шея были покрыты татуировками — эмблемами и лозунгами группировок ультрас, обещаниями самого худшего для тех, кому не повезет перейти им дорогу, — но сам он уверял, что этот период своего существования оставил далеко в прошлом и сейчас его больше увлечет игра на гитаре или партия в пул, чем дурацкое махание кулаками где-то на городских задворках. На него можно было положиться, и он всегда был рядом — поэтому Хаби даже не вздрогнул, когда Ливерпуль подошел к нему ближе обыкновенного, улыбнулся со странной искрой в глазах. — Просто хотел сказать тебе сам. Ты хорошо себя проявляешь на поле. Мне нравится смотреть на тебя. — Ох, спасибо, — Хаби рассмеялся, открыл дверцу шкафчика, вытянул оттуда сумку с одеждой. — Знаешь, Ларри, я тоже рад оказаться здесь. Многие меня предупреждали, что в Англии прижиться нелегко, но по-моему… у меня может получиться. На «Энфилде» я почти как дома… Он хотел наклониться, чтобы расстегнуть молнию, но Ливерпуль остановил его, взял за плечи, развернул к себе — и вновь не торопился отпускать. — Мне тоже говорили, что с испанцами всегда свои трудности, — заметил он, усмехаясь, и Хаби почувствовал, как по коже от прикосновения твердых, теплых ладоней разбегаются волнами мурашки. — Но я думаю, мы с тобой отлично сойдемся. Немногие открываются мне так, как ты. Хаби хотел ответить, что не очень хорошо представляет, о чем идет речь, но рад оказанному доверию и костьми ляжет на поле, чтобы его оправдать, но подавился собственными словами, когда Ливерпуль оказался с ним совсем близко, мимолетно прошелся губами по шее, скользнул рукой к низу его живота. Хаби на миг показалось, что он сейчас задохнется; девственником он не был уже давно, но прикосновение патрона ощущалось острее и чувственнее, чем любое человеческое — он будто касался не кожи, а чего-то скрытого глубоко под ней, сокровенного, отзывчивого до того, что Хаби возбудился практически сразу, прижался к Ливерпулю всем телом, обнял обеими руками, хоть пришлось ему для этого выпустить полотенце. Оно, правда, было уже ни к чему — Ливерпуль обхватил его член пальцами, стал ласкать плавно и уверенно, пока Хаби держался за него и судорожно шарил по его спине ладонями, пытался подлезть под футболку, чтобы коснуться тоже. Ливерпуль издал невнятный мурчащий звук и оттянул зубами мочку его уха, ускоряя движения руки; этого было так мало и вместе с тем так много, что Хаби, к стыду своему, долго не продержался — кончил с тихим стоном, содрогнулся и едва не упал, но Ливерпуль подхватил его с неожиданной заботой, удержал на ногах, помог сесть на скамейку. — Это у тебя впервые? — поинтересовался он, подбирая полотенце и вытирая вымазанные в сперме пальцы. — Твой предыдущий патрон тебя так не обхаживал? Хаби посмотрел на него ошалело, с трудом соображая, что нужно сказать. Нет, Сосьедад был неплохим парнем, добросердечным, уравновешенным и ленивым до того, что мог уснуть прямо на трибуне во время тренировки (хорошо, если не на самом матче), но за годы игры в его цветах Хаби и в голову бы не пришло… — Ладно, ладно, — Ливерпуль хохотнул, совсем как на их командных посиделках в баре, где он пил пинты темного пива одну за другой, рассказывал истории из прошлого и обыгрывал всех в дартс, — можешь не отвечать, я понял. Ты быстро привыкнешь. Воды дать? — Нет, — пробормотал Хаби, не осознавая еще толком, что сейчас произошло и, тем более, что значит это «привыкнешь». Забегая вперед, он действительно быстро привык — и не жалел об этом ни тогда, ни через годы, впервые переступая порог «Энфилда» в качестве тренера команды соперников. — Мистер Хоулдинг, — Реал протянул Ливерпулю руку, и тот пожал ее, немного помедлив; только по его мелко дернувшейся щеке можно было догадаться, как много стоил ему простой приветственный жест. — Я рад встрече. Вы очень гостеприимны, как и всегда. Хаби остановился невдалеке, не стремясь привлекать к себе лишнее внимание. Ливерпуль не заметил его, продолжая буравить взглядом своего изысканного, безмятежного, опирающегося на изящную трость противника. — Ну-ну, располагайся. Чувствуй себя как дома. Смотри ничего не спизди. На лице Реала отразилось сдержанное изумление. — Прошу прощения? — Не спизди ничего, говорю, — повторил Ливерпуль громче, делая шаг ему навстречу; Хаби смотрел на это с внутренней тоской, и у него начинали заранее ныть кулаки и нижняя челюсть. — Ты же только это и умеешь — тырить чужое, ведь ничего своего нет. — У меня? — переспросил Реал с негромким, придушенным смехом. — Боюсь, это вам многого недостает, мистер Хоулдинг. И будет недоставать еще… по крайней мере девять лет, если вам очень сильно повезет. Нет ничего необычного в том, что люди охотно откликаются на предложения того, кому есть что предложить — не все из них живут по принципу «блаженны нищие духом»… Он застыл с улыбкой на лице, будто не замечая, как взгляд его соперника наливается бешенством, а татуированные руки сжимаются в кулаки, один удар которых, как Хаби видел собственными глазами, мог свалить в беспамятство гигантского байкера, решившего влезть без очереди к барной стойке за очередной пинтой. Что бы ни говорил о себе Ливерпуль, ему никогда не нужно было много, чтобы броситься в драку; этого нужно было избежать любой ценой, и Хаби встрял между ним и Реалом, оттеснил последнего в сторону, поднял руки в примирительном жесте. — Ларри! Ларри! Пожалуйста, успокойся… — Отъебись ты нахер! — рявкнул Ливерпуль, засучивая правый рукав. — Я этому пидору сейчас ебало вскрою! Хаби все же попытался сдержать его, но ему было не тягаться силой с не-человеком: Ливерпуль оттолкнул его будто совсем без усилия, а Хаби полетел на пол почти кувырком. Реал метнулся куда-то в сторону, и Хаби ожидал услышать звуки новых ударов, но все внезапно замерло, и стало тихо — Ливерпуль встал на месте, тяжело дыша, как боевой бык, а Реал направлял в его сторону тонкое, длинное лезвие шпаги, появившееся в его руке непонятно откуда. — Вы были бы очень любезны, мистер Хоулдинг, если бы не трогали моих людей. В том числе и тех, которые некогда были вашими. Ливерпуль сделал шаг назад, оказываясь дальше от опасно блестящего острия, и проговорил: — Ну ты и мудак, как обычно. Кто тебя вообще сюда пустил с этой штукой? — Спасибо моей недавней встрече с Карлоттой, — ответил Реал тоном холоднее того айсберга, который прикончил Титаник, — я вспомнил, что в вашем обществе лучше не появляться, если не иметь возможности себя защитить. Будьте любезны, мистер Хоулдинг, оставьте нас. Ливерпуль вздрогнул. Упоминание Ювентус подействовало на него отрезвляюще. Хаби тоже вспомнил ее, ее лицо, будто разделенное надвое — точеное, похожее на профиль античной царицы с одной стороны, и раздавленное, перекошенное, изуродованное жутким шрамом, если смотреть с другой. — Хрен с тобой, — выплюнул Ливерпуль чуть более мирно, прежде чем удалиться, — на поле мои тебя раскатают. Хаби наконец-то позволил себе вздохнуть. Вся эта сцена выбила его из колеи, как ни стремился он сохранить контроль над собой. Реал спрятал шпагу в нутро своей трости и обернулся к нему; Хаби думал, что тот сейчас улыбнется, как и обычно, протянет ему руку, чтобы помочь встать, но этого не случилось — и глаза Реала остались столь же холодными, и губы не перестали презрительно кривиться. — Вот как? — осведомился он, глядя на Хаби, как на мусор у себя под ногами. — Этот безмозглый кретин, не умеющий держать себя в руках, для тебя, значит, «Ларри»? Ошарашенный, как будто получивший удар по макушке, Хаби не нашелся, что ответить. Поняв, что помощи не будет, он поднялся с пола самостоятельно; Реал изучал его взглядом еще несколько секунд, словно не веря в то, что видит, а затем, коротко хмыкнув, ушел к выходу на трибуну. *** Хаби и не думал, что после поражения Реал решит не спускаться в подтрибунку, хотя предчувствовал, что присутствие патрона сделает только хуже — и в этом не ошибся. Он успел сказать несколько слов журналистам, прежде чем заметил его рядом с собой, и внутренне собрался, готовясь выслушивать упреки и высказывать оправдания, но Реал торопливо прошел мимо, будто вовсе его не заметив, и зашел в раздевалку, громко хлопнув при этом дверью. Хаби, отделавшись от камер и микрофонов, направился следом, намереваясь в случае чего вызвать огонь на себя, но Реал, как выяснилось, спешил к команде вовсе не для того, чтобы опрокинуть кому-то на голову свой гнев. Он вообще как будто не видел вокруг себя никого, кроме одного человека; стремительным шагом подойдя к Тибо Куртуа, который сидел у шкафчика, пытаясь плохо слушающимися пальцами открыть бутылку с водой, Реал положил ладонь ему на щеку, заставляя посмотреть на себя, и, порывисто наклонившись, долго и со вкусом целовал в губы. — Ne t'inquiète pas, — сказал он, прервав поцелуй и дав Куртуа глотнуть воздуха, — tu as été magnifique*… — Merci, — пробормотал тот, как будто с трудом приходя в себя, но в его выражении лица, в том, как он приобнял своего патрона в ответ, Хаби увидел нечто вымученное, почти искусственное, будто все тело Куртуа разом окаменело и ему пришлось сделать усилие даже для того, чтобы улыбнуться. Все смотрели только на них — кто-то шокированно, кто-то с тревогой, кто-то, как заметил Хаби, и с завистью. Ему самому это театральное представление надоело. — Извини, Мануэль, — поинтересовался он, — мы вам не мешаем? Реал выпрямился с таким видом, будто лишь сейчас вспомнил о присутствии в раздевалке кого-то еще. Несколько секунд смотрел на Хаби, затем обвел равнодушным взглядом остальных игроков. — Думаю, что могу поблагодарить единственного человека, которому сегодня было не наплевать на меня. — Поясни свою мысль, — попросил Хаби, надеясь, что Реал увидит в нем достаточно решимости, чтобы не начинать перепалку перед всей командой, — что ты хочешь сказать? Реал легко стукнул о пол кончиком трости, что, должно быть, в его понимании выражало крайнее раздражение. — Я не буду ничего пояснять, друг мой. Ты понял все и так. Все молчали. Реал вышел в коридор, прежде чем Хаби успел остановить его. *** На протяжении следующих лет это повторялось еще несколько раз — после удачных матчей, выигранных трофеев, — но всего однажды Хаби увидел, как выглядит Ливерпуль обнаженным, и это зрелище навсегда осталось в его памяти. Вечеринка в стамбульском отеле не смолкала до утра, но им удалось ускользнуть от всех незамеченными; они поднялись к Ливерпулю в номер, по очереди приняли душ — Хаби лежал на кровати, когда Ливерпуль показался из ванной, ступая по полу мокрыми босыми ногами, оставляя за собой влажные следы. Наконец-то Хаби смог рассмотреть его тело полностью — и не смог ничего сделать с тем, что взгляд его оказался прикован к глубокому, разветвленному шраму, пересекающему грудь Ливерпуля наискось до самых ребер. Было в нем что-то уродливое, неправильное, и вместе с тем противоестественно притягательное; безошибочно уловив эмоции своего гостя, Ливерпуль насмешливо спросил: — Не нравится? — Все в порядке, — ответил Хаби, немного тушуясь; Ливерпуль тоже оказался на постели, и они легли рядом, положили ладони на бедра друг другу. — Просто… откуда это? Мысль о том, что стоило придумать другое время для расспросов, из-за обилия выпитого посетила его голову запоздало. Ливерпуль, впрочем, ничем не смутился. — Хиллсборо, — ответил он. — Меня помяли не хуже, чем остальных. Но я выжил. Мы всегда выживаем. А вот ребра и грудную клетку мне собирали в больнице, как гребанный пазл. Можно было догадаться и самому — об этом Хаби тоже подумал не вовремя. Патрон его клуба был совсем близко, они делили радость победы, добытой почти что чудом, и на Хаби что-то нашло — какая-то не поддающаяся объяснению нежность, — и он потянулся вперед, чтобы прижаться к шраму губами, но Ливерпуль вдруг остановил его. — Ну что ты. Зачем? Мы же не пидоры какие-нибудь, правда? Вопрос не сочетался с тем, что сам Ливерпуль в это время лапал его зад, но Хаби все равно ощутил что-то, похожее на неловкость. — Я просто… — надо было придумать, что сказать, и в голову ему пришло только одно, — я думал, у патронов шрамов не бывает. Ливерпуль на несколько секунд замер. Невозможно было понять, о чем он думает. — У всех нас есть шрамы, — произнес он, притягивая Хаби ближе к себе — наверное, чтобы тот перестал наконец пялиться ему на грудь. — Просто у кое-кого их можно увидеть глазами.