Голод: тактильный, эмоциональный и физический

      Последние строки рецепта на консервацию магически активных реагентов легли на пергамент ровными аккуратными завитками. Чернила, повинуясь простенькому заклинанию, тут же подсохли и впитались в лист, намертво въедаясь в сероватую бумагу экзаменационного бланка.       Я в последний раз перечитала написанное, чуть прикусила губу, думая о том, что можно было бы дописать, но все же опустила перо на стол и разжала закоченевшие пальцы, откидываясь на спинку стула. Предела совершенству — нет, да и вряд ли преподаватель по достоинству оценит широту и глубину моих познаний, если из-за них ему придется сидеть в пыльной аудитории лишние десять минут.       — Вы всё, леди Ансаби?       Всё? Да, пожалуй, всё. Закончила, сделала и наверняка написала даже больше, чем сокурсники-эльфы — у них-то реального опыта всего ничего, только тот, что успели получить уже тут, в Академии, а у меня…       — Тогда сдавайте работу.       Я кивнула и медленно, будто мои кости были сделаны из свинца, начала собирать вещи. Бесконечное, подаренное Россом перо, которое, как он и обещал, верой и правдой отслужило мне уже два семестра, ни разу не закончившись, листы черновиков с нарисованными на них узорами матриц, промокашка, в которой, честно говоря, надобности не было, но которую я упорно таскала на каждый экзамен как талисман и простое, белого металла, колечко, кочующее в периоды глубоких размышлений между всеми пальцами — вот и все пожитки будущего дипломированного специалиста. Базовый минимум, кроме которого мне ничего не было нужно.       Движения были механическими, заученными, за период сессии, до автоматизма, но рублеными и отрывистыми.       Встать. Накинуть на плечо пустую, но отчего-то казавшуюся невероятно тяжелой сумку, пододвинуть стул за парту, тряхнуть рубашку от катышков бумаги, пригладить растрепавшийся хвостик косицы. Сделать пару шагов, подняться по трем ступенькам до стола преподавателя, кивнуть, подтверждая, что готова, положить бланк ему на стол. Дождаться ответного пригласительного кивка. Отодвинуть стул. Сесть. Выпрямить спину, не обращая внимания на спазм в шее. Положить руки на колени, соблюдая положенный этикет и спокойно, с достоинством, улыбнуться.       — Благодарю за ожидание, магистр Вилиан.       А теперь — ждать. Ждать-ждать-ждать, пока изящные пальцы магистра травника тронут мою работу, подтягивая ее ближе. Ждать, пока он, наклонив голову, вчитывается в написанные мной ответы. Ждать, считая его тихие вдохи и выдохи, зная, что написала все правильно и все равно волноваться, потому что от ошибок никто не застрахован. Ждать, не обращая внимания на резь в усталых глазах и стучащие в голове молоточки мигрени. Ждать…       — Вашу зачетку, пожалуйста.       Снова улыбнуться, но без излишней радости — все так, как быть и должно. Очередная пятерка по предмету, который даже детям лесов не дается легко. Очередная ступенька на длинной лестнице, ведущей к аспирантуре, свободной практике и диплому.       Снова заученные движения, от повторений которых раз за разом все сильнее и сильнее ломит в висках.       Достать зачетку, пролистнуть первые три страницы, усеянные пятерками, открыть на нужной, с уже подписанными названием предмета и фамилией преподавателя, пододвинуть поближе.       — Ах, леди, так я у вас последний? Замечательно. Вы у меня — тоже. Как обычно — высший бал. Не смею вас более задерживать — идите отдыхайте, вы заслужили.       Взять зачетку, положить её в сумку, не обращая внимания на нытье уставшей кисти. Подняться, отвесить полагающийся книксен, развернуться и выйти из аудитории, не вслушиваясь в тихое бормотание о том, что «…даже удивительно, как при таком учителе…».       Прикрыть дверь. Вдохнуть, выдохнуть и, пройдя несколько шагов, упереться лбом в прохладную гладь стены.       Все. Сделано. Последний экзамен. Конец семестра. Конец курса. Какое счастье.              Боги, как же я устала.       Последний месяц слился для меня в одно непрерывное, изматывающее пятно учебного чистилища. Ночи, проведенные над свитками в библиотеке, запахи сушеных трав и алхимических реактивов, въевшиеся в кожу, килограммы конспектов, часы обсуждений и бесконечная, постоянная, не дающая даже выспаться нормально практика, вымотали меня, как посевной сезон доходягу-мерина.       Усталость была не просто сонливостью, не просто ощущением вымотанности — она была физически осязаемой болью, засевшей в теле. Каждая мышца ныла и горела, плечи и шея одеревенели, словно их сковали невидимые тиски, поясница отзывалась тупой болью при каждом шаге, напоминая о бессчетных часах, проведенных в сгорбленной позе над книгами, и даже кости, казалось, гудели от перенапряжения.       Я зажмурилась, пытаясь прогнать из сознания остатки формул и рецептов. Все, хватит, сессия закрыта, курс окончен, можно расслабиться!.. Но они упрямо всплывали, как навязчивые мотивы, лишь осознанным усилием загоняясь куда-то вглубь моего подсознания.       Хватит. Хватит-хватит-хватит.       Сделав глубокий вдох, я оттолкнулась от стены и побрела по коридору, стараясь не обращать внимания на взгляды спешащих по коридору студентов.       Что они, в первый раз что ли видят, как сокурсница еле ноги переставляет, подражая свеженькому зомби? Сами, между прочим, не лучше упырей выглядят: щеки запавшие, глаза красные, кожа серая, руки трясутся… Хотя, может быть, их смущает то, что я босиком? Так это в Алла’тэль норма — половина студентов с экзаменов по землеведению без башмаков выходит — через босые ноги гораздо легче проследить токи силы, текущей под землей. И без разницы, что аудитория на пятом этаже башни, без разницы! Тут главное — сам посыл и традиция.       Подойдя к ближайшему окну и растворив створки, я призадумалась. Можно было бы спрыгнуть и обернуться драконицей прямо сейчас, чтобы потом полететь в сторону гор и поохотиться, отводя душу, но… Но не хотелось мне охотиться.       Хотелось… тишины. И чтобы никто не трогал, не спрашивал о том, как все прошло, не предлагал пойти отметить и не доставал с расспросами. Хотелось спокойно где-нибудь залечь и проспать часок-другой, подставив кожу закатным лучам уже теплого июньского солнышка, не беспокоясь ни о чем.       Хотелось домой.       — Ну ты выходишь, нет? — ткнули меня сзади в спину. — Если нет, то отойди, я на зачет в Магию тороплюсь.       Я посторонилась, пропуская светловолосого полуэльфа в помятой рубашке и, проследив за тем, как он, выйдя из окна, сначала кулем рухнул вниз, видимо второпях забыв наложить левитацию, а потом спешно, рывками, поднялся вверх, приняла решение.       Домой? Да. Домой — отличный план.              Вытянув руку, я нащупала на запястье браслет с вставленными в него самоцветами и, отсеяв сапфир — делать мне в Сайгирне нечего, — опал — в общежитие тоже не тянет — и бирюзу — в домике в лесу нужно будет топить печь и убираться, — я нажала на гранат, перемещаясь в место, в котором за последний месяц не была ни разу.       Дом — место относительное. В нем должно быть тепло, комфортно и безопасно. В нем нет места дрязгам и переживаниям, в нем тебя всегда ждут и всегда готовы о тебе позаботиться.       Особняк встретил меня долгожданными тишиной и покоем. Если верить контрольной сети — никого внутри. Впрочем, это неудивительно. Время послеобеденное — у близнецов практика в Шар’риот, у Астер с мужьями опять государственные дела, Шаорран и Ринон в Мириндиэле, Аскани тоже где-то в эльфийских лесах на практике, а Шон… Боги, где сейчас мог быть Шон, знал только он сам, да ветер.       После приснопамятного, м-м-м, инцидента в моей избушке, мы не то чтобы отдалились, вовсе нет. Просто… сбавили обороты. Весь предсессионный месяц мы провели в атмосфере пусть не пылкой романтики, но тихой, согревающей душу близости. Она отличалась от нашей прежней дружбы лишь более долгими, более крепкими объятиями на прощание, да редкими, стремительными, но от того не менее сладкими поцелуями, которые разжигали в груди радость, а внизу живота — трепетное, теплое ожидание.       Шон все же решил, как он выразился, «сделать все правильно» и не только всучил мне колечко, которое я с тяжелым вздохом (опять окольцевали, а ведь даже двух недель не прошло с того момента, как прошлое сняла!) приняла, но и настойчиво, с достойным барана упрямством, ограничил все «не полагающееся до свадьбы» телодвижения, аргументируя это «нравами», «честностью перед Астер» и тем, что не хочет, чтобы у меня «остались сожаления».       Я не протестовала. Не потому что не хотела или боялась — своему наставнику и… Боги, как же странно и непривычно было думать о Шоне в таком ключе… Жениху я доверяла полностью и очень ждала того момента, когда мы снова сможем, как тогда, в первый раз, разделить блаженство полного единения. А потому что видела — это нужно было ему. До моего чудесного, умного, талантливого и, бесспорно, гениального встрепанного мага, кажется, с большим трудом доходило, что теперь мы — вместе. По-настоящему. И ему, как оказалось, требовалось время, чтобы перестроить в голове мой образ из «ученицы-оляпки-дракошки» в образ «невесты-возлюбленной-драконицы».       Аскани, которому я честно рассказала всю историю, лишь сократив суть «инциндента» до простого «было», только посмеивался.       Ему, с уже вылетевшим Ветром и любимой девушкой — тоже вылетевшей драконицей, которую он встретил на парах по фехтованию, — казалось забавным, что вечно «неформатный» учитель вдруг решил «пойти по шаблону», уже изначально его нарушив.       Я на это только пожимала плечами и наслаждалась развитием событий, исподволь ожидая того момента, когда снова будет «можно».       Свиданий у нас с Шоном, в общепринятом смысле этого слова, не было — мы не сидели при свечах в ресторанах, не отплясывали на балах и даже не встречали вместе рассвет. Но вместо этого мы летали на охоту, часами засиживались в библиотеке, закинув ноги друг на друга и, покачиваясь среди звезд в пузыре над Луной, наблюдали за тем, как медленно, миллиметр за миллиметром, материки Гелианы поглощает ночной мрак.       Это была особого рода близость, единение душ, которое я не разделяла раньше ни с кем. Даже Ас, в дни прошлые, когда мы все еще были влюбленны в друг друга, не мог подарить мне такого ощущения безопасности, теплоты и причастности к чему-то замечательному. С Шоном мне было всегда хорошо — я не переживала из-за того, что он будет меня ревновать, не подбирала слов и не скрывалась за щитами, боясь расстроить или обидеть. Он понимал меня. Он понимал меня, а я понимала его, и от этого в наших, так забуксовавших в начале, а потом стремительно развившихся отношениях, царили мир и гармония.       Наставник не дарил мне цветов — их заменили сытные булочки с повидлом и горячий шоколад, когда у меня не было сил добраться до кухни, не приносил украшений — их место заняла пыль с вековых талмудов, осыпающаяся мне на голову, — и не изъяснялся, как это было принято в эльфийских романах Бри, стихами, чествуя мою красоту и, хм-м-м, благодетель. Кому вообще нужны стихи и дифирамбы, когда есть общие положения теории струн, прошептанные мне, засыпающей, на ухо, чтобы запомнила.       «Правильные» в общепринятом смысле ухаживания Шона были удивительно «неправльными в общепринятом смысле» и мне это нравилось до дрожи. Я ждала наших встреч, ждала его нежных, но твердых рук, ждала его взгляда, солнечного и радостного, ждала наших экспериментов и наших объятий.              Ждала и… скучала по ним, потому что за последний месяц ни у меня, ни у него не получилось ни разу провести время вместе. Меня сожрала сессия, его — обязанности.       Начало лета что в герцогстве Дейл, что при дворе, выдалось очень насыщенным, и мой новоиспеченный жених метался по всем уголкам Империи, находя время только на то, чтобы изредка заскочить ко мне, проверить мои билеты, чмокнуть в нос и улететь дальше, сквозь зубы ругаясь на «придурков» и «дуболомов». Кто из них почтенные лорды, а кто — лесорубы я не спрашивала, почему-то подозревая, что наставник и сам не сможет отделить одних от других. Только горестно вздыхала, ловила его, такой же тоскливый, как и у меня, взгляд, и с утроенным упорством вгрызалась в гранит науки, тщась если не расколоть его, то хоть понадкусывать в мере, устраивающей мою совесть.       Но теперь все закончено, верно? Можно выдохнуть, расслабиться и позволить себе вдохнуть полной грудью. Возможно, конечно, Шон и не придет сегодня — кто знает, какие испытания этот день подкинул для него, — но завтра или послезавтра, когда я отосплюсь, можно будет его выловить и… Обнять хотя бы. Обнять, прижаться к груди, вдохнув запах дождя, поцеловать, куда смогу дотянуться, не вставая на цыпочки — например, в подбородок, — и дать себе и ему еще одну минуту передышки.       Я прошла в дом, скинула с плеч ненавистную сумку, и она с глухим стуком упала на пол в прихожей. Затем, не останавливаясь и не давая себе шанса распластаться на удобном диванчике в гостиной, я побрела наверх, в комнату, плетясь нога за ногу. Мой план был прост и гениален: добраться до кровати, рухнуть лицом в мягкую ткань и не двигаться до самого утра, являя миру экземпляр выброшенной на берег медузы. Но до кровати я не дошла. Силы окончательно покинули меня на полпути, и я просто опустилась на мягкий, узорчатый ковер посередине комнаты, поджав под себя онемевшие ноги.       Все же брать так много практических курсов было если не ошибкой, то огромной осмотрительностью. Боги, какими силами я все это вынесла? Двенадцать экзаменов, три зачета и одна полевая практика! В следующий раз нужно будет бить себя по рукам при выборе дисциплин!       Откинувшись на ножку кровати, я села, обхватив колени, и тупо уставилась в окно на медленно плывущее к горизонту солнце. Лучи золотили пылинки, лениво танцующие в воздухе, птицы нежно выводили сладкоголосые трели, а случайная кошка, забредшая в сад, призывно мяукала, подзывая к себе недавно прозревших котят. В комнате пахло древесиной, старыми книгами, слабым ароматом высушенной лаванды и… Шоном. Этим ни с чем не сравнимым запахом — магии, ветра, дождя и чего-то неуловимого, что всегда заставляло меня чувствовать себя в безопасности.       На глаза навернулись слезы. Я была пуста. Абсолютно пуста. И одновременно переполнена до краев — остатками адреналина, усталостью, легкой эйфорией от того, что все позади, и странной, щемящей грустью от этой самой пустоты.       Тело ныло, как после тренировок с Сианургом, мышцы, казалось, готовы были вот-вот скрутиться в спазме, а кожа, обезвоженная, треснуть и лопнуть на костях. Голова гудела, в висках отдавался мерный, назойливый стук. Я зажмурилась, пытаясь сосредоточиться на дыхании, но вместо этого перед глазами снова поплыли формулы, схемы реагентов, таблицы совместимости… Боги, да когда же это закончится?!       Я потянулась к магии, к тому тихому, искристому источнику внутри, что всегда был моей опорой, но он словно иссяк, опустошенный после утренней практики по продвинутым щитам до дна. Чтобы восстановить его, нужно было помедитировать или, хотя бы, поесть, но у меня не было сил даже на то, чтобы встать с кровати.       Мне вдруг стало одиноко. Остро, физически одиноко. В этой пустоте и тишине особняка мое одиночество казалось таким же огромным и всепоглощающим, как и усталость. Я представила, как было бы здорово, если бы Шон вдруг оказался здесь. Не для страстных ласк — Боги, нет! — а просто чтобы сесть рядом, обнять меня за плечи и молча разделить моё состояние. Утешить шуткой или приободрить поглаживанием по голове, чтобы его тепло растворило эту ледяную пустоту внутри, чтобы он посмотрел на меня, шмыгнул носом, почесал в затылке и помог мне выйти из этого состояния апатии и смертельной усталости.       И, словно в ответ на мою беззвучную мольбу, в доме что-то изменилось.       Сначала это была едва уловимая перемена в давлении, легкое движение воздуха, будто от распахнутой где-то далеко двери. Потом — тихий, хорошо знакомый скрип половиц на лестнице. Шаги. Быстрые, уверенные, чуть замедлившиеся у тихо скрипнувшей двери.       Сердце екнуло и забилось чуть чаще, но тело не отреагировало. Я не обернулась, не пошевелилась. Не было сил. Но каждый нерв, каждая клеточка внезапно насторожились, прислушиваясь.       Он не заговорил сразу. Его шаги затихли в дверном проеме. Я почувствовала его взгляд на себе — тяжелый, внимательный, считывающий картину моего полного истощения с одного взгляда. Потом он, не задавая вопросов и не лезя мне в голову, так же тихо двинулся дальше.       Зашумела в ванной вода, зашуршало полотенце и в комнате разлился сладковатый запах мелиссы — моей пенной эссенции, вылитой на дно чаши. Я дернула уголками губ — это была вся улыбка, на которую меня хватило, — и склонила голову, вслушиваясь в шелест ветра.       Когда он вернулся, его шаги были беззвучными. Он снова остановился позади меня. Я почувствовала исходящее от него тепло, легкое движение воздуха, и только потом — прикосновение.       Его пальцы, прохладные и влажные от воды, коснулись моих висков. Они замерли, словно давая мне привыкнуть, впитать это прикосновение, эту прохладу, этот безмолвный вопрос и, когда я чуть дернула головой, обозначая кивок, сместились ниже, к ушам и жевательным мышцам.       Я невольно прикрыла глаза и издала тихий, ободряющий звук, когда вниз по телу заструилась мягкая искрящаяся энергия диагностического заклинания.       — Закрыла? — его голос над моим ухом прозвучал тихо, гулко и обволакивающе, не разбивая тишину, а нарушая её мягко и бережно.       Я лишь еще раз дернула головой и, помедлив, уткнулась лбом в колени. Слова все еще казались непосильной тратой сил, но Шон и так все понимал. Он всегда понимал.       Его пальцы начали двигаться. Они спустились к сведенным мышцам шеи, надавили, ослабили напор и снова надавили, заставляя кожу покрыться мурашками. Ази внутри довольно заурчала и я, расслабившись, отдалась ощущениям полностью, не стараясь даже придумать достойное приветствие или тему для разговора. Пальцы находили каждый зажим, каждый узел напряжения, оставленный бессонными ночами и часами, проведенными в одной позе и, считывая историю моей усталости, стирали ее, страницу за страницей, помогая мне дышать ровнее.       — Так хреново? — снова спросил Шон, и я почувствовала, как его руки двинулись вверх. Ладони обхватили затылок, пальцы растопырились за ушами и помассировали кожу, снимая давящую тяжесть.       — Не… не знаю, — с трудом выдохнула я. Голос прозвучал сипло и сломано, незнакомо даже для меня самой. — Кажется, в школе было сложнее. Более нервно, более напряженно, но тут… Меня как будто постирали и выжали. В несколько рук. Несколько раз.       Шон мягко хмыкнул, и его дыхание коснулось моей кожи, вызвав легкую дрожь. Его руки сместились ниже, на мои плечи, и тут я не смогла сдержать тихий, болезненный стон.       Плечи были, по моим ощущениям, настоящей катастрофой — каменные, болезненные, будто кто-то вбил в них раскаленные гвозди, они отозвались на касание острой кричащей болью, которая не ушла, даже когда руки отодвинулись.       — Боги, — пробормотал Шон, и в его голосе прозвучала не тревога, а что-то вроде горького понимания. — Да ты вся… деревянная. А еще мне что-то говорила про напряжение. Пойдем, — он отстранился, — тебе нужна горячая ванна, иначе завтра разогнуться не можешь.       Я протестующе замычала, но наставник, как всегда не терпящий моих необоснованных капризов, просто подхватил меня на руки и, сделав пару шагов, как была, скрюченную в креветку и в одежде, опустил меня в наполненную на треть ванну. Я тут же зашипела — вода показалась слишком горячей, — но Шон, не обращая на это внимания, только прибавил напора.       — Вода не горячая, это ты сама — как труп холодная. Ветер же на улице и морось утром была. Почему без куртки? А, ладно, что с тебя, северного цуцика, взять? Ноги выпрями, иначе штаны не сниму, а распылю, и… Блин, ты что, с землеведения? Пятки черные. Почему щиты не растянула?       — Я растянула, — застонала я, выпрямляя ноги, — но во время экзамена опять вовнутрь сдвинула, чтобы улучшить чувствительность. А потом некогда было опять растягивать и незачем. Последний же экзамен, а после него я сразу сюда.       — А здесь, что, земля не пачкается?       Я фыркнула и, собрав появившиеся с его приходом силы, распрямилась, откидываясь на стенку чаши.       Шон выглядел… Как всегда. Привычная хламида, встопорщенные волосы, грязные, но, тем не менее, не оставляющие следов на полу, сапоги. Синяков, что меня порадовало, у него под глазами не было, а щетина едва-едва проклевывалась скозь кожу, показывая, что наставник сегодня ночью не только сумел выспаться, но и даже заняться собой. Хорошо. Хоть один из нас сохранил здравый рассудок в этом сумасшедшем июне.       — Совсем себя замотала, дракошка, — тихо пробормотал он, разглядывая мой непритязательный внешний вид, — и зачем? Это не первая и не последняя твоя сессия, пора было бы уже к ним привыкнуть и запомнить границы возможностей своего организма, не истязая его по пустякам.        Он смотрел на меня со странной смесью сочувствия, осуждения и тепла. Смотрел и улыбался, как тогда, после всего, когда мы, обнявшись в кровати, дышали одним воздухом, осознавая, что теперь мы не просто учитель и ученица, не просто друзья, а нечто большее, нечто…       Глаза наставника потемнели. Он нахмурился, сморщил нос и отвернулся, прикусив щеку так, что обозначилась скула.       «Не хулигань, дракошка, — мысленно фыркнул он, но в голосе его не было раздражения, — и не гляди на меня так. Лучше одежду снимай и грейся».       Я подняла бровь.       «А ты?»       Шон скосил на меня глаз, моргнул, а потом снова отвернулся, но уже всем корпусом и шагнул к выходу, демонстрируя мне красные уши и поднятые к ним плечи. Чего это он?       — А я сделаю тайры и подожду тебя в комнате.       Дверь ванной мягко хлопнула и я расстроенно опустила уголки губ. Ну вот, ушел. А зачем? Мог бы просто посидеть рядом или… Ой.       Двусмысленность моего «А ты?» дошла только сейчас и я, закрыв лицо руками, тихо застонала, не зная куда деть себя от смущения.       Боги… Ну что же это такое-то, а? Почему любые мои слова, любые действия в последнее время, хоть сколько-нибудь выходящие за рамки привычных дружеско-ученических отношений, становятся если не приглашением, то намеком на что-то большее? Стыдоба какая-то!              «Не парься, дракошка, — посоветовал мне Шон, который, если верить контрольной сети, уже спустился вниз и двигался по кухне. — Я все понимаю. Просто сам дурю. Ничего, прорвемся».       Я улыбнулась и, подняв с шеи амулет из лунного камня, прикоснулась к нему губами, посылая наставнику тепло, нежность и благодарность. Внизу что-то грохнуло и даже через стены и пол я услышала его возмущенное «Тим!», за которым, тем не менее, не последовало ни ругательств, ни других восклицаний.       Прорвемся, да? Конечно, прорвемся — куда денемся, но… Но с этим, наверное, надо заканчивать.       Шон, как он сам не раз мне говорил, взрослый мужчина с определенными потребностями. Да и я, если говорить честно (хоть и пламенея щеками, и съеживаясь от смущения), тоже уже женщина, которая… Которой…       Короче, мне тоже хочется. Стыдно, но жарко и сильно хочется его. Снова быть с ним, снова чувствовать его в себе, снова выгибаться в его руках, подставляясь под поцелуи и чувствовать, как ему хорошо.       И весь этот цирк с продленным по непонятным причинам целибатом — дурь какая-то.       Да, возможно, это не по правилам. Возможно, мне неловко, возможно, ему тоже, возможно, это не вписывается в нормы «благородных девиц» и «Астер ему голову откусит», но… Это ведь то, чего мы хотим. Оба. А мир стремительно движется вперед, никто не даст гарантии, что завтра нам на головы не свалится очередной конец света, и мы уже достаточно потратили времени на «порядочное» и «правильное».       «Ты так думаешь?» — ментально спросил меня Шон, с которым я, оказывается, продолжала делиться мыслями.       В его голосе зазвучала знакомая, набившая мне оскомину неуверенность, но я, усилием воли отодвинув собственное раздражение и усталость, послала ему все тепло и любовь, которые чувствовала.       «Да, — сказала я, кое-как стягивая безбожно промокшие штаны. — Если тебе принципиально, я могу прямо сейчас вылезти из ванны, высушиться и выйти. Мы пойдем к Арисию, поженимся и наконец-то перестанем друг друга мучить. Я устала, Шон. Устала и скучаю. По тебе».       Шон в моей голове как-то странно хихикнул.       «Узнаю фамильное сходство семьи Ансаби, — фыркнул он, — хотя никогда не думал, что однажды стану его жертвой».       Я нахмурилась, не понимая о чем говорит жених, а тот продолжил уже более спокойным голосом, делясь со мной чувством нежности и ласки:       «Я хочу для тебя лучшего, Тим. Не хочу напортачить. У нас с тобой было мало времени…»       «У нас с тобой было почти шесть лет», — перебила я Шона, расстегивая пуговицы рубашки.       «Четыре года из которых ты была совсем ребенком. Тим, нам не нужно спешить…»       «Нам нельзя тормозить! — я резко дернула рукой, пытаясь вынуть её из рукава и застонала, когда мышечная боль отозвалась в позвоночнике. — Шон…»       «Да, дракошка?»       «Не вынуждай меня опять на тебя бросаться, хорошо? Я и так чувствую себя глупо».       В ответ на мои слова в ментальной связи воцарилась тишина. Не тяжелая и не осуждающая, а… задумчивая.       Я опустила голову, сжимая в руках мокрую ткань рубашки, и зажмурилась. По спине и плечам побежали мурашки. Что он сейчас подумает? Решит ли, что я совсем потеряла стыд и совесть?       Наверное, раньше я бы никогда не осмелилась говорить так нагло о таких откровенных вещах. Стеснялась бы, краснела и сбегала, пряча глаза.       Но Шон был Шоном, а не кем-то другим, и с ним у меня никогда не получалось «ходить огородами», утаивать что-то и юлить. Мы оба были ужасно честными людьми и, один раз обжегшись (очень качественно, хотя и с грандиозным финалом) о проблемы, вызванные непониманием и скрытничеством, старались как можно точнее и яснее объяснять все, что думаем и хотим.       Но сейчас я, наверное, переборщила, да? Ему же тоже сложно, я вижу. Вижу и, полнясь дуростью и раздражением, все равно давлю, потому как у самой фильтр «мысли-слова» не работает от усталости и нервного перенапряжения последних дней.       И тут дверь в ванную снова открылась. Я инстинктивно прикрылась руками, хотя пена от поднявшейся до ключиц воды скрывала меня почти полностью, да и человек, застывший в дверном проеме, оперевшись плечом о косяк, уже не раз видел меня голой.       В одной руке Шон держал огромную чашку с исходящей парком ароматной тайрой, в другой — заношенный полосатый халат. Его, потому что своего я так и не умудрилась тут завести.       Взгляд парня был серьезным, но в уголках глаз таились смешинки, а губы чуть дрожали, грозя расплыться в улыбке.       — Угрожать жениху браком — это серьезно, — произнес он, и его голос прозвучал на удивление ровно и спокойно. — Но давай отложим сие знаменательное событие хотя бы до того момента, когда ты сможешь ходить без тросточки. Сначала — тайра. И согреться.       Он подошел, поставил чашку на полку рядом с ванной и положил рядом халат. Присел передо мной, наклонившись близко-близко, сравняв наши носы.       Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Все мои решительные порывы куда-то испарились, оставив лишь смущение и дрожь в коленях, которую я не могла объяснить простым перенапряжением.       — Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя глупо, — тихо сказал он, проводя пальцами по моим мокрым на кончиках волосам. — И я не хочу, чтобы ты бросалась на меня от отчаяния или потому что думаешь, что я — боюсь.       — Я не от отчаяния… — начала я, но он перебил, приподняв мой подбородок, чтобы посмотреть в глаза.       — Я знаю. И я… — он запнулся, и я увидела, как дернулся вверх-вниз его кадык. — Я тоже хочу. Боги свидетели — очень. И ты, наверное, права, мы действительно можем наплевать на правила. А если и не наплевать, — он хмыкнул, — то отец Арисий повенчает нас, даже если мы его из постели ночью поднимем. Но… — он наклонился и поцеловал меня в лоб. Его губы были сухими и теплыми. — Я хочу, чтобы все было правильно. Для… Для тебя. Я до сих пор иногда думаю, что поступаю бесчестно, просто целуя тебя. Бесчестно по отношению к тебе, к твоему прошлому, к твоим переживаниям, к твоей семье. Как будто я взял и украл тебя, понимаешь?       — Понимаю, — кивнула я, чувствуя как щемящая нежность стискивает мою грудь. — Но, Шон, ты не прав. Опять.       Я улыбнулась, наблюдая за тем, как забавно морщится от недоумения его нос и, чуть склонив голову, заговорщически прошептала:       — Это я тебя украла. Я — дракон, а ты — моя добыча, помнишь? Утащила тебя в логово и самым наглым образом соблазнила. А, — я хмыкнула, набралась смелости и приподнялась так, чтобы грудь, скрытая лишь кружевом пахнущей мелиссой пены, стала ему отчетливо видна, — если будет нужно, соблазню еще раз.       Шон облизнул губы, сглотнул и стиснул пальцы на бортике ванны так, что побелели костяшки.       Я, довольная произведенным эффектом, попыталась прогнуться, чтобы его усилить, но поясницу свело и, вместо изящного изгиба, мое тело изобразило некоторую, еще неизведанную букву какого-нибудь древнего алфавита, фонетическое произношение которой наверняка бы звучало как «Зю».       Шон хихикнул, привстал, помогая мне улечься обратно на спину, и снова поцеловал меня — нежно и ласково, но уже в губы.       — Хорошо, дракон, — хмыкнул он. — Только не сейчас, ладно? Не хочу, чтобы у тебя во время действа ноги отказали или в голове мигрень гуляла.       Я фыркнула и махнула рукой, посылая в сторону учителя облачка пены. Тот поморщился и отвернулся, но слишком медленно, так что белый клочок быстро тающих пузырьков осел прямо на кончике кривоватого носа. Шон скосил на него глаза и я рассмеялась, наслаждаясь зрелищем.       Какой же он замечательный. Какой же хороший, умный добрый и… мой.       Шон шмыгнул, стер пену рукавом и осуждающе на меня уставился.       — Пей тайру, — сказал он, — грейся и мойся. Когда закончишь, если не сможешь вылезти сама — не геройствуй, лучше позови. Я пойду нам еды натырю. И, — он сощурился, о чем-то раздумывая, почесал в затылке и, видимо, что-то придумав, светло улыбнулся, — и еще кое-чего. Оздоровительного.       Я приподняла брови, но парень только весело усмехнулся, наклонился ко мне, поцеловал в нос и выскочил за дверь, не дав мне даже слова сказать.       Ну, ладно. Потом расскажет. И покажет. И…       «Мойся, дракошка. И грейся. И не хулигань. Я… тебя понял».