Голод: тактильный, эмоциональный и физический

      Ночь он провел беспокойно — крутился, вертелся и никак не мог уснуть.       Не помогло ничего: ни отвлечение на расчеты, ни медитация, ни даже перекус — молоко и пирожки с повидлом. Принятое решение тяготило разум, заставляя его беспокойно просчитывать варианты и последствия от признания.       Вопрос «надо ли?» уже не стоял — Алэри была права, ему нужно было это сделать, несмотря ни на что. Иначе он либо с катушек съедет и сделает что-то опрометчивое, напугав Тим, либо просто сойдет с ума.       Но когда?       Чем скорее, тем лучше, конечно — меньше ходить с больной головой, но… Страшно ведь. До нервной дрожи в пальцах и немеющего языка страшно.       …Может быть, завтра перед массажем? Или нет, наверное, лучше после, чтобы не отвлекать её, если всё закончится печально. А может вообще, отложить до конца второго курса? Ну, потерпит он еще полтора месяца, чай, не переломится, зато…       Брых, нет. Нельзя. Нужно завтра.       Да, завтра — отличное время, но… Как? Как это вообще полагается делать? Взять за пример Ти, Ара и Бель? Ой, нет, нельзя, ни за что нельзя! Если повторять их цирк — можно окончательно сбрендить не только от нервов, но и от общего сюра.       А как тогда? Как это вообще делают нормальные люди? Что-то же он такое читал…       Ага, брачные ритуалы троллей — дубиной по голове и в пещеру. Не подходит. Хм… Обряды спаривания орков? Боги, нет. М-м-м-м… А вот, смешной любовный эльфийский роман, когда-то из любопытства одолженный из стопочки «Для благородных девиц» Бель.       Что там было?..       М-да. Томные вздохи (его хрипы на кушетке сойдут?), долгие взгляды (ага, после мракотерапии, когда у нее глаза в кучку не собираются), касания рук (ну тут допустим да, но они же всегда по делу были), поцелуи под луной…       Нет, под луной не надо, надо на Луне, как она когда-то давно хотела. Чтобы только они вдвоем, космос вокруг, сияние Гелианы над головой и её глаза, в которых тысячами искорок отражаются звезды. Да. Обнять её, прижимая к себе, наклониться, коснувшись кончиком носа её щеки, вдохнуть любимый запах…       Стоп. Стоп, стоп, стоп.       Куда это фантазия полетела? Никаких поцелуев на Луне, пока не признается. И вообще, их, то есть поцелуев, может и не быть — кто вообще сказал, что она его до сих пор любит? Отставить розовые грезы, придворный маг, и давай думать о насущном.       Как. Ей. Сказать.       Так, к троллям эльфов с их романтической литературой. Ни он, ни она — не дети леса. Не надо городить чушь. Нужно все сделать так, как это обычные люди делают. Как там об этом говорят?..       Ага, точно.       Цветы ей подарить? Боги, какая глупость, Тим цветы не любит, да и толку в этих вениках? Лучше какой-нибудь замечательный новый гриб, в пару к её уху. Да, может, вытащить её еще раз в горы? Как раз полетали бы вместе, в Озере искупались…       Нет, стоп. Он опять отвлекается. Цветы — нет. Что еще?       Может, презентовать кулон? Гм. Очень он ей нужен — трепетно-трепетно любимый лунный камень не заменит уже ничего. Да и вообще, Тим украшения не сильно жалует: вон, браслет его носит, кулон и все. Ни серег, ни колец, ни даже брошек. Дурная идея.       Сводить её на романтический ужин?.. Ой, нет, нет, нет. Они же оба — драконы-проглоты. Фруктами не наедятся, а поедание ноги куду под бурные обсуждения — а они обязательно будут бурными — магии и изученных дисциплин вряд ли можно назвать романтическим.       О Боги, ну почему всё это так сложно?       Нет. Нельзя ему заморачиваться — обязательно с непривычки напортачит.       Надо просто прийти и сказать.       Да. Просто прийти и просто, словами через рот, сказать: «Оляпка…» Ой, стоп, нет! Какая еще оляпка?! Она уже драконица! И красивая какая… Давеча на охоту летала — крылья как пена у волн, чешуя матово светится, голова статная, с изящными рогами и…       Так. Стоп. Не отвлекаться. Не отвлекаться, даже если очень хочется.       На чем он остановился?       Ах, да-а-а, нужно просто прийти и сказать: «Дракошка, в общем, я тебя очень люблю, вот».       И улыбнуться.       …А потом сбежать, потому что это ужас какой-то — так в чувствах объясняться.       Кошмар какой-то, право слово! Ну почему, почему с ним все это происходит?..       Уснул он ближе к четырем часам и на утренний — по воскресеньям у Тим днем были факультативные занятия по травничеству, которые занимали почти весь оставшийся день — массаж заявился помятым, небритым и несчастным.       Да, сегодня точно никаких признаний — нельзя таким серьезным делом заниматься, когда в голову будто песок насыпали.       Девушка, увидев его, удивленно распахнула глаза, раз семь спросила, в порядке ли он и, только удостоверившись, что его красные глаза и заморенный внешний вид — просто последствия недосыпа, — отошла за ширму, чтобы он мог спокойно раздеться и лечь.       После неудачного вечера у подруги Шон одежды не менял — не до того было. Поэтому, с подозрением осмотрев носки — ну, они не воняли, и то хлеб — он привычно снял балахон, тунику и штаны. Вещи закинул на специально поставленный для этого стул и лег на кушетку, как на плаху.       — Всё, — буркнул он и повернул голову, чтобы было легче дышать.       Выемку в кушетке, предназначенную специально для лица, он игнорировал принципиально. Во время массажа разгонялась лимфа и ввиду этого обильно выделялись слюни и сопли. Заливать пол телесными жидкостями, когда и так чувствуешь себя максимально неуверенно, вообще не хотелось.       — Хорошо, — ответила ему Тим. — Тогда я сейчас.       Она вышла из-за ширмы, к которой он повернулся затылком, и привычно зашла со стороны ног. Почему-то начинать массаж нужно было именно оттуда — то ли порядок тех самых чакр имел значение, то ли еще что-то.       Теплые, сухие руки коснулись правой икры и двинулись вверх, по бедру, в темпе с медленно обходящей его девушкой. Провели по сведенной — от щекотки, разумеется, да, именно от нее — мышце пальцами и оторвались от кожи у самого края портов, вернувшись лишь на копчике.       — Ты сегодня прямо сам не свой, — тихо сказала Тим, видимо изучая фронт работ, — и такой зажатый… Что ты вчера такого делал, что у тебя двуглавая мышца бедра прямо каменная? Лошадь, что ли, объезжал?       Шон облизнул пересохшие губы и почувствовал, как уши налились жаром. М-да. Не он объезжал, конечно, и не лошадь, но…       — И спина, как булыжник. Как ты так умудряешься её напрягать, если мы… Ой.       Палец девушки, всё время шедший вдоль позвоночника, вдруг остановился в районе загривка. Потом сместился вбок, к впадине между плечом и шеей, очертил что-то легким касанием, а потом надавил, принося удивительно яркое болезненное ощущение.       Шон зашипел и попытался сбросить приносящий дискомфорт палец, но Тим не только его не убрала, а даже надавила сильнее.       — Дракошка, что ты делаешь? — недовольно спросил он, но в ответ получил лишь тяжелое сопение и усилившийся нажим. — Дракошка?..       Палец резко исчез и Тим в два прыжка отскочила к двери, показав в поле зрения напряженные ноги в облегающих бриджах и стиснутые у бедер кулаки.       — Я, — каким-то странным голосом сказала она, — не буду делать сегодня ничего.       Шон приподнялся на локтях и удивленно воззрился на ученицу. Лицо у нее было ледяным, но глаза метали молнии. На щеках проступили красные пятна гневного румянца.       — Э-э-э, — глубокомысленно протянул он, — а… Почему?       Тим сжала челюсти, скрестила руки на груди и, не отводя взгляда от чего-то на его шее, зло, будто выплюнув, выдала:       — Массаж можно проводить только при нетравмированных кожных покровах, а у вас, Лорд Дейл… Синяк. В следующий раз будьте любезны приходить на наши сеансы в надлежащем виде или… — она мотнула головой, — не приходите вовсе. Кажется, вам такой способ релаксации не нужен вовсе. У вас другие уже есть.       А потом она вылетела из комнаты, грохнув дверью так, что задрожали стекла.       Шон распахнул рот. Какого?.. Какой еще синяк? Какой Лорд Дейл?! Она его так и не называла никогда! Что происходит?! Почему она сбежала?!       Машинально он потянулся к месту, на которое она только что давила и, нажав самостоятельно, снова почувствовал укол боли. Да что там? Щелкнув пальцами, он создал зеркало перед собой и, наклонив голову, попробовал рассмотреть злополучный участок тела.       Угол был неудобным, но…       Краш фэк.       На бледной поверхности его кожи багровел совершенно характерный кровоподтек. Неровные края уже желтели, залечиваемые драконьей регенерацией, но в самом центре светилось бесстрастное доказательство его вчерашнего позора.       Засос.       «Идиот! — завопил внутри ворон. — Ты что, вчера без щитов был?!»       Его поддержал рев взбешенного дракона, а Шон хлопнул себя по лбу и подорвался с кушетки, дрожащими руками начав натягивать балахон.       Щиты на нем вчера, конечно, были — но глубоко под кожей, чтобы сдержать что-то серьезное.       Он всегда так их опускал, когда приходил к Ал — так ощущения были ярче, и раньше проблем не возникало! После встреч с подругой он не особенно обращал внимание на свой внешний вид — из-под ворота мантии никаких следов видно не было, а если и было, то замечать их было некому.       Но Тим… Ох, Тим, она же… Она же сейчас!..       «Беги за ней! — взвыл Мрак. — Догони, объясни, или она от нас совсем закроется, мудозвон ты этакий!»       Шон согласно кивнул и, спотыкаясь в, кажется, перепутанных ботинках, вывалился из комнаты, на бегу завязывая шнуровку на штанах.       Никого в коридоре, конечно, не было, но далеко уйти она не могла…       А, нет! Очень даже могла — телепорты освоила месяц назад! Ох, вот он кретин толстолобый — что стоило научить её этому чуть позже?! Так нет! Интересно было! Вот теперь и ищи её, учитель-дегенерат.       Он потянулся мыслями к амулету Тим, но наткнулся на мощные щиты — ага, значит, так не найти. Спряталась, как обычно, закрылась и затаилась.       Ладно, тогда, по старинке, да? Куда она может телепортироваться? Базу координат он дал ей свою, значит, мест много, но уверенно портал она ставила только в пять точек: Нарвал, замок Сайгирн, дворик Академии, дом в лесу и, собственно, дом в Галарэне.       В Нарвал она не пойдет — не станет волновать беременную сестру. В Сайгирн — тем более. Значит, либо Академия, либо дом в лесу. Академия — логично, занятия же скоро, но… Лучше проверить сначала дом в лесу, там людей нет, проще отследить. А если нет — то можно сразу к куратору факультатива — занятия она не пропустит ни за что.       Шон настроился, щелкнул пальцами и без раздумий шагнул в зеркало портала.       В нос тут же ударил запах леса и цветущего разнотравья, по глазам резанули яркие солнечные лучи, на секунду ослепляя. Шон зажмурился и недовольно выдохнул, чуть не пропустив тихий всхлип рядом. Перестроив зрение, он резко повернул голову, чтобы столкнуться взглядом с красными, уже успевшими припухнуть, глазами…       И замер.       Она сидела возле запруды, которую он когда-то сделал для нее, обняв колени. Маленькая, хрупкая и невыносимо, невероятно красивая даже сейчас, она плакала, сжимая в руках подол туники и закусив до крови губу.       — Дракошка, — он сделал шаг к ней, внезапно растеряв все слова.       Что он должен ей сказать? Что она всё не так поняла? Но ведь она поняла верно — он был с другой женщиной прошлой ночью. Пусть неудачно и не до конца, но был ведь.       Сказать, что это не её дело? Ха-ха-ха. Очень смешно.       Тим мотнула головой и сжалась еще крепче.       — Уйди, — всхлипнула она. — Не хочу тебя видеть.       Шон сглотнул колючий ком в горле. Не хочет видеть. Сейчас? Или совсем? Вот он идиот бестолковый! Нужно её успокоить, нужно ей объяснить, нужно…       — Тим, послушай, — попробовал он снова, но девушка подорвалась с места и кинулась к дому с удивительной скоростью.       — Уйди! — закричала она. — Не хочу ничего слушать! Я всё поняла — не надо передо мной оправдываться!       Шон тут же припустил следом, даже использовал левитацию, чтобы ускориться, но, к своему удивлению, догнать ученицу не смог, и чуть не впечатался носом в захлопнутую прямо перед ним дверь.       «Тим, не дури, — позвал он её ментально. — Я могу эту дверь развоплотить, сама же знаешь. Лучше открой, не порти дом. Надо поговорить».       — Развоплощай! — глухо рыкнули с той стороны. — Но говорить нам не о чем. Твои жен… Твоя личная жизнь меня не касается! Иди откуда пришел!       А потом по ментальному каналу пришел такой увесистый удар, что в ушах зазвенело. Понятно. Значит, говорить с ним мысленно она не станет. Ну и ладно! Не хочет так — он все равно зайдет!       Шон стиснул зубы и зло уставился на ни в чем не повинную древесину. Вот сейчас он…       «Не смей! — рыкнул изнутри дракон. — Это — её логово. Нарушишь его целостность — обидишь до смерти и унизишь. Она тебе этого не простит!»       «Да? — издевательски ответил ему Шон. — Так что, мне её тут одну оставить?! Сдурел?! Мне нужно с ней поговорить, иначе она вообще от нас сбежит в гномьи горы — ты её знаешь!»       «Тогда говори через дверь, идиот! — просипел ворон. — Но слова правильные подбери, дубина, или я сам тебе гланды выклюю! Прекращай делать ей больно!»       Шон отшатнулся от двери, будто обжегшись. Мраки были правы. Вломиться силой — значит уничтожить всё окончательно, разрушить её ощущение безопасности, показать, что ему плевать на то, что она чувствует. Снова сделать больно. Так нельзя, даже если это кажется самым простым.       Он сделал глубокий, дрожащий вдох и облокотился лбом о прохладную древесину. Сжал и разжал пальцы.       — Дракошка, — позвал Шон, но голос сорвался на хрип. Он облизнул губы и попробовал снова. — Тим. Я не буду ломать дверь. Я просто… Я должен объясниться. Ты не так всё поняла.       Из-за двери не последовало ни звука. Но он чувствовал — она там. Слушает. Затаившись, как раненая птица. Слушает и ждет его объяснений, даже если и говорит, что не хочет его слышать.       — Я… Это действительно засос. Но я… Боги, это какой-то театр абсурда! Я не хотел, чтобы всё так вышло, правда, но просто не существует правильного, нормального способа всё объяснить. Я мог бы показать, как тогда, с Кубком Судьбы, но…       — Мне не интересно смотреть на то, как ты спишь со своими женщинами! — глухо ответили ему. — Ты свободный взрослый мужчина и имеешь право делать всё, что посчитаешь нужным! Только меня в свои… в свои дела не впутывай!       Шон тяжело вздохнул и стукнулся головой о дверь. Потом еще раз и еще. Ну почему его гениальные мозги не работают, когда это нужно больше всего?       — И как тебя в них не впутывать, если ты их причина, — горестно застонал он. — Как тебя не впутывать, если именно из-за тебя я с ума схожу последние годы? А? Как тебя не впутывать, мелкая дракошка, если ты уже по уши в этой истории.       Дверь открылась тихо и без щелчка ровно в тот момент, когда он в очередной раз попытался стукнуться о её поверхность. Не ожидав этого, он, неловко переступив ногами и пошатнувшись, чуть не грохнулся на пол, лишь в последний момент сумев устоять на ногах. Сделал по инерции пару шагов, распрямился и уставился в казавшееся темным после солнечного луга пространство помещения.       Тим стояла перед ним — заплаканная и злая, как разбуженная горгулья. Три локтя — сделай еще шаг, протяни руку и сможешь коснуться, — но всё равно так невыносимо далеко.       — Ах, это я виновата?! — зашипела она. — Я?! И в чем же? В том, что привязалась, очевидно! Пристала, как банный лист, как собачонка! Мешала постоянно — а ведь и у тебя личная жизнь быть должна! А я тебя среди ночи из постели вырывала! Конечно, у кого нервы выдержат? Прошу прощения, — выплюнула она, — больше не повторится.       Шон сглотнул. Вот этого-то он и боялся. Вот этого отвержения, отторжения, обиды и непонимания. Как же ей объяснить? Как дать этой умной, доброй и абсолютно незаслуженно обиженной девушке понять, что дурак — он сам. Что же ей сказать?       Очевидно, правду.       Хуже-то уже некуда.       — Нет, — тихо сказал он и закрыл глаза, боясь на нее смотреть. — Не так. Ты не виновата, Дракошка, это я… Я перемудрил. Думал, что делаю всё правильно, что смогу удержаться, что смогу справиться. Искал легкие пути, сбивал с толку тебя и себя, врал, прятался, и по итогу — обидел. Я — идиот, Тим. И… — он невесело усмехнулся. — И, в общем, очень люблю тебя. Вот.       Тим шумно выдохнула, а он продолжил, пока не ушла из груди эта странная обреченная смелость.       — Давно. Наверное, со времен Кубка. Не из-за приворота, ты не подумай, а потому что ты тогда помогла его снять. Потому что ты — замечательная. Потому что мы — одинаковые, и я никогда не встречал девушку, которая была бы такой же, как ты. Потому что ты смелая, потому что ты добрая, потому что ты самоотверженная и… — он замялся, слова выходили все какими-то неловкими и сбивчивыми, но других не было. — И потому что ты — это ты. Я люблю тебя. И я не хотел мешать твоему счастью с Асом, не хотел лезть, хотел удержаться и не показывать ничего, пока ты сама не определишься. Бегал от тебя, пытался… Пытался переключиться — забыть-то тебя невозможно, вредный кузнечик. Но не получилось. Вчера… Я попытался. Не смог. Не сумел. Даже невероятно красивая, умная и замечательная женщина не смогла заменить мне… тебя. Не было у нас ничего. Я облажался и опозорился на всю оставшуюся жизнь, но не смог, — он вобрал воздуха в грудь и, решив, что если уж позориться, то позориться до конца, резко выдохнул. — Я хотел тебя. Хочу. Но не имею права даже надеяться на то, что ты полюбишь меня в ответ. Я — твой опекун, твой наставник, твой друг и учитель. Та твоя детская влюбленность давно прошла, я же знаю, и я не хотел мешать тебе расправлять крылья. Я хотел спрятать свои чувства, но, сама видишь, не получилось. Только испортил всё, идиот, и тебя обидел.       Ответом ему послужило долгое, тягучее и тягостное молчание.       «Кретин», — оповестил его ворон.       «Придурок, — согласился дракон. — Теперь она нас точно бросит. Ну кто так в любви признаётся?»       Шон мысленно кивнул. Они были правы — он окончательно всё испортил.       Тихо скрипнули половицы. Подбородка коснулись холодные пальцы.       — Ты прав, — хрипло сказала Тим и Шон распахнул глаза, уставившись девушке в лицо.        По её щекам всё ещё текли слезы, но во взгляде не было прежнего огня. Только задумчивость и ещё что-то темное, но не злое.       — Прав? — переспросил он.       Она провела пальцами вверх, погладив скулу.       — Прав, — кивнула она. — Ты действительно — идиот. Гений, конечно, но явно не в области... Как ты их там называешь? А. Любовей.       Шон задрал брови — о чем это она? — а Тим, так же продолжая гладить его кожу, заговорила уже тверже и уверенней.       — Мы с Асом расторгли помолвку сразу после вылета Ази, но не стали говорить об этом никому, чтобы защитить его дракона. Ледяному Ветру осталось совсем чуть-чуть до вылета. Но вместе мы перестали быть давно. Он полюбил другую. Год назад, на первом курсе. И я… Тоже полюбила другого. Мы скрывали ото всех, чтобы никто не задавал сложных вопросов, но я думала, что ты заметишь. Я думала, что ты увидишь, как я… Как я к тебе отношусь. Раньше ведь ты всегда это видел.       У Шона пересохло в горле.       — Почему… — прохрипел-прокаркал он, всё еще не веря в то, что услышал и в то, что, кажется, пыталась донести ему Тим. — Почему тогда ты прямо не сказала?       Она пожала плечами.       — Раньше, когда… Ну, в прошлом. Когда я давала тебе понять о своих чувствах, ты отгораживался и говорил, что мне не время, да и тебе этого не надо. Так что я подумала, что проще будет, если ты сделаешь первый шаг. Я же видела, что нравлюсь тебе. И Ас рассказал. И Бри заметила. И Астер… Вот я и решила… подтолкнуть.       Она вдруг как-то грустно хмыкнула и качнула головой.       — Тоже, блин, эксперт в романтике нашлась. Знала бы, во что это выльется, ни за что бы на эти курсы по массажу не пошла — одна дурь получилась. Стоим мы друг друга на поприще любовей. Два специалиста пониженной квалификации.       У Шона, кажется, были слуховые галлюцинации. Или горячечный бред. Или еще что-то такое, что подменило привычную реальность выдуманной. Она?       Она?!       — Ты знала? — непослушными губами выдавил он из себя вопрос. — Знала, что я?..       Тим покраснела и отвела взгляд.       — Ну, знаешь ли, — пробурчала она, — когда ты так тесно взаимодействуешь с чужой энергетической системой, очень сложно не заметить такого яркого чувства, как возбуждение и… Влечение со всеми его производными. Да и… Просто, ну. Видно было. Я же не слепая.       Шон закрыл глаза и попытался привалиться спиной к двери — в коленях появилась слабость, а в ногах дрожь. О том, что она всё еще открыта, он как-то забыл, поэтому с позорным воплем бухнулся прямо на землю спиной, больно стукнувшись копчиком о порог. Тим, за которую он схватился в попытке удержаться, тоже полетела следом за ним и бухнулась сверху, стукнув локтями по груди.       — Уф-ф-ф! — выдохнул он, а Тим…       Тим, привстав, но не отстранившись, захохотала. Её смех был звонким и чистым, как горный ручеек, и Шон не мог не присоединиться к нему. Так они и лежали, под солнцем и ветром, в доме, который построили вместе. Счастливые, безмятежные и… И влюбленные, как последние дураки.       Тим вдруг замолкла, заглянула ему в глаза и очень серьезно сказала:       — Шон. Ты — моя добыча. И сейчас я тебя поцелую. И ты не убежишь никуда. И больше не будешь ходить ни к кому за «отвлечением».       Шон, чувствуя невероятное, невозможное облегчение — она не прогнала его! не отвергла, не… — насмешливо искривил губы.       — Да? — он снова хихикнул, не имея никакой возможности остановить смех. — Ух, какая тоталитарная драконица мне досталась. И что же мне теперь делать, а, кузнечик-переросток?       Девушка сморщила нос, тоже улыбнулась, а потом, вернув лицу строгое выражение, сухо, как будто объявив медицинские рекомендации, заявила:       — Наслаждаться.       И накрыла его губы своими.       Они были мягкими, но чуть суховатыми от постоянных покусываний, и солеными от недавних слез. Настойчивыми, но не жадными, уверенными, но не наглыми. Они явно заявляли права, но не заставляли, а просто обозначали, что она действительно здесь, что рядом и что не оставит. Что она выбрала его. Что любит его.       Шон низко, сам от себя этого не ожидая, застонал и ответил на поцелуй. Обхватил её затылок своей ладонью и, как хотелось уже очень давно, прижал девушку к себе. Она прогнулась в пояснице, подставляясь под касания, и углубила поцелуй, юрким язычком поддев его.       Шон ахнул — как-то в своих размышлениях о Тим он постоянно упускал из виду то, что опыт у нее, пусть и не полный, определенно был, и теперь расплачивался за собственную недальновидность, плавясь под уверенными касаниями нежных рук, которые… Ого. Которые уже ловко развязывали шнуровку его мантии.       Он отстранился от девушки, ошеломленно хватая ртом воздух.       — Дракошка, что ты…       Темные глаза Тим с расширенными от возбуждения зрачками сощурились и она, наклонившись к самому его уху, прошептала:       — Ты — моя добыча, и я тебя съем. Неужели ты думаешь, что мне самой было легко держать себя в руках во время массажа? Что мне не хотелось тебя поцеловать? Что, когда я гладила и разминала твою спину, я не представляла, как…       Шона выгнуло от проносящихся перед глазами образов, которые Тим ему показала сквозь внезапно открывшийся ментальный контакт. Жаркие, непристойные и такие желанные. Она не заходила дальше того, что знала, но этого хватило, чтобы у него потемнело в глазах. Обрывки картинок — его руки на её груди и бедрах, его губы на её шее, губах, его глаза напротив её, когда он опускается и…       Шон застонал и Тим поймала этот стон губами, а потом, приподнявшись, щелкнула пальцами, поднимая их прямо так, лежа, в воздух.       — Куда?.. — неловко дернувшись, спросил он, попытавшись поймать равновесие и перевернуться, но она только хихикнула и, наклонившись, прикусила его подбородок, сжав бедрами его талию.       — В свою сокровищницу, — объяснила она. — Ази давно советовала взять тебя и просто украсть. Ты ж знаешь, какая она собственница — всё своё в сундук, под подушку, и глаз не сводить. А я всё кочевряжилась. Зря.       Шон усмехнулся и, под одобрительный рык Мрака, притянул Тим обратно. Немного подумав, он положил руку на её грудь и чуть сжал, копируя воспоминания. Она охнула, выгнулась еще больше, притираясь промежностью к его паху, и снова его поцеловала.       Теперь в касаниях губ была не просто жажда, не просто желание. В них был голод.       Тактильный, эмоциональный, физический. Его и её.       Казалось, Шону не хватало не то что рук — сил, чтобы втиснуть её в себя, слиться, стать одним целым, чтобы всегда быть рядом, всегда касаться, всегда быть на расстоянии одного поцелуя. Пусть себе летает где угодно, пусть исследует мир, пусть общается с кем хочет — пусть! Главное, чтобы он мог к ней прийти, чтобы мог обнять, чтобы мог, вот как сейчас, проникнуть языком между этих бесконечно любимых губ, и вызывать стон удовольствия, чтобы…       Только приземлившись на спружинивший матрас спиной, Шон чуть пришел в себя и наконец-то понял то, что стоило понять изначально, после того, как Тим подняла их в воздух.       Она не собиралась останавливаться.       Он оторвался от нее и, вынув руки из-под задравшейся туники (и когда они успели туда залезть?), чуть отстранил от себя. Заглянул в темные, как ночь, глаза, сглотнул и попытался вспомнить, что он — взрослый и ответственный мужчина, а она — девственница с бушующими гормонами, которая еще совсем недавно боялась мужчин до дрожи.       И вообще, благородным девицам до свадьбы…       — Тим, — позвал он, оглаживая аккуратное плечико, — нам не стоит — вот так, сразу. Это как будто не совсем правильно, да и ты… Ты уверена, что хочешь?..       Она подставилась под прикосновение, как кошка, и кивнула:       — Конечно хочу. А ты — нет? — она двинула бедрами, и Шон судорожно втянул воздух через зубы, когда жар и давление на мгновение стали нестерпимыми. — И ты хочешь. Так в чем проблема? Что здесь неправильного?       Он перевел дух, собрал снова разбежавшиеся мысли в кучу, и выдавил первый попавшийся аргумент:       — Это всё… Очень быстро, разве нет? А как же ухаживания, свидания… Свадьба, в конце концов? Я не хочу, чтобы ты потом думала, что я… Что для меня это — не серьезно.       Тим низко, будоражаще рассмеялась и, наклонившись, поцеловала его в кончик носа.       — Исследование показало, что нам медлить — противопоказано, — мягко сказала она. — Свидания у нас были, просто мы их так не называли. Ухаживания тоже. А насчет серьезности… Знаешь, — она ласково потерлась щекой о его щеку, — если бы все было «не всерьез», если бы все было… Просто потому что ты хочешь, ты бы… Разве бы ты так меня целовал? Разве бы ты так на меня смотрел? Разве бы ты так сдерживался все это время? Я знаю, что все серьезно. Знаю. А что до свадьбы? Мне с тобой никуда не страшно: ни на луну, ни в степи к оркам, ни даже замуж. Но это может подождать, правда? Сейчас, мне кажется, важнее кое-что другое. Только… — она отстранилась и смущенно потупилась, покраснев щеками. — Только ты мне подскажи, как… Как это делается.       У Шона от нежности защипало в носу.       Уже такая взрослая, уверенная и красивая девушка, а всё ещё — его Тим. Его маленький кузнечик и воробушек. Умная, любопытная и, как он, неловкая в делах любовных.       Неловкая, но определенно более смышлёная, потому что сумела, в отличие от него, и понять, как сказать все правильно, и ему объяснить, и не испугаться. Его маленький, смелый боевой воробушек.       — Конечно, — ответил он и, подхватив девушку под бедра, перевернул их так, чтобы оказаться сверху в упоре на локтях.       Ее волосы разметались по кровати шелковыми лентами, а грудь приподнялась из-за прогнутой спины. Она была такой красивой, его Тим, такой бесконечно красивой, любимой и желанной, что поджимались пальцы на ногах.       — Конечно, дракошка. И подскажу, и научу. Я же, — он хохотнул, — твой учитель, в конце концов.       Тим засмеялась и, ничуть не смущаясь, протянула свою тунику вверх, оголяя живот.       — Мой любимый учитель, — сказала она, а потом остановилась, убрала руки от одежды, обхватила его щеки ладошками и, глядя прямо в глаза серьезным и уверенным взглядом, прошептала: — Я люблю тебя, Шон.       Он сглотнул, повернул голову так, чтобы ее рука оказалась у него перед губами, и поцеловал внутреннюю сторону запястья. Как же, оказывается, ему было важно это услышать. Не почувствовать, не углядеть в мыслях, не сопоставить в своей голове. Именно услышать.       «Я тоже тебя люблю, дракошка».       А потом он наклонился к ней и поцеловал так, как давно мечтал: жадно, жарко, до потери ориентации в пространстве и времени, так, что Тим заскребла ногтями по его, все еще укрытой тканью мантии, спине. Он целовал и целовал её, впитывая дыхание, глотая все тихие звуки, что она выдавала, не давая ни отстраниться, ни сделать передышку.       Тим была податливой, мягкой, как глина, но такой же, как он, любопытной и изучающей. Её руки двигались по его телу, гладили, сминали и ласкали, выискивая места, от которых он начинал дрожать.       Только когда у них обоих закончился воздух, когда губы, казалось, начали гореть, он отстранился и прижался губами к её шее. Кожа там была невероятно нежной, солоноватой на вкус, а пульс выбивал под губами бешеный, ликующий ритм. Тим застонала, запрокинув голову глубже в подушки, и её пальцы вцепились в его волосы уже не для того, чтобы удерживать, а чтобы прижимать к себе сильнее.       — Шон… — его имя на её губах прозвучало как заклинание, как молитва и как самый сладкий стон одновременно.       Его руки, наконец, скользнули под края её туники, коснувшись обнаженной кожи живота. Тим вздрогнула, но не отстранилась, а, наоборот, выгнулась навстречу. Её кожа горела под его пальцами, будто впитав в себя тепло тысячи солнц.       — Можно? — прошептал он. Пальцы замерли у задранного подола, зудя от желания двинуться дальше.       Но нельзя. Нельзя, пока она не разрешит, пока не откроется ему сама, пока не…       — Да, — выдохнула она, и в её глазах проскользнуло не столько смущение, сколько нетерпеливое, жадное любопытство. — Только… Только не смотри так пристально.       Он рассмеялся, низко, сдавленно, и прикоснулся губами к её веку.       — Это ты поздно спохватилась, милая. Надо было раньше думать, до того, как ты меня самым подлым образом соблазнила.       Тим хихикнула, а потом положила свою руку поверх его и потянула вверх, обнажая плоский подтянутый живот, небольшую, но такую идеальную грудь с темными, упругими сосками, и острые линии ключиц.       — Так уж и соблазнила, — пробормотала она. — Просто подтолкнула. Чуть-чуть.       Шон замер, завороженный. Он представлял себе это тысячу раз, видел в неправильных горячечных снах, думал об этом одинокими холодными вечерами, когда в сердце ныла тоска, а в груди селилось злое упертое чувство, выплеснуть которое он мог разве что только самым примитивным образом — себе в руку.       Он мечтал об этом моменте. Мечтал, визуализировал и грезил, но, при всем эйдетическом мышлении и богатой фантазии, не мог вообразить того, что видел сейчас.       — Краш фэк... — беспомощно прошептал он, впитывая зрелище всем существом. — Ты меня с ума сведешь.       Тим смущенно отвела взгляд, но тунику стянула окончательно, обнажившись полностью.       — Очень надеюсь, что нет, — фыркнула она, — иначе как ты потом меня учить будешь?       Он хмыкнул, а потом склонился к её груди и вдохнул сладковатый аромат мелиссы и терпкий — тела. Тим пахла великолепно. Знакомо, близко, тепло и… правильно. Шон облизнул губы, вбирая запах на язык, а потом, самым его кончиком, прочертил линию от грудины к соску. Не дождавшись звуков возмущения, он совсем легко, почти несмело, боясь спугнуть, коснулся губами правого соска. Он был горячим и уже — Боги! — твердым, как горошина.       Тим шумно выдохнула, и он, приняв это звук как ободрение, втянул сосок в рот, чуть царапнув самый его кончик зубами.       Тим будто током ударило — она выгнулась, дернув бедрами, обхватила его плечи своими руками и, вдавив ногти в кожу, прошептала:       — Ещ-щё... Шон, это… Давай ещё, приятно очень, я…       Он с радостью подчинился. Отстранился, выпуская изо рта покрасневшую кожу, а потом припал снова, но теперь обращая внимание не только на сам сосок, но и на кожу вокруг него. Плоским, длинным касанием, провел вверх, давая Тим прочувствовать шершавую текстуру, а потом сместился вниз, под грудь, и, прикусив кожу там, оставил темный засос, который наверняка можно будет увидеть и завтра, и послезавтра.       Мрак внутри довольно заурчал — вредный собственник, лишь бы свое пометить, — но Тим как-то беспомощно выхлопнула и дернула бедрами вверх, кажется, даже не осознавая, что делает.       — Шон… — её голос прозвучал как стон, полный отчаяния и мольбы, и он не мог этому сопротивляться.       Его рот снова нашел свою цель, но на этот раз его движения были другими. Он уже не просто исследовал, не просто прощупывал почву, он целенаправленно, со всей возможной отдачей, ласкал. Правой рукой он поддерживая Тим под спину, левой он сжал вторую её грудь, наслажаясь её весом и упругостью.       В голове мелькнула мысль о том, как идеально Тим ему подходит — ровно в размер ладони, — но Шон прогнал её, наслаждаясь процессом.       Его собственное тело требовало большего, наливаясь жаром и болью, но он игнорировал это.       Этот миг: её первое удовольствие, её доверчиво распахнутые глаза — это было важнее. Его рука скользнула ниже, по трепещущему животу, к краю её бриджей, пальцы пощекотали кожу около пупка, но не двинулись дальше.       — Тим? — Шон снова посмотрел на девушку вопросительно.       В её глазах промелькнула тень былого страха, но она быстро растворилась в волне нового, мощного чувства. Тим кивнула и щелкнула пальцами, растворяя последнюю преграду, разделяющую их.       Доверилась. Открылась, как могла широко, и предложила ему себя. Щедрая, смущенная, но бесконечно родная. Его кузнечик, его воробушек, его дракошка. Его Тим. Чуть выпирающие тазовые косточки, холмик безволосого лобка, розовые складки, блестящие смазкой и там, дальше, за ними…       — Шон, — тихо позвала она, когда он, не смея оторвать от неё взгляда, замер, — Шон, а ты? Давай ты… Ты тоже, а то мне стыдно как-то. Начинаю нервничать.       Она совсем покраснела, и Шон встряхнулся.       — Да, конечно, — пробормотал он и сбросил с себя остатки своей одежды одним небрежным движением пальцев. К троллям и мантию, и штаны, и портки, и носки, и вообще всё! К троллям! Потом восстановит — некогда с ними возиться! — Не надо нервничать, дракошка, ты очень красивая.       Глаза, наблюдавшей за ним Тим расширились, а потом, когда она, видимо, осознала, что видит, зажмурились.       — Тим?       Она шумно выдохнула, сглотнула и медленно открыла глаза. Вгляделась в его лицо, облизнула губы и опустила взгляд ниже, почти физически ощутимо огладив его плечи и грудь. Потом еще ниже, к напрягшемуся животу и, наконец, к той части тела, предательский интерес которой Шон так долго и мучительно скрывал.              Он неловко переступил на коленях, почувствовав, как наливаются жаром щеки. Не то, чтобы он стеснялся своего тела, вовсе нет, просто… Просто очень хотелось ей понравиться так, как она нравилась ему.       — Ты нравишься, — хрипло прошептала она. — Очень-очень. Ты самый лучший.       А потом она протянула руку с мелко дрожащими пальцами и потрогала самый его кончик в неуверенном, но очень нежном жесте. Шон застонал и дернулся навстречу этому робкому и в то же время невероятно приятному прикосновению. Снова накрыл ее своим телом и прижался, стирая между ними все границы. Кожа к коже, лицом к лицу, глаза в глаза, так, что дыхание стало одним на двоих, а сердца застучали в рваном ритме.       Тим шумно выдохнула и обвила его талию ногами, притягивая к себе еще ближе, и Шон почувствовал влажное, обжигающее тепло в основании ее бедер. Судорожно сглотнув, он протянул туда руку и, найдя точку, где в такт сердцу бился пульс, бережно погладил.       Тим не ахнула — вскрикнула, дернув бедрами и беспомощно открыв рот.       — Вот… вот здесь, — зашептала она бессвязно. — Пожалуйста… Шон, там…       Он усмехнулся и снова двинул пальцами. Сначала вверх-вниз, самыми кончиками размазывая влагу, потом кружа, с каждым оборотом все увеличивая и увеличивая радиус и силу нажатия, чтобы потом, когда она, разметавшись по постели, в очередной раз простонет его имя, мягко скользнуть внутрь. Неглубоко, не чтобы порвать и причинить боль, а чтобы познакомить с новым ощущением, оценить, как она на него отреагирует.       Тим не напряглась — кажется, вовсе не заметила вторжения, ритмично вздрагивая и прося не останавливаться. И он, забыв о собственном возбуждении, продолжил. Большим пальцем прижав набухший бугорок, он ввел первый палец глубже и чуть загнул его, выискивая место, где ей будет приятнее всего.       Тим была влажной, мокрой даже, податливой и такой отзывчивой, что у него перехватывало дыхание. Бессвязно бормоча что-то одобрительно ласковое, она сама подставлялась, приподняв бедра, насаживаясь, подсказывая и прося.       — Кра! Ох, краш.       Он снова разогнул палец и принялся медленно двигать рукой, разминая, подготавливая и растягивая. Когда Тим закатила глаза и шумно задышала, он не отстранился, а лишь бережно довел её до черты и мягко, стараясь сделать все правильно, не сбиваясь ни с ритма, ни с амплитуды, помог ей вспыхнуть, сломаться и возродиться в первый раз в жизни.       Тим застонала так громко, что, не будь вокруг них лес, кто-то бы обязательно всполошился — если девушка так кричит, то её, наверное, по меньшей мере убивают. Шон хмыкнул своим размышлениям, отнял руку и снова приник к распахнутому рту. Сначала легонько, только прижавшись к уголку губ, потом настойчивей, пощекотав нёбо языком.       Тим дрогнула, обмякла и ответила, поймав его нижнюю губу зубами. Запутала пальцы в волосах, потянула от себя, не выпуская губы и, когда он зашипел, причмокнув губами, отпустила.       — Это, — прохрипела она, — это… Боги, так вот почему все так сходят из-за этого с ума.       Шон хихикнул и попытался отстраниться, но Тим не пустила. Обвила ногами и, нахмурившись, уставилась в глаза.       — Шон. Не смей.       Он тяжело вздохнул. Ему, конечно, хотелось, очень хотелось, но…       — Может быть больно, — прошептал он. — Мы можем потом?..       — Нет, — она стиснула бедра. — Сейчас. А то ты опять убежишь. Не отпущу, понял? Я дракон, а ты — моя добыча.       Шон беспомощно улыбнулся. Боги, что с ним делает эта девушка?       — Понял, Дракошка. Тогда до конца. Ты… Ты готова?       Она шумно выдохнула через нос, прикусила губу и, заглянув ему, кажется, в душу, ответила одним, коротким и ясным:       — Да.       Шон не стал медлить — Тим права, — им это противопоказано. Просто направил себя к ней и одним медленным, но неостановимым движением вошел, прижавшись своим тазом к её.       Боги… Боги, если вы слышите, то это того стоило. Все его мучения, вся его выдержка, все эти месяцы страданий стоили этого мгновения блаженства. Тим резко вдохнула, ее ногти впились ему в спину, а на глазах выступили слезы. Он замер, весь дрожа от усилия, и зашептал, уговаривая то ли себя, то ли её:       — Тише, тише, сейчас, сейчас всё пройдет, тебе просто нужно привыкнуть, всё пройдет, сейчас будет легче, потерпи…       Тим дрожаще выдохнула и кивнула.       — Это… — пробормотала она, сведя брови, — Это не так больно, как я думала. Просто… Просто очень интенсивно и… И полно. По-другому, понимаешь?       Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, она, облизнув губы, попросила:       — Попробуй… Попробуй подвигаться, мне кажется, что я... Ох!       Шон не стал дожидаться окончания просьбы и двинул бедрами назад, чуть выходя. Сдержаться и не толкнуться сразу же назад было невероятно сложно, но, в конце концов, за последние месяцы его сила воли подвергалась таким испытаниям, что это показалось пустяком.       — О… — ее глаза распахнулись. — Это… так странно.       Он, удостоверившись, что в этом «странно» больше приятного, чем болезненного, двинулся снова, уже увереннее, находя свой ритм. Вперед — до упора, до тихого её стона, — назад — почти полностью выходя.       А потом снова, и снова, и снова.        Вперед-назад, ловя её хриплое дыхание, делясь с ней своим, смотря в глаза, не отрываясь, не прерываясь, в бесконечно древнем танце, что доступен лишь тем, кто истинно любит друг друга.       И вот ее тело начало отвечать ему. Сначала неуверенно, потом все смелее. Ее бедра начали встречать его толчки, ее стоны слились в непрерывную, сладкую мелодию. Она обхватила его руками, притягивая глубже, и он потерял остатки контроля. Его движения стали резче, глубже, живот к животу, грудь к груди. Комната наполнилась звуком их тяжелого дыхания, шуршанием простыней, хлюпающими, влажными звуками их любви. Запах ее возбуждения, ее пота смешивался с его собственным, создавая новый, опьяняющий аромат.       Сладкий, пряный и самый лучший.       — Шон, я… у меня… — она снова забилась под ним, ее глаза потеряли фокус. — Я не могу…       — Лети, — прохрипел он ей в губы. — Лети, дракошка. Я с тобой.       Ее тело сжалось вокруг него в серии мощных, пульсирующих спазмов. Ее крик, глухой и прерывистый, утонул в его поцелуе. Вид ее лица, искаженного экстазом, отпечатался на обратной стороне его век и Шон, почувствовав, как её мышцы сжали его, сдался.       Оргазм накрыл его с сокрушительной силой, вырывая из груди хриплый, дикий рык. Он излился в нее, дрожа и выстанывая что-то среднее между её именем и признанием любви.       О, Боги… Как же это было хорошо.       Последними крохами сознания он еще успел скомандовать себе выйти из нее и перекатиться, чтобы не раздавить. Потом все потемнело.       Мир восстанавливался по кусочкам. Сначала он услышал шумное дыхание, потом ощутил влагу и жар слипшихся тел, потом наконец сумел открыть глаза и рассмотреть Тим, так доверчиво прижавшуюся к его груди.       Залитая солнечным светом, нагая, все еще красная от смущения и возбуждения, она была… Она была идеальна.       — Ты тоже — самый самый, — прошептала она и, развернувшись к нему лицом, улыбнулась. — И… И вовсе это не так страшно. Это удивительно, приятно и хорошо. Я бы даже сказала — волшебно.       Шон обнял её за талию и уложил к себе на грудь, со странным удовольствием ощутив, как из нее, ему на бедро, пролилась горячая влага.       Насмешливо поднял брови:       — Выделить тебе от Совета Магов грант на исследование феномена?       Тим засмеялась и, потянувшись, поцеловала его в краешек губ.       — Думаю, в этом нет необходимости. Мне будет достаточно факультативных занятий с представителем Совета. Я даже знаю одного подходящего. Мы с ним уже давно вместе работаем, не думаю, что он будет против.       Он, забавляясь, нахмурился:       — Не думаю, что он согласится только на факультативы. Тема очень обширная. Ты успеешь изучить материал в должной мере?       Тим фыркнула и мотнула головой.       — У меня времени — целая жизнь. Думаю, что мы с почтенным архимагом как-нибудь управимся, да?       Шон усмехнулся и поцеловал её в нос.       — Да.

***

      — О, Боги! Я же на травничество опаздываю!