Охота на кумихо

      Проживая в одном и том же окружении можно не замечать, как все вокруг тебя может измениться. Это только после прожитых лет мы в воспоминаниях видим различия между вещами, какими они были ранее и какими стали сейчас. А возможно ли такое заметить на данный момент, когда ты прямо сейчас находишься в последствиях изменений? Ки Хун задается такими вопросами, снова спускаясь с крутого холма на холодные камни. Всегда ли небо было серым, словно залитым молоком, а воздух тяжелым, мертвым и полным гари? Сейчас он может наблюдать лишь различия.       Когда ветер пронесся среди сосновой хвои, Ки Хун не смог услышать ни его шума, ни трепета испуганных птиц, ни даже шарканья собственных ног. Для него казалось, что даже сама великая река Нактонган замерла пред южными равнинами. Он видит Сеульскую равнину, открывающуюся, как лист бумаги, и где-то там, у подножья, черное масляное пятно, служащее ее началом. И тишина. В которой настолько неестественно прорезаются неуловимые шаги, идущие вслед за Ки Хуном. Но что к запаху костра, что к мертвенному холоду, что к тяжести от пристального взгляда: он привыкает и продолжает свой путь.       Когда Ки Хун спускается со склона, к сожженной дотла деревне, то понимает, откуда звучал запах гари. Конечно же, японцы побывали и здесь. По какой-то причине они находили свою романтику в кровавом и пепельном следе, что оставляли за собой. Ки Хун проходит под обугленными вратами, чей навес свесился на единственном столбе. Деревня была варварски разрушена. Пепел слетал с сожженных брусьев и витал, словно рой мух среди черных домов. По окрашенной кровью земле только и раздавался треск разбросанных досок и щепок. Ки Хун бродит по заброшенным улицам и удручается не от самого факта смерти, а от осознания, что эта безымянная деревня в мгновение стерлась с земли, так и не оставив за собой имени.       Он проходит на открытую площадь, окруженную черной линией из разрушенных домов. Пред ним так величественно возвышался опустевший пьедестал, позади которого так беспомощно валялась расколотая статуя хаёчи. Жестокая ирония.       В сером небе метнулась белая молния, а за ней раскололся гром. Скоро начнется дождь, и судьба решает смиловаться над уставшим путником. В конце площади стоял одинокий дом, чьи стены были такими же обугленными и сожженными, но его крыша сохранилась достаточно, чтобы не пропускать дождевую воду. Под ногами заскрипели половицы, вместе с ними затрещали балки и доски, которые валялись всюду разбросанными.       Ки Хун сбрасывает с плеч тяжелую сумку и свой верный лук, чувствуя долгожданную легкость. Гром снова загрохотал снаружи, и по дому засвистел холодный ветер. Капли дождя застучали по обугленным доскам, и этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать в этом месте хотя бы толику спокойствия. С дождями приходит жизнь, потому Ки Хун рассчитывал, что это ни что иное как знак свыше и прекрасная возможность, чтобы помедитировать.       Может показаться, крайне кощунственным искать покоя в деревне, что служит бессчетному количеству людей могилой. Однако Ки Хун в долгих странствиях давно понял, что находит больше связи с мертвыми, нежели с живыми. Он не считал дни, проведенные в пути, потому что счет требовал ясной головы и точной памяти.       Поэтому Ки Хун медитировал везде, где можно было найти хоть частичку спокойствия. На природе – потому что у нее он старался учиться постоянству. Среди гор – потому что у них он учился стойкости и непоколебимости. У реки – потому что она напоминала ему о скоротечности времени. И чаще всего Ки Хун медитирует среди смерти, потому что не найдется в мире ничего, что сможет понять его намного лучше.       Это не первая и не последняя деревня на его пути. Дорога пролегала с самого Пусана до Тоннэ, и Сеульская равнина только открыла перед ним свои горизонты. Горизонты, за которыми Ки Хун пережил слишком многое.       Концентрации помогает тьма и тишина, однако Ки Хун никогда не закрывал глаза. Он сидел, опираясь спиной об обугленные стены и смотрел стеклянными глазами в пыльный пол. Он готов концентрироваться на всех вещах одновременно: на стук каплей дождя, на тьму, что сгущалась от черепичной крыши, на слабое биение собственного сердца, на мороз, который внезапно наполнил помещение и на хлюпающий звук шагов, будто мокрыми ногами ступали на половицы. Ки Хун слышит хрип, раздающийся эхом из тысячи голосов и может заметить белые, словно бумага, голые стопы. Но он не поднимает взгляда, не отвлекается, потому что и без того прекрасно знает, что стоит перед ним.       Скорее всего, эта старая женщина умирала в глубокой горести, и рыдая навзрыд. Иначе не объяснить ее ненормально длинных вытянутых вниз губ, свисающих ниже подбородка и сощуренных глаз, в которых растворились зрачки. Даже сейчас она издавала всхлипы, громкие шмыганья носом. На ее лице навсегда замерла белая маска печали, а голова склонялась из стороны в сторону, как у любознательного ребенка. На то и понятно – среди живых вонгви ищут еще не упокоенную душу, которую смогут забрать с собой в мир мертвых.       Ки Хун не поднимает взгляда на духа, даже когда она осторожно продвигается ближе к нему и наклоняется, чтобы заглянуть в его стеклянные глаза. На мгновение он ощутил непосильное чувство вины и горесть утраты. Это испытывает вонгви перед ним. Вместе с этими чувствами ее пытались отправить в загробный мир, и именно эти чувства оставили ее в мире живых.       Женщина хрипит, стонет. Ее голос звучит из глубины и эхом разносится по всему помещению. Она смотрит на Ки Хуна с нескрываемым любопытством, будто бы ей никогда не доводилось видеть людей прежде. Вонгви решает потянуться своей морщинистой рукой к его лицу, чтобы убедиться, что его тело все еще источает тепло, а сердце бьется.       - Я не боюсь тебя.       Она замирает. Голос Ки Хуна был безжизненным и холодным, но при том звучал твердо и уверено. Он поднимает на нее глаза и видит серые волнистые волосы, чуть касающиеся концами плеч. Ее одеяния разорваны: короткая, порванная на концах чогори и штаны до колен. Все это безобразно свисало на ее белом теле. Вонгви так и стояла перед Ки Хуном с вытянутой рукой, а он продолжал смотреть в ее пустые глаза.       Из вытянувшегося рта раздается стон рыдания, и женщина садится рядом, по правую руку. Она вытянула шею вперед, внимательно наблюдая за лицом Ки Хуна, когда же оно сможет исказиться в ужасе.       Ветер сильнее завыл в дырявой крыше. Ки Хун продолжил медитацию только теперь с ощущением мертвенного холода и под пристальным взглядом пустых глаз. Он не смотрел на духа, не разговаривал с ним, просто ожидал, когда он покинет его. Вонгви же почему-то не уходила. А дождь тем временем и не думал прекращаться.       Обычно вонгви не приближались к отчаянным и сломленным – природа их существования такова, что среди людей они ищут покоя. Они следуют за ними, лишают их жизни, потому что их тянет энергия, чувства и тепло, которые присущи только живым. Так они пытаются справиться со своей болью и упокоиться.       - С… сы… - разносится глухое эхо. Дух говорит с ним, хриплым, осипшим голосом. – Сы… ноч… ек.       Каждое слово давалось ей с таким огромным трудом. Вонгви продолжает:       - Ён… С… Сик. Э… то… ты?       Стоит что-то ответить.       - Я не твой сын, - все также хрипло произносит Ки Хун. Он замечает, что не находит различий в своем голосе и голосе духа – оба звучали одинаково мертвенно.       В глубине души он все еще надеется, что бедная душа оставит его в одиночестве – он точно не тот человек, который сможет ей помочь. Испокон веков не было еще наблюдений или записей о том, как умершие о чем-то просили живых. Да даже элементарно контактировали с ними без умысла лишить жизни.       Вонгви отворачивает голову от Ки Хуна. Она замерла, продолжая сидеть совсем близко, и Ки Хун готовится принять любую ее реакцию: вонгви могла разгневаться и наконец забрать его в загробный мир, или же разрыдаться, а может даже уйти. Но он совершенно не ожидал слабого и осторожного:       - Я… Г… Гым… Джа, - ее голос не был печальным и осипшим, а был неуверенным и таким… живым. Ки Хун все еще не смотрит на нее, но теперь по причине того, что не до конца понимает, что происходит. Вонгви назвала свое имя.       Сказания передавались из уст в уста, из письменности в письменность, и встреча с духами у людей не была огромной редкостью. Чаще всего они не заканчивались чем-то благоприятным – либо безвременной кончиной, или того хуже, проклятием. Потому вывели целый сводник правил поведения с умершими. Первое правило гласило: никогда не шуми в месте упокоения, чего Ки Хун, априори, не делал. Не нужно даже хоть раз в жизни встречать на своем пути духа, чтобы понимать, какие ужасы могут хранить в себе заброшенные дома, деревни или целые города. Однако, если представить какого-нибудь идиота, который нашел в разрушенной, допустим, крепости Тоннэ веселье, можно быть уверенным, что духи обязательно придут за его кровью. Об этом и говорит первое правило: мертвые любят тишину.       Второе правило гласило, что нельзя звать умерших по имени, особенно таких страдальческих и трагичных как вонгви. Боль и воспоминания – единственное, что не дает им покинуть мир живых. Называя их имя, выходит так, что невольно называешь все, чем жила душа до смерти. Подобное тоже приравнивается к неуважению, ибо, кем ты таким особенным являешься, чтобы призывать кого-то с загробной жизни? Чосонцы знали, что имена таят в себе неимоверную силу.       Однако, эта вонгви сама назвала свое имя живому. Потому что посчитала достойным?       -Ки Хун, - произносит он, все еще не поднимая головы. Третье и последнее правило гласило: никогда не называй своего имени умершим. Подобное стирало границы мира живых и загробного – не положено мертвым называть имена, которых они не знали при жизни. Но будто Ки Хуну было, что терять.       Женщина выдыхает с жалобным стоном и упирается спиной о стену. Сейчас все происходящее не походит на что-то ужасающее как встреча с духом, а больше на встречу двух уставших путников. Присутствие ввонгви больше не нагоняет тоски и морозного холода – отчасти, можно и сказать, что ее компания успокаивает.       - Мой… сын, - снова доносится хриплый и осипший голос. – Ён Сик. Я… убила его.       Женщина глядела на обмокший насквозь потолок и совсем тихо плакала. Ее слова были полны сожаления, но почему-то они заставили почувствовать что-то знакомое - что именно Ки Хун понять не мог.       - Что ты имеешь ввиду? – он спрашивает осторожно. Женщина снова выдыхает вместе с отголосками рыданий. Ее плечи продолжали содрогаться в плаче.       - Я… Хотела… ему добра, - она обрывалась на громкие всхлипы. – Он… не желал… учиться. Не… хотел светлого… будущего. Я… была зла.       Ки Хун смотрит на нее, как вонгви качается вперед и назад, обнимая свои колени. Он не спрашивает, не говорит, и даже не дышит, чтобы не прерывать ее.       - Я сказала… - уже становится сложнее понимать, что она говорит из-за ее надрывного и дрожащего голоса. – Лучше бы… у меня… н… не… было сына. Если… ты хо… хочешь увидеть… как… живут нелюди… отправ…ляйся в армию.       Она снова воет и плачет, а Ки Хун чувствует, как что-то начинает дергаться в его груди. Будто бы он уже где-то мог это слышать. Он переполняется терпением и ждет, когда же она даст ему ответ.       Вонгви несколько раз всхлипывает, но находит в себе силы и продолжает:       - Он… был… в Пус…ане. Я… ждала… когда он… вернется… и… попросит про…щения передо мной. Но… п… п… потом... потом…, - она не может, не даются ей эти слова. Она старается изо всех сил выдавить их из себя.       - Началась война, - продолжает за нее Ки Хун. Он ставит огромную, жирную, кровавую точку, которая послужила концом всего. Для него, для вонгви перед ним, для всего Чосона.       Женщина склоняет голову, прижимая лоб к коленям, и рыдает. Горько, громко и истошно. Лишь иногда она сквозь вой и стоны звала своего сына по имени. Ки Хун не вмешивался. Он услышал, как гром снова разверзся, и как капли дождя яростней заколотились по обугленным доскам. Мороз снова заскользил по трухлявому полу, и Ки Хун еще глубже погрузился в свои мысли. Он позволяет себе вспомнить что-то далекое и такое важное для него самого.

***

      «Как мы узнали, случается такое, что можно не замечать изменение вещей, когда всегда находишься в самом их центре. Однако есть и обратная сторона этого. Когда долгое время ничего не поддается каким-либо переменам, изменения сами выдумываются из твоей головы. Обе стороны остаются противоположностями друг другу, но продолжают служить во благо единой цели – не сойти с ума и не обезуметь окончательно. Бывают перемены, которые не можешь воспринять, а бывает жизнь, которая невообразима без перемен. И между ними всегда будет что-то нейтральное и статичное, как, например, вещи, которые остаются неизменными навсегда. Только вот, мы либо забываем о них, либо привыкаем настолько, что больше не замечаем.       Еще ребенком Ки Хун обладал крайне несносным характером. Да, детям всегда свойственна эта излишняя импульсивность, желание доказывать свою правоту и выставлять себя лучше, чем можешь быть на самом деле. Только вот Ки Хун был если не примером, так точно самим его олицетворением.       Его деревня Сонхва-Ри находилась в области горного пика Чирисана и сумела прославиться целым, огромным и гордо-носящим ничем. Это была такая деревня, в которой не могло произойти что-то интересней, чем обваливший бревна разъяренный вол, или снова свалившийся в речной пролив местный сумасшедший, или очередные выходки деревенских балагуров. В лице последних чаще всего выступали Ки Хун и Чон Бэ. Однако тогда в отличие от Ки Хуна, Чон Бэ побоялся лезть в горную пещеру, расположившуюся на юго-западе от деревни.       Совершенно неудивительно, что в таком скучном месте как Сонхва-Ри люди всегда выдумывали себе страшилки и приключения. Дети - особенно. В один из таких дней по деревне разносились слухи, как по ночам из пещеры на юго-западе раздавались страшные вопли пульгасари, оголодавшего по металлу и человеческой плоти. И конечно же это послужило идеальным поводом для Ки Хуна похвастать.       Он прикарманил из дома оберег из железной тонкой цепочки, которая его мама хранила от сглаза. То ли было не счастье, когда Ки Хун бегал среди своих напуганных сверстников и кричал, что сможет задобрить пульгасари, накормив его железом. Он с какой-то гордостью и уверенностью утверждал, что, откормит его настолько, что тот прилетит и сожжет их деревню.       - От такой маленькой цепочки пульгасари не вырастет, - скептично высказался тогда Сан Ву. Он был из тех детей, которые отличались своим спокойствием и рассудительностью. Таких можно встретить очень часто, и при том прекрасно понимая, что им свойственно взрослеть быстрее, чем положено.       - А то я не знаю! Я же не совсем тупой! – возмущенно ответил тогда Ки Хун.       - А что ты тогда лезешь туда, придурок? – злобно подшучивая добавил Чон Бэ.       - А достали потому что! Сейчас пойду туда и докажу, что нет никакого пульгасари.       - Тогда зачем тебе цепочка? – спокойно поинтересовался Сан Ву.       - Чтобы напугать. И проучить. Нечего всякие сказки выдумывать.       - Потому что ты сам, идиот, веришь в него, - смеется Чон Бэ.       - Ничего это я не верю!       Ки Хун замахивается на него, а Чон Бэ отшатывается и заливается смехом. Сан Ву потер лоб кончиками пальцев, уже утомленный шумом.       - Все. Я собираюсь уходить. Вы со мной? - Ки Хун подкинул в руке цепочку.       - Не-не-не-не, - сразу отмахивается Чон Бэ.       - Ага! Испугался, да? Ты что, и правда веришь в него?       - Да не верю я. Просто… Не люблю я это. Сейчас в горы еще лезть. Да ну его!       - Конечно! Расскажешь! – смеется Ки Хун. – Сан Ву, ты со мной?       - Ки Хун, может все-таки не стоит? – игнорирует предложение Сан Ву. – До той пещеры долго идти. В лесу может быть опасно из-за…       - Ну и ладно! Не хотите – не надо. Вернусь к вечеру, а если нет… Расскажите всем, что меня съел пульгасари.       И он убежал – так быстро и стремительно, что ничего не услышал вслед. Если бы Ки Хун его тогда дослушал, то узнал, что многие чосонцы между собой называли горный пик Чирисана «гнездом тигров». Для жителей Сонхва-Ри постоянное нападение тигров на скот и на путников было уже чем-то самим собой разумеющимся. А Ки Хун либо не подумал, либо забыл.       Сначала его путь пролегал по тропе, пока спустя несколько часов она не затерялась среди густой травы и соснового бора. Единственным его ориентиром была верхушка горы, где находилась злосчастная пещера. Ки Хун шел к ней, насвистывая под нос мелодию, преисполняясь решимостью и уверенностью – он никого там не встретит.       Подножье горы было каменистым и очень крутым. Когда Ки Хун взобрался, он мог наблюдать за лесом, что растелился перед ним, словно мох на скале. И вот он - темный проход в пещеру, обрамленный изумрудной листвой деревьев. Ки Хун подходит ближе и кричит в ее тьму, чтобы послушать, как эхо смешно раздается по каменным стенам. После чего он начинает звать пульгасари и трещать цепочкой, подзывая. Ответом ему был лишь стук капель из глубины пещеры.       - Что и требовалось доказать, - победно заключает Ки Хун, подкидывая железную цепочку в руке.       Он разворачивается на пятках, уходя обратно в деревню. Но спускаясь к подножью, он останавливается из-за чего-то оранжевого и пушистого, сразу выделяющегося на фоне зеленой травы.       Ки Хун замирает перед дикими янтарными глазами, что пронзали его насквозь. Тигр стоял, окруженный стволами деревьев и ждал – ждал, когда его добыча потеряет бдительность. Он не двигался, лишь хрипел глубоким и совсем неслышным рыком, готовясь к прыжку. Ки Хун замер, побоявшись лишний раз задышать. Он слышал громкое биение собственного сердца, пульсирующего в ушах. По лбу скатилась капля пота. Его рука медленно и осторожно тянется к карману штанов, откуда вытаскивает деревянную трещотку. Слишком резко Ки Хун вытягивает ее вперед, будто показывая тигру, что он вооружен и опасен, и начинает громко трещать ею. Как-то взрослые рассказывали, что звук трещотки напоминает тиграм треск хвоста ядовитой гадюки. Для большей убедительности Ки Хун начал громко шипеть, но этого оказалось недостаточно для огромного и чересчур умного зверя. Он так и продолжал наблюдать за своей добычей и почувствовал, как мальчик перед ним начал паниковать. Ки Хун падает на землю, закрывает глаза и слышит только громкий шорох листьев, тигриный рык и глухой удар о землю.       Когда он открыл глаза, то понял, что еще не оказался растерзанным лапами зверя и увидел перед собой лысый затылок взрослого мужчины. Он был одет в белую рясу, затянутой на поясе толстой веревкой, а в руках сжимал чангбон. Тигр перед ним рычал, оголял длинные клыки и ходил из стороны в сторону. Лишь изредка он делал шаг вперед и когтистой лапой разрезал воздух, надеясь припугнуть человека. Но тот стоял непоколебимо. Тигр бросается на него, но его сразу же отталкивают концом чангбона. Он зарывается длинными когтями в землю, чтобы сохранить равновесие, и снова рычит. Ки Хун не может заставить себя пошевелиться – так и продолжает лежать на камнях и смотреть на спину человека. Он видит, как тот тянется рукой к подолу рясы, чтобы задрать ее и зарыться в карман свободных штанов. Жаль, что тигр тоже это замечает и сразу же бросается вперед, ловя момент. Но и этого оказывается недостаточно, потому что мужчина рывком отходит в сторону и сразу же оборачивается к зверю лицом.       Тигр приземляется совсем рядом с Ки Хуном. Его хвост нервно дергается из стороны в сторону, задевая концом его ноги. Человек достает из кармана трещотку, чьи края облеплены угольно-черными фитилями. Рука дергается, дерево трещотки ударяется друг от друга, и вместе с треском разлетаются алые искры, что с громкими выстрелами взрываются в воздухе. Тигр прижимает уши к голове и дергается назад с каждым взрывом. Они пугают его – он пытается напугать в ответ, но ничего не выходит. В этот момент Ки Хун решает перевернуться в сторону, чтобы не оказаться на его пути. Мужчина делает шаг за шагом, вытягивая вперед огненную трещотку, которая искрилась, взрывалась. Он безжалостно заглядывал в напуганные глаза зверя, пока с последним выстрелом, тигр не рванул обратно в лесную рощу.       Ки Хун все еще не находит в себе слов или действий. Мужчина сворачивает трещотку и прячет ее в карман. Наконец Ки Хун может разглядеть его лицо – точенные скулы, спокойный и даже отчасти холодный взгляд, идеально выбритый подбородок. На глаз невозможно сказать, сколько ему лет. Он выглядит молодо и свежо, но во взгляде отчетливо читается прожитый ни один десяток лет. Мужчина прячет за спиной чангбон и подходит к Ки Хуну, протягивая ему руку.       - Слишком опасно гулять маленькому мальчику одному в лесу, - его голос был низким, бархатным и таким успокаивающим, что Ки Хун только и мог, словно под гипнозом, таращиться на него во все глаза.       Он сжимает руку и замечает, что она ни горячая, ни холодная, а ее кожа черствая, но в то же время и нежная. Когда он поднимается на ноги, то не чувствует, чтобы тело мужчины источало какой-либо запах.       Черные, словно ночь, глаза осматривают его с ног до головы, и Ки Хун наконец-то находит в себе силы, чтобы сказать хоть что-то.       - Ты… только что… - голос немного дрожал из-за шока. – Ты… победил этого тигра.       Мужчина продолжает на него смотреть. Как только Ки Хуна отпустила нервозность и дрожь во всем теле, его лицо исказилось в широкой улыбке.       - Круто!       Он поднимает вверх руки и начинает радостно кричать, размахивая руками и ногами, словно борясь с воздухом. Мужчина никак не реагирует на это.       - Ты его бьешь, а он такой…! Рычит и потом бац! Бросается на тебя, а ты такой - ф-фших, - Ки Хун по памяти старается подражать его движениям.       - Что ты здесь делаешь, совсем один? – спокойно спрашивает мужчина. Каким-то образом своим тоном он заставляет Ки Хуна успокоиться и повернуться на него.       - Я искал пульгасари.       - Пульгасари?       - Да. Все в деревне говорили, что он сидит в этой пещере, - он оборачивается, указывая пальцем. – Все прямо дрожали от страха. А мне вот не страшно! Я взял и пошел его искать.       Мужчина смотрит на него сверху вниз и совершенно не меняется в лице. Его взгляд остается таким же непонятным и странным: будто отстраненным, но внимательным одновременно.       - И как твои успехи? Нашел пульгасари? – а вот тон его был мягким и чарующим – звучал заботливо, как у любящего родителя.       - Нет конечно, - резко отмахивается Ки Хун. – Его же нет! Пульгасари не существует. Все, кто в него верит – идиоты!       - Почему ты так уверен в этом? – вопрос не был насмешливым или саркастичным, а искренним, будто мужчина и правда интересуется, существует ли пульгасари.       - А потому что! – громко и с некоторой яростью произносит Ки Хун. – Я его никогда не видел. И все, кто говорят о нем, тоже! Это ведь значит, что его нет, правильно?       - Значит, что его нет, - повторяет за ним мужчина, подтверждая. Ки Хуна это удивило. Он ожидал споров, оправданий или требований, но точно не то, что с ним так просто согласятся. От удивления он даже растерял былую ярость, с которой он начал говорить, но преисполнился большим энтузиазмом от понимания, что его готовы выслушать.       - Не может ведь быть вещи, если ее нельзя увидеть или потрогать. Если ее нет, значит ее нет.       - Получается так.       - Я и говорю! Как можно верить в то, чего не видишь? Вот, например, камень, - Ки Хун подбирает небольшой камушек под своими ногами. – Я его могу потрогать, могу увидеть, даже кинуть, если захочу. Вот камень есть. Я в него верю, а в пульгасари – нет.       Ки Хун выбрасывает камень в сторону, наблюдая, как он ударяется об огромный булыжник и падает куда-то в траву. После чего он замечает, что мужчина замолк – перестал подтверждать его слова или что-либо спрашивать – только наблюдает за чересчур эмоциональным Ки Хуном.       - Чего ты молчишь? Думаешь, это не правда?       - Но ведь, камня тоже не существует.       Ки Хун даже замирает. Он широко раскрывает глаза и смотрит на мужчину как на сумасшедшего. Никогда в жизни он не слышал большей глупости.       - О чем ты говоришь? Он ведь есть, вот он! Смотри! – он демонстративно пинает землю, чтобы груда камней под ногами рассыпалась в стороны. Мужчина опускает голову и наблюдает за ними, но все также не меняется во взгляде.       Он молчит до тех пор, пока эти же камушки не разнес поток ветра. Тогда он поднимает глаза на Ки Хуна и шагает к лесу.       - Я проведу тебя до твоей деревни. Здесь полно опасных животных, помимо тигров, - он говорит так, будто совершенно позабыл, о чем они разговаривали ранее. Мужчина скрывается среди тени деревьев, и Ки Хун мчится за ним, догоняет и старается поспевать за широкими, но неспешными, шагами.       - Эй! Что ты имел ввиду? – незнакомец блуждал по лесу, словно не имел никакой цели в нем. – Про камень. Почему его нет?       Под навесом из листвы деревьев, они выходят на тропу, которую Ки Хун давным-давно потерял по пути сюда.       - Потому что камень, не несет за собой ничего, кроме названия, - спокойно отвечает мужчина.       - Чего-о? – лицо Ки Хуна кривится от непонимания. – Что ты вообще несешь?       - Ты думаешь, что камень – это нечто твердое, иногда большое, иногда маленькое, иногда острое, а иногда гладкое. То, что можно… «потрогать, увидеть и даже кинуть, если захотеть», - он выдерживает паузу, когда они выходят на опушку. Солнце красиво просачивалось через листья и освещало густую траву. Мужчина отвлекается на это и, как показалось Ки Хуну, наслаждается красотой, что открылась перед ним. Только вот Ки Хун терпением не отличался.       - Ну да. Так ведь оно и есть. И это что, не правда?       - Правда, - как-то расстроено протянул незнакомец. – Ты действительно можешь увидеть его или потрогать. Однако, это не сделает камень чем-то самостоятельным и отдельным. Камень – лишь название огромного количества событий, что могли с ним произойти. Его сущность пуста.       Они продолжают путь, а Ки Хун все еще не может уловить мысль.       - А что может произойти с обычным камнем? Он же лежит на месте, никуда не двигается.       - Много чего. Например, камни у подножья. Когда-то они были частью горы, но спустя года сильный дождь смог отколоть их, а ветер понести на землю. После чего один из них подобрал маленький мальчик и швырнул, - мужчина опускает взгляд на Ки Хуна и ухмыляется. - С ними может произойти еще много чего, и их суть никогда не будет чем-то отдельным и самостоятельным.       Потихоньку Ки Хун начал нащупывать идею, потому его шаги замедлились. В итоге он фыркает и догоняет незнакомца.       - Хорошо, это камень – он не живой. А вот… тигр! Он же умеет ходить, кушать, рычать. Он же существует! Я же не могу взять его и бросить куда-то.       Взгляд мужчины был отстраненным и мечтательным, а сейчас сменился на веселый и любопытный. Он снова улыбается.       - Тигр тоже пустотен.       - Но как?! Почему?! – Ки Хуна начинает откровенно злить этот разговор. А человек рядом с ним все еще остается таким же спокойным и уравновешенным, что злит только сильнее.       - Потому что тигр, это такое же название. Он родился, потому что его родители смогли выжить в этих краях. Он охотится, потому что ему нужно что-то есть. Он ходит, потому что его ведет запах новой добычи. Он рычит, потому что хочет внушать страх перед тем, чего сам боится. Все взаимосвязано – тигр также не решает поступать по своей воле.       И не докопаешься. Ки Хун понимает, что даже тот тигр у подножья пришел к нему, потому что тот слишком громко добирался до горы – насвистывая, хихикая и просто ругаясь сам с собой.       - Да ну его, этого тупого тигра! Я вот не тупой! Я же существую! Я делаю то, что хочу!       Мужчина не спешит опровергать его.       - Прямо-таки все, что хочешь?       - Да! – Ки Хун уже кричит на него, словно тот оглох и не может услышать его слов. – Я захотел и пошел в лес! Я захотел и доказал, что нет никакого пульгасари!       - А почему ты так хотел доказать, что нет никакого пульгасари?       Этот вопрос совсем ненадолго загнал в тупик Ки Хуна. Они даже остановились перед холмом, на вершине которого уже виднелись соломенные крыши домов его деревни. Мужчина терпеливо ожидал ответа.       - Потому что… Потому что, - мнется Ки Хун. – А потому что его и правда нет! Пусть не болтают попусту! Рассказывают всякие небылицы и сами дрожат от страха, придурки.       Мужчина добро улыбается, будто Ки Хун только что сам ответил на свой же вопрос, осталось только, чтобы сам Ки Хун это понял.       - Получается, ты пошел искать пульгасари, потому что тебя вымотали рассказы о нем?       - Да.       - Рассказы, которые говорили люди вокруг тебя?       -…да?       - То есть ты здесь, потому что ты был зол, а зол, потому что никто не хотел с тобой соглашаться.       Ки Хун замолкает, раздумывая, что бы такого ответить, чтобы и не оспорить, и не опровергнуть нельзя было.       - Ну ладно! Может быть и вправду. Но это только один раз! Я же остальное время поступал так, как сам хочу.       - Например?       - Ну… Например… например, - его голос затихает и замолкает. В раздумьях Ки Хун начинает пинать ветки под ногами, но ничего в голову так и не может прийти.       - Мир вокруг нас – пустотен. Он не имеет как таковой сущности. Он – это сгусток причин и следствий, которые сделали его таким и все, что он носит в себе тоже.       Это точка. В споре и разговоре, которую оставляет за собой незнакомец. Ки Хун предается воспоминаниям, переосмыслением всех своих действий, что совершал за свою жизнь и чувствует злость. Так не может быть. Он подрывается с места и бежит на холм, толкнув незнакомца.       - Глупости это все! – кричит в ярости Ки Хун, оборачиваясь на мужчину. – Бред и глупости! Ты идиот, если веришь в это! Я Сон Ки Хун из Сонхва-Ри, а не какая-то там сущность или су… сг… сгусток, понял! А ты - придурок из леса, который рассказывает всякие бредни!       Он убегает, взбираясь вверх, к своей деревне. Незнакомца не тронули его слова, ни на каплю. Он лишь смотрел в след убегающему мальчику и слабо улыбался.       Когда Ки Хун вернулся в деревню, солнце уже завалилось за верхушками гор. Он понял, что потерял оберег мамы вместе с трещоткой по дороге обратно. Дети ему прохода не давали, только и делали, что расспрашивали и кричали. Для Ки Хуна было бы глупо не рассказать правду: о том, что не было в той пещере пульгасари, о том, как на него напал разъяренный тигр, и как от этого тигра его спас странный лысый незнакомец. Дети были в восторге от истории, Чон Бэ не поверил и лишь подшучивал, а вот Сан Ву по какой-то причине молчал. Только когда Ки Хун возвращался домой, он предупредил его, чтобы тот не трепал языком перед взрослыми. Для чего, Ки Хун не понял.       Дома его ждала злая мама, которая сразу же обнаружила пропавший оберег. Конечно Ки Хуна наказали, и он тем более не стал говорить, что в одиночку выходил в лес, где встретил незнакомого мужчину. Прошла неделя и все уже забыли эту историю, как и о пульгасари. За это время местный сумасшедший пропал без вести из деревни, и дети придумали уже новые страшилки о бродящем в лесу хомунджо, который его и проглотил. Только вот Ки Хун не рвался что-либо доказывать, как раньше.       Каждый день и каждую ночь он думал над словами незнакомца. Он начал смотреть на вещи совсем по-другому, не как раньше. Если же мир действительно пуст, должно ведь найтись хоть что-то, что существует по своей воле.       Сначала Ки Хун подумал о Нактонган. Могущественная, длинная и безустанная река, которая днями и ночами протекает с горных вершин дальше, по землям Чосона. Ее ничто не заставит остановиться или протекать – она существует сама по себе. Он даже был уверен в этом, пока в один из вечеров мама снова не заставила читать летописи. На этот раз географические, редчайшего издания, именно написанные на хангыле. Нехотя, но кое-как, Ки Хун все-таки заставил себя читать. Так он узнал, что у каждой реки есть исток и устье. Получается, что даже реки не самостоятельны – они протекают так, как тому полагает их исток. Они извиваются по землям, через которые простираются, и исход, в котором окажется их устье будет зависеть только от местности. Значит, это неправильный ответ.       Так и проходили его дни. Мама радовалась этому, потому что из-за глубоких раздумий у Ки Хуна совсем не оставалось желания и времени поднимать на уши всю деревню. Он даже охотнее погружался в чтение, потому что иначе не мог найти ответ на свой вопрос. Однако, длилось это не долго, ибо даже летописи были пусты.       На пятый день поиски все еще не привели ни к чему, и тогда Ки Хун понял, что без помощи не обойдется. Он стеснялся рассказывать о незнакомце другим детям – думал, что все начнут смеяться над ним, что он придает так много значения всяким глупостям. Потому, для начала, он решил обратиться к Чон Бэ. Тот хоть и обожал лишний раз поиздеваться, но все же разделял большинство взглядов. Лучше одного ума – два: с такими мыслями Ки Хун пришел к Чон Бэ, когда тот пересчитывал овец в загоне по поручению отца.       - А ты случаем, головой не ударился, когда на гору поднимался? – насмешливо, но все еще не отвлекаясь от дела, спросил Чон Бэ.       - Я к тебе за помощью пришел, вообще-то! Тоже мне, друг называется! – возмутился Ки Хун.       Они стояли среди пушистых овец, уже давно готовых к стрижке, которые млели и блеяли, пережевывая сено. Пройдет совсем немного времени, и Чон Бэ позволят пасти их, а пока что ему остается только кормить их, стричь и пересчитывать.       - Ну вот сам подумай: что может существовать самостоятельно?       - А почему ты вообще задумываешься об этом?       - А потому что! – Ки Хун спрыгивает с забора, на котором сидел все это время. – Тот чудак в лесу, говорил, что все пустотно. Лес, трава, я, ты… овцы! Как так жить можно, когда все пустотно?       - Шестнадцать, - задумчиво протягивает Чон Бэ.       - Что?       - Шестнадцать овец. Как и должно быть. Теперь нужно пересчитать ягнят, - он проходит дальше к загону и начинает вылавливать маленьких и пугливых ягнят.       - Ты меня не слушаешь, Чон Бэ!       Он оборачивается, когда становится в кругу овец, и ягнята начали разбегаться в стороны.       - Слушай, Ки Хун. Мне все равно. Если у тебя есть время о таком задумываться, я рад за тебя. Но мне еще в поле отцу помогать. Пустотно, не пустотно – оно мне не поможет пересчитать ягнят. И обработать землю тоже. Потому мне, честно, без разницы.       Чон Бэ не говорил это с каким-то упреком или злобой – просто сказал так, как оно есть. Да, стоило бы Ки Хуну вспомнить, что в таких просьбах Чон Бэ точно не помощник. Он обладал достаточно редким для ребенка талантом – ладить со всеми: как и со взрослыми, так со сверстниками. Его секрет в простоте. У него не имелось какого-то заурядного характера или уникального взгляда на мир. Нет, он был обычным – и в этом особенным. У таких людей не стоят какие-то высокие цели, они не имеют непостижимых стандартов, они не познают законы мироздания. Они, как соль, подходят к любому блюду и человеку. Таким и был Чон Бэ.       На том Ки Хун осознал, что с его проблемой ему нужна помощь от человека умнее. Скорее всего даже более осознанней и начитанней. Он завалился домой к Сан Ву, когда тот сидел за своим столом и изучал догматы.       Ки Хун рассказал ему все: про тигра, про незнакомца, про пустоту сущности. Говорил, как все пять дней не мог найти себе места, гадая и ища доказательства, что могут опровергнуть. А Сан Ву даже головы не поднимал, лишь сосредоточено вырисовывал китайские иероглифы на пергаменте.       - Чон Бэ спросил меня, почему я об этом задумываюсь. А потому что, Сан Ву! Это разве не меняет все? Мы не существуем! Можем не существовать.       Ки Хун возмущался, кричал, жестикулировал, но не был уверенным, что Сан Ву вообще его слушал. Перед ним, на столе, лежали пергаменты, написанные иероглифами, которые Ки Хун не мог прочитать. В возрасте двенадцати лет Сан Ву уже мог читать и писать на ханче, был способен работать с классическими изданиями конфуцианских догматов и безустанно учился поэзии и литературе. Чем он и занимался сейчас, а Ки Хуна только сильнее злило молчание друга.       - Ты тоже меня не слушаешь! Почему вам все равно? Я понимаю еще Чон Бэ, но ты же намного…       - Ки Хун, - вздыхает Сан Ву, все еще не выпуская из рук кисть. – Ты хоть понимаешь, кого ты встретил?       Его тон всегда был серьезным - ему совершенно чужда детская эмоциональность и впечатлительность. Только холодный расчет, никаких эмоций. Для ребенка это выглядит жутко и пугающе. Вопрос его тоже был как никогда серьезным, оттого Ки Хун даже немного утихомирился.       - А ты что… Знаешь, кто это?       - Здесь не нужно много ума, чтобы это понять, Ки Хун. Как думаешь, почему человек находится в лесу? Разве у нас рядом есть ближайшие деревни?       - Ну я… подумал, может быть это путник или…       - Он изгой, Ки Хун.       Сан Ву снова возвращается к письменности, рассчитывая, что разговор окончен. Однако, вместо этого Ки Хун только садится за стол, напротив него.       - Ну и что с того? Это не отвечает на мой вопрос, - Сан Ву молчит, продолжая вырисовывать на пергаменте иероглиф. Ки Хун злится и выхватывает его со стола, отчего на нем остается продолговатый след от чернил. – Ты можешь мне нормально ответить?!       Сан Ву раздраженно вздыхает и наконец откладывает в сторону кисть.       - Изгоями могут стать охотники, кожевники, мясники, шаманы и… буддисты. Деяния этих людей неправильные, потому среди обычных и даже рабов им нет места.       - Чего? – Ки Хун склоняет голову, так и продолжая стоять.       - Ты встретил буддиста, - Сан Ву забирает пергамент из рук Ки Хуна и продолжает свою письменность. – Скорее всего он говорил о том, как устроен мир… по его мнению. Поэтому я сказал тебе не говорить об этом взрослым. Здесь совсем нечем хвастать.       И Сан Ву думал, что смог ответить на терзающие его вопросы. Конечно, обо всем этом скорее всего расписано в конфуцианских догматах, однако Ки Хун не читал их, потому что так и не смог выучить ханчу. Не мог, да и не хотел.       - Если бы я и сказал взрослым, то что? Что бы со мной было?       Сан Ву поднимает на него голову и смотрит как на полнейшего идиота.       - Ничего, - спокойно и уверенно заключает он. – С тобой - ничего. Только свою маму еще сильнее разочаруешь. Да и в деревне к тебе бы тоже плохо относились.       - За что?! Он-то изгой, а я что?! Да я бы здесь не стоял, если бы меня этот чудак не спас! – начинает злиться Ки Хун.       - Ты защищаешь его? Сначала ты, вроде, хотел его опровергнуть. Ты сначала сам разберись, чего ты хочешь.       Молчание. Ки Хун задумывается. А и вправду, чего он хочет? Для чего он ищет ответы и задает себе еще больше вопросов? Он думает, но теряется в догадках, а Сан Ву продолжает:       - Прекрати забивать себе голову, Ки Хун. Он специально заставил тебя задумываться об этом, потому что таким людям как он нужны последователи. Будь умнее – находись среди людей. Иначе останешься изгоем.       - Изгоем… потому что…       Сан Ву обращает внимание на этот осторожный и тихий тон. Он поднимает взгляд на Ки Хуна и понимает, что никогда не видел такого лица на нем. У него был какой-то дикий взгляд, будто его постоянный гнев и ярость достигли наивысшей точки. Он ждал, что друг набросится на него или закричит, как всегда делает, но не дождался.       - Изгоем, потому я мыслю не так как другие, да? Поэтому?       Сан Ву выдыхает – громко и с каким-то облегчением.       - Потому что главная наша цель в жизни – оставить за собой место наследникам. Буддизм это опровергает. Если бы ты читал историю, то понял, что они тоже оставили свой след в падении династии Корё. Такие люди ничему хорошему не научат.       - А твой Конфуций, Мэн-цзы и… кого ты там еще читаешь, смогут, да? – снова возвращается этот громкий и возмущенный тон.       - Они помогут мне продвинуться выше и достичь успеха. Только поэтому я их читаю, а не потому, что они чему-то научат меня, - Сан Ву чувствует, как тоже начинает злиться.       - Отлично! Раз уж ты такой умный: Конфуций твой тебя ничему не научит, да и про буддистов этих ты тоже знаешь – тогда ты ответишь на мой вопрос. Раз ты такой всезнающий, Сан Ву. Давай! В чем ответ?       Сан Ву тяжело вздыхает, бросает кисточку на стол и поднимается на ноги, чтобы встать на один уровень с Ки Хуном.       - Мне незачем о таком думать. Это я и пытаюсь тебе сказать - это не то, о чем нужно задумываться.       - А вот теперь ты, значит, отмахиваешься? Не можешь признать, что есть такие вещи, которые не понимаешь, да, Сан Ву? – Ки Хун издевался, потому что знал, что это точно сможет задеть его друга. Он не прогадал.       - Да заткнись, Ки Хун! Ты полный идиот, которому в лоб говорят очевидные вещи, а ты все упрямишься их принимать! – Сан Ву окончательно предается ярости. – Тебе бы лишь бы доказать всем, какой ты особенный! Но ты ничего не сделал, чтобы таким являться! Такому придурку как ты, плевать на свое будущее. Ты даже о жизни своей не заботишься – в одиночку полез в этот лес и тебе просто повезло вернуться оттуда живым. Когда ты поймешь, что ты ничем не отличаешься от всех, кого ты называл идиотами, Ки Хун?       - А что ты тогда дружишь с таким идиотом? – Ки Хун произносит это тихо, оттого и угрожающе. – Немного не под стать такому гениальному и великолепному Сан Ву - дружить с таким придурком.       В разговоре зависает тишина. Сан Ву понимает, что спор заходит уже совсем не туда, потому успокаивается и подходит к Ки Хуну.       - Ки Хун, - голос его был умоляющим. Он касается плеча друга, но тот сразу же отходит от него.       - Нет, ты ответь мне, Сан Ву. Если я вдруг стану буддистом, ты будешь относиться ко мне, как к изгою?       - Что за глупости ты говоришь? Ты только сейчас услышал это слово. Ты даже не знаешь, что оно значит.       - Да мне все равно! Вот стану я охотником, что с того? Я буду изгоем, да? Ты, как и все в деревне, будешь ко мне так относиться. Верно, Сан Ву?       Сан Ву не решается давать ответ, потому что сам не может быть в нем уверен. Он опускает голову на пергамент и летописи на столе. Как будто перед ним сейчас встал серьезный моральный выбор.       - Знаешь, что? Я вот поэтому не хочу знать, чему там учит этот твой Конфуций. Потому что вот оно, на лицо. Ты можешь сколько угодно говорить, что ты у него не учишься, ты пользуешься знаниями. Но отрицать не сможешь, что в голове у тебя хранится его бред, в который ты сам начинаешь верить.       Ки Хун считает, что на том разговор окончен. Он уходит, даже не попрощавшись и громко хлопнув дверью. Он не винит Сан Ву, все прекрасно понимает. Но этот разговор заставил его вспомнить, в каком мире он живет.       Не сможет Ки Хун быть таким же простым как Чон Бэ или рассудительным как Сан Ву. Не может выбрать высокое или же обычное, потому что никакая из этих жизней не предназначены ему. Возможно, слишком ему рано в таком-то возрасте задумываться о своем призвании. Кому это больше свойственно – идиотам или гениям?       Остальные два дня Ки Хун не обращался ни к кому и никуда за помощью. Только и делал, что после работ с хозяйством выходил на вершину холма, подальше от деревни и смотрел в небо. Чон Бэ не раз звал его подразнить соседского пса или попробовать обуздать отцовского вола. Сан Ву не приходил вовсе. В этот период только мама оставалась неизменной – так и продолжала его тянуть за уши к письменному столу, чтобы тот наконец учился уму разуму. Ки Хун продолжал сбегать, чтобы не сидеть с перепачканными в чернилах руками и вырисовывать эту злосчастную ханчу и думал, думал, думал. О словах незнакомца, о жизни, о своих друзьях. И однажды он нашел ответ на один из своих вопросов.       Ровно через неделю после события с тигром Ки Хун снова побежал в лес. Жаль, не хватило ему ума, чтобы хотя бы взять с собой трещотку. Он бежал по лесу и звал этого чудака, идиота, придурка, дяденьку или как еще можно называть человека не по имени. Никто не пришел. Потому Ки Хун решил вернуться к подножью горы, где они впервые встретились.       Ждал он долго, безустанно кричал и звал, не раз обходил гору вокруг. Послышался шорох из леса, и сначала Ки Хуну подумалось, что это снова может быть тигр. Но когда из-за деревьев показалась знакомая белая ряса, его даже охватила радость и облечение, чему вида он конечно же не подал.       - Вот ты где! – как-то недовольно вырвалось.       - Сон Ки Хун из Сонхва-Ри, - протягивает по слогам и улыбается мужчина. – Ты искал меня?       Ки Хун поднимается с земли, оттряхивая штаны, и как-то очень важно встает перед мужчиной, будто сейчас готовится раскрыть главную тайну мироздания.       - Я нашел! То, что живет само по себе и то, что точно существует! – гордо выпаливает он.       - И что же?       - Ветер! Это ветер!       Мужчина молчит, и Ки Хун решает, что точно заставил его задуматься.       - Он же дует? Да. Что-то позволяет ему дуть? Не-а! Он дует туда, куда сам захочет и ничего его не заставляет это делать. Значит ветер существует! Ветер не пустотен.       Эта мысль пришла к нему, когда он уснул на холме и проснулся от морозного воздуха, что продувал его одеяния. Мужчина все еще продолжал молчать, только теперь широко улыбаясь. Это не смиренная улыбка проигравшего человека, эта улыбка добрая, понимающая, оттого и кажущаяся насмешливой.       - Что ты молчишь? Я же прав! – начинает злиться Ки Хун.       - Я так не думаю, - терпеливо отзывается мужчина.       - Почему?       - Потому что ветер не может существовать без окружения. Он дует из-за морей, гор, солнца, тепла или холода.       - Ну и что?! Он же все равно дует, куда захочет!       - Не совсем. Ветер же не может дуть в твоем доме.       Ки Хун снова растерял свою былую уверенность, оттого даже сказать что-то в противовес не смог.        - Ветер – это поток воздуха, состоящий из невидимых частиц. Он не вечен – ветер может быть сильным или слабым, но это не он решает, каким ему становиться. Ветер пустотен.       Мужчина замолкает и смотрит Ки Хуну в лицо, наблюдая, как оно меняется с шокового осознания на необузданный гнев. Мальчишка кричит и начинает в ярости пинать камни под ногами. Ки Хуну обидно, сейчас ничего для него не остается, кроме как принять свое поражение. Когда он выдыхается, садится на корточки и хватается за голову. Его сущность пустотна, весь мир пустотен, и это правда, с которой он не может спорить. Мужчина подходит к нему и касается его плеча.       - Ты искал меня, чтобы сказать мне об этом? – доносится спокойный и умиротворенный тон.       - Отстань! – резко дергается от руки Ки Хун.       - Что же тебя так расстроило?       - То, что я проиграл! – на глазах начинают скапливаться слезы. – Я не смог доказать, что это глупости!       - А почему ты так хотел это доказать?       Ки Хун знал, почему – знал, но старался не замечать. После разговора с Сан Ву он понял, что всю свою жизнь старался что-то доказать другим. Но, что хоть раз он смог доказать самому себе? Сан Ву правильно сказал: он пытается убедить всех, что особенный, но не делает ничего, чтобы таким являться.       - Потому что… я не хочу быть пустым. Я не хочу быть бессмысленным. Я хочу существовать и чего-то стоить. А теперь… выходит так, что весь мир бессмысленный. Никто из нас ничего не стоит. Мы все пусты.       Ки Хун замолкает, стараясь не расплакаться окончательно. Он закрывает покрасневшее лицо руками, стесняясь своей слабости. А мужчина снова касается его плеча, мягко и аккуратно, будто уговаривая, чтобы Ки Хун не прятал свои эмоции.       - Кажется, ты слишком буквально осознаешь пустоту мира, - заботливо протягивает он. – Когда вещи пустотны, это не значит, что они бессмысленны. Это означает, что они не имеют постоянной природы.       Ки Хун убирает руку с лица и поднимает свои покрасневшие глаза на незнакомца. Тот утешающе улыбается ему.       - Почему ветер пустотен – потому что он не может быть хорошим или плохим по своей природе. Ветер может подуть, и кто-то простудится от его холода. Но в то же время, он может качнуть мельницу, чтобы люди смогли сделать себе муку. Разве может означать, что ветер бессмыслен?       Ки Хун успокаивается, а человек поднимается и протягивает ему руку.       - Люди тоже таковы. Они не могут быть плохими или хорошими по своей природе. Все всегда взаимосвязано: их воспитание, их друзья, место, где они родились. Все это – делает нас теми, кем мы являемся на самом деле. Люди могут быть жестокими или милосердными, но являются они таковыми из-за событий, что сложились вокруг них.       Ки Хун поднимается на ноги и вытирает слезы рукавом.       - И выходит, что… – осторожно спрашивает он. – Кто-нибудь сможет стать самостоятельным? Не пустотным? Чтобы самому решать, что делать.       Мужчина улыбается шире.       - Вряд ли существует в мире что-то самостоятельное. Все живет из-за взаимосвязей, чтобы вскоре оставаться взаимосвязями. Я рассказываю тебе это, не чтобы ты стремился к независимой от всего жизни. Этого все равно не получится. Ты родился, благодаря взаимосвязям, и они же сделали тебя тем, кем ты являешься. Такое учение не для стремления, а для освобождения.       - Освобождения? От чего?       - От дукхи.       - Кого? Дукхи?       Мужчина поднимает голову к небу и видит, как солнце постепенно склоняется к горам.       - Не хочешь пройтись? – доброжелательно предлагает он. – Пойдем ближе к твоей деревне.       Ки Хун согласился. Они блуждали зигзагами по тропе, что вела в Сонхва-Ри. Мужчина говорил не спеша, постоянно отвлекаясь на лесные красоты, которые открывались перед ними по пути:       - Любая жизнь – это дукха. Рождение, смерть и сама жизнь. Она может проявляться в страданиях, в боли, в страстях и желаниях. Даже твои слезы являются самой дукхой.       Ки Хун слушает, не глядя в глаза, и немного смущается от воспоминания, как почти расплакался тогда, у подножья.       - Я понимаю твои сомнения и страхи. Они нормальны. Они – взаимосвязи, которые влияют на нашу жизнь. И путь к освобождению, это путь, через который ты перестаешь придавать вещам отдельную и независимую сущность. Вскоре, ты приходишь к просветлению, а затем и к нирване.       Ветер загулял среди листвы деревьев, и лучи солнца красивыми бликами засияли в траве.       - Что такое нирвана?       Незнакомец рассматривает ветку дерева, на которую сел певчий соловей и все также продолжает улыбаться.       - Нирвана – это блаженное состояние, когда ты освобождаешься от всех жизненных забот и стремлений.       - Как это? – непонимающе протягивает Ки Хун.       Незнакомец оставляет его вопрос без ответа. Они продолжили прогулку в тишине, и Ки Хун вспомнил кое-что еще, что его очень волновало.       - Мой друг говорил, что ты изгой, потому что ты буддист. Почему?       Мужчина даже останавливается, чтобы посмотреть Ки Хуну в глаза.       - Тебе интересно, почему я буддист, или почему я изгой?       - Наверное, и то, и другое, - растерянно пожимает плечами Ки Хун.       Незнакомец хмыкает, после чего продолжает идти.       - Я уже не вспомню, что привело меня к буддизму. Я просто ценю то, что он открыл для меня. А изгой я, потому что есть такие вещи, которые людям принимать легче, а есть и такие, к которым приходить крайне тяжело.       Ки Хун не до конца понял, что это должно значить, и мужчина прочитал это по его глазам.       - То, как люди привыкли жить сейчас, является для них действенным. То, как живут такие как я, является противоречащим и неустойчивым. Людям нужно делить друг друга и вещи на касты, иначе они долго не протянут. В буддизме же открываются новые пути, в которых нет чего-то по природе устойчивого: черного или белого, хорошего или плохого. Но, как ты думаешь, многие ли смогут это понять?       Ки Хун готов в это поверить. На том вспоминается, почему он так упрямится читать Конфуция. Причина далеко не так проста, как то, что любому ребенку сложно, скучно и не интересно учиться. И дело даже не в ханче – если бы Ки Хун хотел, он бы и монгольский выучил. Нет, причина кроется в том, чему именно учил Конфуций. Все и всегда принято делить на касты, сословия и «черное и белое». В любых отношениях. Есть рабы, есть простолюдины, а есть знать: и по его учениям, если грубо назвать, то любой янбан может подойти и плюнуть в лицо какому-нибудь чунину и не терзаться за это совестью. А вот чунин ответить ему тем же не сможет. Так и выходит, что каждому человеку уже наделена своя роль и свое место. Ки Хун с этим соглашаться не хочет. Когда Сан Ву рассказывал ему о конфуцианстве, Ки Хун поймал себя на мысли, что не выбирал рождаться сангмином. Почему это будет влиять на то, как к нему будут относиться другие – он же не выбирал?       - Как тебя зовут? – спрашивает он, когда они подошли к деревне.       - Сосан, - отвечает мужчина.       - Я приду сюда завтра, Сосан. Только, давай ты придешь раньше, а не как я тебя сегодня ждал.       Ки Хун уже взбирался по холму.       - Подожди, - он оборачивается. – Если пойдешь искать меня, возьми это.       Сосан вытаскивает из кармана огненную трещотку, которой отпугивал тигра. Ки Хун принимает ее из рук и удивляется, насколько она увесистая. Потом он решает опробовать ее. Рука неумело дернулась, деревяшки еле-еле, но смогли удариться друг о друга и сразу же взорвались алыми искрами. Ки Хун пугается, а Сосан тихо смеется.       - Пусть будет у тебя, если ты так любишь выходить в лес в одиночку. Когда она перестанет искриться, принеси ее мне.       Он разворачивается и уходит в лес.       - А ты научишь меня такие делать? – кричат ему вслед.       - Все может быть, - доносится до Ки Хуна, и Сосан окончательно теряется в лесной глуши.       Ки Хун не спешил возвращаться домой. Он сидел на том же холме, где на него ниспало озарение, и где он проводил последние дни недели. В руках он вертел огненную трещотку, учился крутить ее также четко и умело, как Сосан, а сам все думал. Как сказал Сан Ву, Ки Хун может оказаться изгоем, и лучше ему будет оставаться среди людей. Он не считал, что среди людей ему не место – ему нравилось дурачиться с Чон Бэ, часами болтать обо всем на свете с Сан Ву, да и маму он очень любил, хоть они и постоянно ссорятся. Но ему точно не место среди того, чем люди привыкли жить.       То, о чем говорил Сосан может оказаться тем, что именно нужно Ки Хуну. Он думал об этом, хотя сам конечно не всего понимал. Он до сих пор не понял, что значит буддизм, не понял, что такое нирвана, и даже не до конца осознал, что такое дукха. Однако, ничего его не могло волновать настолько сильно, чтобы он всю неделю терзался вопросами. Почему так? Может потому, что нашлось в мире то, что ему стало по-настоящему интересно.       За спиной раздаются шаги. Ки Хун оборачивается на них, и когда видит Сан Ву, хмурится и прячет трещотку в руках.       - Тебя мама искала, - сухо говорит тот.       Ки Хун молчит, а Сан Ву садится рядом с ним.       - Она спрашивала, где ты.       - А ты ей сразу сказал, что я в лес пошел, да? – злобно цедит Ки Хун.       - Я сказал, что ты пришел ко мне учиться ханче, - терпеливо и даже отчасти виновато говорит Сан Ву. – А потом ты вышел проветриться. Она была рада.       Зависает неловкое молчание. Ки Хун решает сначала самому обдумать все, что только что сказал ему Сан Ву, а потом слышит, как что-то ставят на траву, под его боком. Он поворачивает голову и видит чашу с чернилами.       - Замарай руки, - предлагает Сан Ву. – Чтобы она точно поверила.       - Что, решил свою вину загладить? – недоверчиво отзывается Ки Хун. – Не поможет, понял! Не надо меня покрывать. Без тебя справлюсь.       Сан Ву опускает взгляд и вздыхает. Он замечает трещотку в руках Ки Хуна, которая слишком велика для его ладоней.       - Ты встретился с ним?       - Не твое дело.       - И что он… рассказал тебе?       Ки Хун поворачивается к Сан Ву и не до конца верит в то, что перед ним сидит его друг.       - Тебе-то что? Не ты ли говорил, что он изгой, и что ничему хорошему он меня не научит?       Сан Ву вздыхает, полностью понимая обиду друга. Однако он не признается, что после разговора так и не смог притронуться к летописям. Он думал обо всем, о чем его заставили вспомнить и осознать.       - Знаешь… - собирается с мыслью Сан Ву. – Конфуций меня тоже ничему хорошему не учит. Но ты, вроде, продолжаешь со мной дружить. Так что… если вдруг действительно станешь буддистом… не думаю, что это будет чем-то ужасным. Все равно сильнее чем сейчас ты меня не опозоришь.       Он молчит, ожидая реакции и даже на мгновение пугается, когда Ки Хун смотрит на него пронзающим взглядом.       - Что значит позорю? Как это я тебя позорю? – вспыхивает Ки Хун.       - Да каждый день, - улыбается Сан Ву. – Я только и слышу, как вы с Чон Бэ опять что-то натворили. Потом у меня спрашивают, почему я за вами не слежу, ведь вы же мои друзья.       - А я тут причем?! К нему вопросы! Это Чон Бэ, придурок, всегда придумывает всякое. Потом меня в это втягивает!       - А кто придумал мешок зерна в лесу закопать, чтобы оброк не платить старосте?       - Я конечно! – бессовестно выпаливает Ки Хун. – Этот идиот до такого не додумается! Он только и делал, что жаловался мне, как урожая все меньше и меньше, а оброки с них шкуру сдирают! Так и получается всегда! Он либо сам приходит ко мне со своими идеями, либо мозгов ему не хватает на них, вот и приходиться придумывать!       Сан Ву шире улыбается и тихо смеется.       - Что смешного?       - Ничего.       Все вернулось на круги своя. Ки Хун отпустил обиду на Сан Ву. В тот вечер он безустанно рассказывал ему о том, что поведал ему Сосан. Он показал Сан Ву огненную трещотку и пару раз напугал его палящими искрами. В итоге Ки Хун согласился испачкать руки в чернилах, а Сан Ву предложил обернуть трещотку в ткань, чтобы спрятать ее. Он не мог перестать думать о том, почему он продолжает дружить с таким идиотом. Только вот Сан Ву никогда не считал Ки Хуна идиотом, о чем, конечно, не скажет вслух.       Ки Хун сдержал свое обещание и пришел к Сосану на следующий день. А потом и на следующий, и на следующий. В итоге получилось, что они встречались ежедневно и очень неплохо подружились. Сосан учил его буддизму, медитации, рассказывал о Будде, о Восьмиричном пути освобождения от дукхи. Так проходили года, Ки Хун вырос и, все-таки не смог избавиться от своей впечатлительности и импульсивности. Однако, смог дать ей совершенно другое течение. Больше он не бегал среди детей и не доказывал свою правоту, потому что смог доказать самому себе, чего он действительно стоит.       Со стороны и не скажешь, что буддизм смог повлиять на его жизнь. Он продолжал жить как обычный человек, все еще не находил себе стремлений и целей, но теперь его это не удручало. Даже на фоне своих друзей.       В возрасте семнадцати лет Чон Бэ унаследовал хозяйство отца. Сан Ву уехал в Хансон, после чего в деревне только и говорили о нем. Он один из единиц, кто смог сдать экзамен кваго и подняться в статус чунина. Конечно Сан Ву стремился дальше к своему будущему и готовился к основанию своего собственного дела. Так один из ближайших друзей Ки Хуна стал гордостью всей деревни. Он радовался за Сан Ву и даже не злился, когда мама то и дело да ставила его в пример.       Ки Хун выполнял свои обязанности – работал с хозяйством, помогал матери, однако не стремился к чему-то большему. За что получал негласные осуждения от окружающих. У Чон Бэ было не так много времени, чтобы видеться с ним из-за ответственности за ферму, потому Ки Хун еще чаще уходил в лес, где медитировал или встречался с Сосаном. Сан Ву сохранил его секрет, и долгие годы никто в деревне, даже Чон Бэ, не знал, куда все время пропадает Ки Хун. Буддизм принес в его жизнь покоя и умиротворения, но не прибавил смысла и не отнял неизменного. Потому что, когда у Чон Бэ появлялось время, они с Ки Хуном могли позволить себе заниматься глупостями, как и раньше. Чон Бэ вырос и смог сохранить свою простоту, чувство юмора и тягу к приключениям, но чувство долга оставалось в нем превыше всего. А Ки Хун радовался жизни, ведь у него не было того, что можно было потерять. И его совершенно не волновало мнение окружающих, что в своей деревне он начал уже отчасти считаться местным сумасшедшим - чего не скажешь о его матери.       На фоне успешного Сан Ву было обидно, что ее сын не смог выделиться чем-то, чем можно было искренне гордиться. Она продолжала покупать трактаты, догматы и летописи, но вот Ки Хуну восемнадцать, а он все еще не притронулся ни к чему из этого. Он даже ханчу толком не выучил. Потому очень часто случалось, что матери приходилось запирать его в комнате, пока тот не выдаст ей определенное количество исписанных пергаментов. Тогда Ки Хун думал, что может и вправду начнет писать и читать. Только вот эти мысли сразу же улетучивались, стоило Чон Бэ появиться под окном его дома.       Проходило время, и Ки Хун даже начал спорить с мамой. Бывало, что он злился на нее, когда не мог донести, что ему не нужны стремления, к которым она так старательно приучала его. Тогда он рассказал о своей проблеме Сосану, а тот ответил, что его мама просто не готова принимать его жизнь как данное. Конфуцианское учение подразумевало собой, что хоть люди и рождаются с неизменными чертами, такими как место в жизни или наличие доброго и злого, они всегда остаются в праве изменить это. Такое априори противоречит самому себе, ведь если так и выходит, почему чхонмины не в праве обучаться? Только вот люди не видят противоречий. В системе, в которой проживали не одно столетие, нужно слишком много храбрости, чтобы осознавать ее глупость. Сосан объяснил Ки Хуну, что его мама только желает ему место выше, чтобы было легче жить. Она не поймет, что ему и сейчас неплохо живется, когда он не делит людей и вещи по устойчивой природе.       Ки Хун с ним согласился и даже принял его мысль. Только это мало помогало ему, потому что он все равно возвращался домой и продолжал злиться на маму. Даже спустя года люди не переставали говорить о Сан Ву, охотно продолжали ставить его в пример друг другу и своим детям, а Ки Хун все чаще сбегал из дома. Его отношения с мамой достигли наивысшей точки накала, когда кто-то из деревни все-таки увидел Ки Хуна в компании с Сосаном, о чем вскоре конечно же настучал.       После этого отношение в деревне к Ки Хуну изменилось. Раньше оно было несерьезным, а потом и вовсе стало презренным. Мама сказала, что лучше бы Ки Хун никогда не рождался, а Ки Хун в ответ назвал ее глупой старухой. Она кричала о том, что он не понимает, к чему приводит жизнь изгоев – не понимает всей низменности и ничтожности. Исход скандала привел к тому, что Ки Хун проявил то, что как раз-таки было в нем неизменно. Его упрямство, которое осталось с ним и до, и вовремя, и даже после войны. Он сказал матери, что даже в такой «низменной жизни» сможет найти покоя. Это взаимосвязь, которая в итоге привела его в армию.       Да, Ки Хун мог и уйти в отшельничество, как и Сосан, что было бы в разы комфортней и интересней, ведь рядом был друг и наставник. Но оттого это решение выглядело слишком просто и принесло бы не таких весомых доказательств. Военное дело тоже пренебрегалось – стояло на том же уровне, что и буддизм и считалось чем-то таким же низменным и неправильным. Только разница в том, что к буддизму среди некоторых еще сохранялось уважение, потому что оно касалось в первую очередь духовной дисциплины. К армии же нет – потому что ничем, кроме грубой физической силы она похвастаться не могла. Кто знал, к чему это вскоре приведет.       Ки Хун ушел из деревни и не появлялся в ней два года, проводя жизнь в армии, а потом еще год, когда началась война.»       Война – это одна из вещей, к которой никогда нельзя быть готовым. Даже, когда она пройдет, нельзя быть готовым проживать в переменах, которые она оставила за собой.       Сейчас Ки Хун ступает по ее следу: под протекающей крышей, шум грозы и безустанном плаче вонгви. Он осознал, что нашел в этой деревне что-то знакомое.       Когда он вернулся домой после войны, его родная деревня оказалась такой же пустынно-мертвенной. Да, до Сонхва-Ри не дошли японцы, но из-за того сколько людских потерь она испытала, ощущения складывались именно такими. Японцы наступали быстро, решительно и беспощадно, потому людей из всех областей переводили на север. Когда Ки Хун вернулся в Сонхва-Ри он не просто был разбитым – он был уничтоженным войной, будто ничего не осталось от его личности, лишь пустая оболочка.       Он шел по улицам своей деревни, в которой уже не раздавался крик детей, разговоры местных, и не мелькали знакомые лица. Уже никто и никогда не будет восхищенно рассказывать о достижениях Сан Ву. Он проходил мимо огромной фермы, в которой больше никогда не увидит разделавшего землю Чон Бэ. Он вернулся домой, где никогда больше не услышит ругань мамы. Даже, когда он пришел к подножью горы на юго-западе, он не встретил Сосана. И больше никогда не встретит.       Война забирает все. Твой дом, твою любовь, твою личность. Но до сих пор Ки Хун не может понять, почему война не забрала его жизнь.       Вонгви все качалась в стороны и рыдала. Ки Хун лезет в карман сумки и достает оттуда огненную трещотку. Она уже не сможет взрываться алыми искрами, как раньше, но она была единственной вещью, оставшаяся в память о Сосане. Вместе с ней Ки Хун старался хранить знания, которые тот передал ему.       Он поворачивается на вонгви, смотрит на ее застывшую маску печали и ненормально белую кожу. Скорее всего его мама испытывала такую же боль. Может быть она также плакала изо дня в день и корила себя за потерю единственного сына. Ки Хуну жаль, что он так и не смог встретиться с ней после войны.       Он не знает, кто такой Ён Сик, но, если его служба прошла в Пусане, то в лучшем случае его продали как раба в Японии. Пусан был первым городом, на который обрушилась война, и если оттуда забирали военнопленных, то в катастрофически маленьком количестве. Может быть ему и повезло. Почему-то думается, что Ён Сик мог быть таким же, как и Ки Хун – самоуверенным, глуповатым и упрямым, чем все время изводил свою мать.       - Твой сын, - хрипло доносится до вонгви. Гым Джа замирает и утихает. – Был храбрым человеком. Ему слишком многое нужно рассказать тебе. Позволь ему сделать это. Встреться с ним в загробном мире.       Ки Хун сказал это настолько искренне, насколько был способен. Он говорил с чувством, будто сидел перед своей мамой. И ему действительно есть, о чем ей рассказать.       Он смотрит вонгви в глаза, видит, как та умиротворенно закрывает их и начинает растворяться в воздухе. Она услышала в его словах что-то родное, чего ей не хватало все эти годы. Наконец бедная душа нашла упокоение.       Когда это происходит, гроза прекращается. Все вокруг перестало ощущаться мертвенным, холодным и отчаянным. Солнце тепло освещает мокрые почерневшие крыши домов, и в деревне больше не витает смрад смерти. Ки Хун выходит из дома и чувствует, как сердце в его груди забилось сильнее. Всего на мгновение, но он смог ощутить покой.       Путь все еще пролегает дальше, на север. Но сейчас этот путь оказывает намного больше значимости, чем раньше. Ки Хун идет по следам войны, чтобы собрать свою личность по осколкам воедино. Ему нужно вспомнить все, взглянуть своим страхам в глаза и принять свою боль.       Деревня остается позади. Ее угольные крыши блестели из-за капель дождя и ласкового солнца. А за спиной все также раздаются шаги.