Охота на кумихо

      Ночь была спокойной и тихой. По пути раздувал свободный ветер, и раскрывались просторные широты равнин. Ки Хун испытывает к ним смешанные чувства, объяснения которым не находит. Дорога пролегает к крепости, чье имя он не осмелится назвать. Странное чувство – будто бы это место что-то несет за собой.       В небе зависает серебряная луна. Ки Хун бережно расстилает циновку и ложится на землю, рядом с ней. Сколько дней в странствиях он стелет ее не для себя. Он не вспомнит, когда это началось, но привык относиться как к самому собой разумеющимся. Когда-то он вкладывал в этот ритуал помесь из самых разных чувств, а сейчас это превратилось в привычку. Каждую ночь он засыпает на холодных камнях или сырой от дождя земле, крепко сжимая в руке древко лука и надеясь, что на утро циновка окажется теплой.       Сны тоже покинули Ки Хуна несчитанные месяцы тому назад. Раньше ему снились родные края, горные вершины и лесной воздух, а когда война закончилась, лишь пустота и холод. Ничего. Даже подсознание боялось проявлять во снах страшные воспоминания – все из прошлого приносило боль. Однако сейчас, оно отчего-то решает напомнить Ки Хуну, чем ему приходится жить до скончания своих дней.       Он помнит тьму, или просто не смог воспринять окружение, в котором видел стоящего к нему спиной Сан Ву. Ки Хун чувствовал онемение своих конечностей, а в груди тянул ужас, ярость и печаль одновременно. Сан Ву молчал, даже не поворачивался. На нем была темно-зеленая чогори, точно такая же, в какую он был одет во время войны.       - Сан Ву, что это?! – кричит Ки Хун и не узнает собственного голоса. Его звучание отражается эхом во тьме, и с каждым словом тело пронизывало дрожью. – Зачем тебе это?! Для чего, Сан Ву?!       Сан Ву не отвечает, так и продолжает стоять. А из тьмы, сразу со всех сторон, доносится чужой голос – старческий и хриплый.       - Я рад, что встретился с тобой, Ки Хун, - по тону слышно, как говорящий улыбается, но Ки Хун не может вспомнить, кому мог принадлежать это голос. – Спасибо, что хоть и ненадолго, но стал моим другом.       А потом нахлынуло слишком много событий, слишком много лиц и слишком много крови. Ки Хун просыпается в холодном поту, сразу же хватаясь за лук. Он испуганно оглядывается вокруг. Перед ним все та же равнина, его сумка и пустая циновка – ничего, что могло напомнить ему о прошлом. Остаток ночи он проводит без сна, прикладывая все усилия, чтобы перестать вспоминать, перестать видеть, перестать слышать. От этого его не спасла даже медитация.       На утро он чувствовал усталость и разбитость. Не освежило даже полоскание имбирно-полынным раствором и умывание. Голова была пуста, даже голод не ощущался. Ки Хун открыл перед собой карту и смерился с расстоянием. До реки Кымган оставалось пару десятков миль, и в ее близи располагалось несколько деревень. Возможно, в какие-нибудь из них вернулись люди.       Он шел через холмы и равнины, пока в лицо задувал игривый ветер. Ки Хун шагал по острой траве, редким камням и изредка по отломанным лезвиям ножей, наконечникам копий, сломанным стрелам. Все это служило напоминанием, что японцы проходили в этих землях.       Ночной кошмар забылся, но Ки Хун не мог отрицать, что он все еще остался в нем гнилым осадком в груди. Когда солнце поднялось высоко в небо, он остановился на одном из холмов, чтобы перекусить кореньями, которые успел собрать по дороге через лес. Голова пуста, но эта тяжесть в груди все еще беспокоила. Она предвещала за собой что-то нехорошее, что-то страшное, но что именно и почему - непонятно. Ки Хун помнит, как проходил по этим землям раньше, но не помнит с кем и для чего. Оттого нарастала тревога. В порыве неприятных чувств Ки Хун снова думает о Сосане.       Его учения помогали продолжать жить дальше, и он был единственным, о ком Ки Хуну было не больно вспоминать. Он долго терзался вопросами, что бы с ним стало, если бы тогда он ушел в отшельничество, а не в армию – как бы повернулась его жизнь, смогла бы ее коснуться война? Он все еще не может представить, что случилось с Сосаном. Японцы не дошли до Сонхва-Ри и, в целом, не приближались к горному пику Чирисана – не было в этом толку. Конечно, Сосан вместе с жителями деревни мог перебраться на север, но почему-то Ки Хун думал, что это маловероятно.       Несмотря на то, что с другом он уже вряд ли увидится в этой жизни, воспоминания о нем приносили спокойствие и тепло. Ки Хун знал, что Сосан не хотел, чтобы о его исчезновении горевали. Как никак, он учил, что ничего в мире не остается вечным. Но сейчас Ки Хун как никогда хотел бы провести хотя бы еще один разговор за чашкой чая, хотя бы еще разок услышать голос Сосана и понаблюдать вместе с ним за природой.       - Мой друг рассказывал мне, - задумчиво и хриплым голосом произносит в воздух Ки Хун. -  Что душевные терзания возникают из-за привязанностей к мимолетному. Все в мире мимолетно, и я думал, что люди просто забывают об этом или не понимают. Но сейчас осознаю, что тяжело так воспринимать мир – когда все скоротечно. Хотелось бы, чтобы люди и вещи прожили намного дольше, чем могут на самом деле.       Он обращался к своему попутчику, который следовал за ним на протяжении многих недель, но так и не показался на глаза. Ки Хун был уверен, что тот его слышит и слушает, стоя где-то позади и наблюдая. За столько времени у него уже выработалось чувство понимания, когда его попутчик находится рядом, а когда нет. Бывало он уходил, но вскоре снова возвращался, и как Ки Хуну удавалось это понимать, ему не объяснить не в жизни. Не раз случалось, что он обращался к нему, разговаривая о бытовом и насущном или же о глубоком и болезненном. Тот никогда ему не отвечал, но Ки Хун продолжал с ним говорить. Так он мог чувствовать себя не одиноким, и его успокаивало то, что его слушали.       Когда наступила ночь, до реки Кымган оставалось совсем немного. К вечеру тяжесть в груди усилилась до дрожи в руках и беспокойной ходьбы из стороны в сторону. Ки Хуну начал слышаться топот копыт за спиной, будто кто-то догонял его на лошади. Конечно, ничего подобного не происходило, но ощущение было, что вот-вот кто-то приставит дуло ружья к затылку. Потому Ки Хун старался не спать, прекрасно осознавая, что снова погрузится в кошмарные видения. Однако тревога и паранойя настолько вымотали, что он и не заметил, как вырубился. Даже не расправил циновки для своего попутчика – так и уснул, опираясь спиной о крутой холм.       Он не вспомнит картинок, что показывало ему его подсознание, но отчетливо помнит лошадиное ржание, залп аркебуз, японскую речь и крики-крики-крики. Отчаянные, болезненные, умоляющие. Среди этого шума звучали голоса и слова, которые Ки Хун когда-то слышал при жизни, но ничего из этого он не мог разобрать. Кроме голоса Сан Ву, который раздавался слишком громко и четко, чье звучание перебивало все, что творилось в сознании.       - Ки Хун, знаешь, почему твоя жизнь такая жалкая? – он произносит это с презрением. – Потому что даже здесь ты умудряешься задавать глупые вопросы. Потому что ты любопытный придурок, который не способен мыслить - который даже не способен понять, во что он ввязался.       А потом его голос растворяется среди мерзкого, гнусавого хихиканья. Этот смех заглушает все, что звучало в голове Ки Хуна, и он открывает глаза.       Его даже не успевает напугать увиденное – может оттого, что ему приходилось видеть вещи и пострашнее или же так на него повлиял эффект неожиданности, а может потому, что не до конца готов поверить, что это не сон. Ки Хун видит, как четверо маленьких токкэби окружили его сумку, вытаскивали оттуда его вещи и безустанно смеялись, дурачась. Они были длинной с человеческую руку, имели пухлое туловище, черную, как тьму, кожу и непропорционально большую голову с короткими рожками. Их лица походили на карнавальные маски с широкими улыбками и острыми зубами.       Один из токкэби вытаскивает огниво и, явно не разобравшись как им пользоваться, швыряет в голову другому. А потом смеется, мерзким хихиканьем, которое прорвалось в кошмаре Ки Хуна. Другой нашел забавным для себя огненную трещотку Сосана и начал раскручивать ею в своих маленьких конечностях, пока третий, обиженный броском в голову, дрался со своим братом. Четвертый сосредоточенно рылся в сумке, разбрасывая вещи в стороны.       - Эй! – Ки Хун резко встает на ноги.       Токкэби поднимают на него свои уродливые лица и совсем не пугаются, только начинают дразнить и кривляться как маленькие дети. Ки Хун крепко сжимает лук в своих руках, подбирает стрелу из валявшегося под ногами колчана и грозно нацеливается на самого наглого и громкого. Токкэби бросают из рук вещи и разбегаются, все еще веселясь и хихикая. Они убегают вдаль, где растворяются во тьме ночи, а Ки Хун устало опускает лук. Это точно не к добру.       Где начиналась река Кымган, располагалась первая, попавшаяся на пути, деревня. Как и прошлая, в которой обитала вонгви, она оказалась разрушенной и сожженной дотла. Только теперь точно всеми брошенная и необитаемая.       Когда-то эту реку люди использовали для орошения земли, но сейчас в этом нет толку - в сожженных полях еще долго не сможет прорасти урожай.       Ки Хун всего на ночь остался в одном из домов, на этот раз не смыкая глаз, потому что боялся за свои вещи, которые могут растаскать токкэби. Они явились к нему снова, но не приближались, лишь мерзко хихикали за обугленными стенами и бегали вокруг дома. Так продолжаться не может.       Ки Хуну и раньше доводилось их видеть, но он никогда не был центром их насмешек и дурачеств. Невольно вспоминается старая история, как старик смог обхитрить токкэби и прогнать его из дому, напугав кровью. Только Ки Хун уже проверил – не боятся эти твари крови. Даже на нацеленный лук им плевать. В ту ночь он уже резал себе ладони, показывал лезвие ножа, погружался в медитацию, но они все продолжали хихикать и кривляться. Из-за их беготни он даже не замечает поблизости наличие своего попутчика. Нужно узнать, чего боятся токкэби.       Ту ночь он провел без сна, а на следующий день смог выйти на деревню, в которую все-таки вернулись люди. Немногие – не в таком количестве, в каком она рассчитана – от силы человек пятнадцать. Однако они уже безустанно проводили работу реставрации. В сожженных домах выстраивали новые черепичные крыши и стены, у берега Кымган все время кто-то ловил рыбу, да и в целом витала рабочая, энергичная атмосфера. Будто бы война и не касалась этого места.       Ки Хун расспрашивал местных о страхе токкэби и отвечали ему всегда по-разному. Кто-то ссылался на историю о старике и отвечал, что крови; другие говорили, что специальные амулеты, которые, конечно же, ни у кого не находились; третьи и вовсе сказали, что с такой проблемой нужно идти к Пён Ки. Последним оказался единственный врач на всю деревню – почему Ки Хуна отправили к нему, непонятно.       Он подошел к его дому, который все еще подлежал реставрации. Стены были прочными, но оставались такими же обугленными, а крыша лишь наполовину выстроенной заново. Когда он постучал, ему даже поленились открыть, лишь крикнули раздраженное «Входи уже!».       Среди заполненных всякими склянками и мешочками столов, Ки Хун и не сразу приметил врача. Помещение было пыльным, затхлым, будто переехали в него совсем недавно. Пён Ки стоял, сгорбившись над одним из столов, и что-то нервно черкал на пергаменте. Хоть он и являлся чунином, одет он был не так изыскано. На нем была серая, не очень длинная, чогори из хлопковой ткани и узковатые штаны – по сути то, что свойственно одевать сангминам. Его рукава были испачканы в чернилах и разноцветными пятнами, скорее всего от разных лекарственных настоек и мазей.       Пён Ки даже не обернулся на него, и Ки Хун немного растерялся, не понимая, как себя вести.       - Говори, что у тебя, - требовательным тоном разрезает тишину Пён Ки. Он все еще деловито продолжает что-то выписывать на пергаменте.       - Мне сказали, ты сможешь помочь мне.       - Ближе к делу, - еще грубее бросает в ответ.       - Мне нужно узнать, чем можно отпугнуть токкэби.       Пён Ки замирает и наконец поворачивает голову к Ки Хуну. Тот встречается с его холодным и бесстрастным взглядом, в которых ничего нельзя прочитать, кроме как «все с тобой понятно».       - Тебя донимают токкэби? – уже мягче спрашивает он.       Ки Хун кивает, на что Пён Ки вздыхает и бросает кисть рядом с пергаментом.       - Ничем не могу помочь, очень жаль, - только вот в его голосе не было ни нотки сожаления. Это звучало, как отмазка или просто вежливый способ избавиться от человека, что Ки Хун понял сразу. Пён Ки как ни в чем не бывало подходит к противоположному столу и щурится в поисках определенной склянки.       - В деревне сказали, что с этим нужно обратиться к тебе, - Ки Хун не звучал жалобно, напротив, уверенно и до невыносимого упрямо.       - Токкэби могут приходить по разным причинам, - трактует, словно летопись Пён Ки, все еще не отвлекаясь от дела. - В основном к тем, кто ослаб духом - так им веселее над ними потешаться. Иногда они приходят, чтобы помочь. Может тебе нужна помощь?       - Мне не нужна помощь! – взрывается Ки Хун. – Особенно от таких тварей! У тебя есть хоть что-то, чтобы отпугнуть их?       - Я сказал, ничем помочь не могу, - Пён Ки хмурится, а голос его звучит более напряженно. Наконец он находит нужные склянки, в чьи надписи он внимательно вчитывается. - Токкэби могут бояться разного – все зависит от случая. У меня нет времени на то, чтобы разбираться с этим.       - Мне просто нужно средство или вещь, которая сможет их напугать! В этом нет ничего сложного! – продолжает напирать Ки Хун.       - Ну значит, пугай их металлом! – срывается на более резкий тон Пён Ки. - Нож, цепь или что еще. В этом же нет ничего сложного! Не помогает, да?       Ки Хун молчит, а врач возвращается к своим склянкам. Он берет уже новый пергамент, на котором старательно выписывает странные названия и иероглифы. Ки Хун успокаивается и решает попробовать торговаться.       - Что ты хочешь взамен?       Пён Ки замирает и выпаливает на лице такой взгляд, будто эти слова плюнули ему в душу. До этого он старался держать себя в руках и сохранять спокойствие, но сейчас оно вытекло из него последней каплей. Он резко, с грохотом ставит склянку на стол и подходит совсем близко к Ки Хуну. Он становится напротив и пронзает его испепеляющим взглядом.       - Думаешь, дело в цене? – цедит он сквозь зубы. – Думаешь, ты первый, кто ко мне обращается? Я один на всю деревню, и ко мне приходят люди с проблемами посерьезней, чем у тебя! В моих руках сейчас жизнь человека и у меня нет времени на твои болячки в голове! – он срывается на крик.       Ки Хун удивляется и даже не успевает ему ответить, как Пён Ки подходит к двери и открывает ее.       - Уходи, - более спокойно и устало произносит он. – Дай мне поработать.       За спиной громко хлопает входная дверь, и Ки Хун остается в растерянности. Причем здесь «болячки в голове»? Как это может быть связано с токкэби? Конечно, можно и догадаться по словам Пён Ки, что их заинтересовало отчаяние Ки Хуна. Однако он находится в странствиях уже не первый день, почему токкэби наведались к нему именно сейчас? Для него было странным понимание того, что таких низменных сущностей привлекает что-то такое глубокое и серьезное, как душевная боль. По словам людей, с кем они встречались их всегда можно было отпугнуть огнем, кровью или металлом. Но его токкэби не брало ничего – а по какой именно причине? Он не хочет задумываться о том, что они хотят ему помочь. Слишком своеобразный у них способ, да и для чего?       Ки Хун решает остаться еще ненадолго в этой деревне, по причине того, что здесь он смог добыть из еды что-то еще, помимо кореньев, и переночевать под крышей, а не открытым небом. На ночь он выбрал себе заброшенный, не принадлежащий никому дом, который находился, что иронично, неподалеку от дома Пён Ки. Давно он не слышал деревенского шума, когда вокруг тебя не только завывавший в равнинах или листве деревьев ветер, а людские голоса. Это придавало толику спокойствия и забытья.       Среди разговоров местных Ки Хун услышал упоминания человека в черном, обрамленным на полах железными зубчиками, кате и таком же черном изысканном ханбоне – его попутчик. Его видели совсем близко к деревне, однако он быстро потерялся, то ли среди холмов, то ли среди домов. Отчасти спокойно осознавать, что он все еще ступает вслед.       По тем же разговорам Ки Хун узнал, к кому чаще всего наведывался Пён Ки. Девушку звали Кан Ми На, она проживала в этой деревне еще до войны. Добрая, улыбчивая и молодая красавица - ее знал каждый. Когда население вернулось обратно, ее в шею ужалил гигантский восточный шершень. Страшное создание – такой участи и врагу не пожелать. После этого она слегла: ее кожа покраснела, шея разбухла до ненормальных размеров, а тело все время дрожало в лихорадке. Ми На не могла не есть, ни пить, так как ее сразу рвало от интенсивного жара, даже кричать от боли ей было не по силам – горло, как и шея, опухло и еле пропускало через себя воздух. Пён Ки приходил к ней каждый день и всегда с разными мазями и настойками. Он мог оставаться с ней по ночам, чтобы наблюдать за реакцией ее тела на лекарства. Но ничего не помогало – только отсрочивало неизбежное. Потом он уходил домой, проводил все свое время в поисках средства и возвращался к Ми Не с новыми настойками и отварами. Наконец его старания принесли результаты. Новая мазь лишила девушку лихорадки, остудила ее тело и подарила несколько часов спокойного сна, спустя стольких дней невыносимой агонии. Она начала выходить на поправку.       Однако даже при этом Ки Хун не решался обращаться к Пён Ки – он заслужил отдых и покой. Он все еще отказывался воспринимать свою проблему с токкэби серьезно. Потому, когда наступила ночь, он позволил себе ненадолго сомкнуть глаза. Он выбрал именно этот дом только по причине, что здесь сохранился тяжелый засов на дверь. Это могло позволить укрыться ненадолго от надоедливых токкэби.       Ки Хун уснул и, к счастью, не видел кошмарных видений и не слышал голосов прошлого. Только вот он все равно проснулся от громкого хлопка по полу и вывалившихся из сумки вещей. Он открывает глаза и снова видит перед собой токкэби – на этот раз только одного. Он не смеялся, лишь что-то быстро тараторил себе под нос. Ки Хун смотрит на дверь и понимает, что она все еще заперта на засов. Как он смог сюда пробраться?       Токкэби роется в его вещах и снова достает огненную трещотку. На этот раз он не решает ее раскручивать в руках, а начинает грызть своими острыми зубами. Ки Хуна это разозлило. Он бросается на токкэби, но тот отбегает назад и начинает заливаться своим мерзким хихиканьем. Он обращается в черное, мрачное облачко и просачивается под дверным проемом. Ки Хун разбегается и случайно ударяется о дверь плечом, после чего спешно отпирает ее.       Токкэби стоит на пустой улице, кривляется и пляшет, раскручивая трещотку в руках – откровенно дразнит и провоцирует. Ки Хун бежит за ним, спотыкаясь по дороге о чужие вещи, сложенные мешки и инструменты. Токкэби будто не пытается от него спастись, а специально водит через места, где Ки Хун издаст как можно больше шума. В итоге он догоняет его прямо рядом с крыльцом дома Пён Ки. Он лежит на пыльной дороге и в руках яростно сжимает маленькую тварь, которая только смеется и дурачится, но не спешит отдавать трещотку. Токкэби болтает головой из стороны в сторону, тараторя и разговаривая на неизвестном языке, а потом показывает Ки Хуну длинный змеиный язык.       - Ах ты чертов сукин…! – он не успевает договорить, как позади него открывается дверь. Когда свет от свечи падает на улицу, токкэби обращается в черную тучку и выскальзывает из рук Ки Хуна. На землю падает огненная трещотка.       Ки Хун оборачивается на Пён Ки, который стоял на пороге своего дома и рассматривал его таким же беспристрастным взглядом. Он поднимается с земли, подбирает трещотку и оттряхивается от пыли.       - Снова токкэби? – не очень заинтересовано спрашивает Пён Ки.       Ки Хун не утруждает его ответом – все и так понятно. Пён Ки вздыхает, на этот раз не раздраженно, а больше устало, открывает дверь шире и дергает головой в сторону.       - Заходи.       Ки Хун сначала мнется на улице, явно не ожидав такого исхода, но все-таки заходит. Внутри помещение перестало казаться таким затхлым, сырым и пыльным, как утром. Свеча мягко освещала деревянные стены и склянки с травами, что лежали на столе. Дом даже ощущался каким-то уютным.       Пён Ки посадил Ки Хуна на соломенный мат, а сам принялся перебирать вещи на своем столе.       - Как тебя зовут? – его тон все еще оставался требовательным и холодным, но звучал уже не так раздраженно.       - Ки Хун, - слабо и хрипло произносят в ответ.       - Сколько тебе лет?       - Двадцать… два или… двадцать… - Ки Хун замолкает, перебирая дни, месяцы и года в голове, но не может вспомнить.       Пён Ки как-то горько хмыкает, однако так и не проявляет в лице ни одной эмоции.       - Молодой. Слишком молодой для службы, - серьезно и даже с толикой сожаления произносит он.       Пён Ки отходит к другому столу, только на этот раз в поисках пергамента с рецептом, а Ки Хун поднимает на него странный взгляд – вроде и удивленный, а вроде и подозрительный.       - Откуда ты знаешь?       - У тебя все на лице написано. Поверь, я видел этот взгляд не раз. Его ни с чем не спутаешь.       Он нашел нужные ингредиенты и принялся смешивать их в чаше, а Ки Хун сам про себя что-то подмечает.       - Почему ты решил помочь мне?       - Могу не помогать, если тебе не надо, - раздраженно цедит Пён Ки.       Кажется, он выглядит не очень довольным, может оттого, что устал и не может позволить себе спать, а может потому что делает одолжение Ки Хуну. Зависает тишина. Пён Ки стучит по чаше толстой деревяшкой и смешивает в ней какие-то травы и настойки.       - Куда держишь путь? – завязывает беседу тот.       - Не знаю.       - У тебя не осталось дома?       - Нет.       По правде говоря, дом то остался, а вот все, что делало его таковым – нет. Так что, по сути и нет. Пён Ки не удивляется неразговорчивости Ки Хуна – что еще он мог ожидать от такого человека. Он пытается сменить тему.       - В деревне рассказывали о странном человеке в черных одеяниях. Он пришел в то же время, что и ты. Знаешь его?       - Это мой Чосын Саджа.       Пён Ки ненадолго перестает стучать по чаше, устремившись в стену странным взглядом. Словно он ожидал услышать все, что угодно, но точно не это.       - Твой… Чосын Саджа? – он произносит это, сам не веря, что говорит такую глупость.       - Он везде за мной ходит, куда бы я не пошел, - совершенно безразлично делится Ки Хун.       Пён Ки удивляется его хладнокровию. Обычно, если за тобой следует вестник загробного мира, это должно вызывать жуть или страх, хотя бы волнение. Но Ки Хун произносит это так, будто за ним следует не сам посланник смерти, а просто побитая голодная собачка.       - И давно он так?       - Не помню.       - Если он так долго следует за тобой, почему все еще не забрал?       - Не знаю.       Пён Ки ухмыляется и качает головой. Его немного веселит осознание, что перед ним сидит прямо какой-то укротитель душ. Сначала токкэби его донимают, потом Чосын Саджа преследует. Завтра что: пульгасари придет по его душу? Если бы он еще знал, что Ки Хун смог упокоить вонгви в загробный мир, так вообще бы в голос рассмеялся. Да, любой бы почувствовал и засомневался, что такой человек вряд ли принесет за собой что-то хорошее. Но Пён Ки не суеверный – нет у него времени задумываться о существовании чего-то духовного. Ничего из этого в жизни он не видел, но и отрицать их бытие не станет.       Он подходит к Ки Хуну с чашей в руках. В ней растолкли красную гущу со странным запахом. Пён Ки чуть толкает его в плечо, приказывая лечь, и Ки Хун слушается. Он начинает растирать мазь на лбу. Ощущения от нее странные, липкие и немного жгучие.       - Что это?       - Успокаивающая мазь. Поможет лучше заснуть. Если сможешь отпустить плохие эмоции, токкэби отстанут от тебя.       Он измазывает лоб в красной гуще, но Ки Хун пока не чувствует спокойствия и умиротворения, только то, как кожа под мазью чешется и жжется.       - Как я понял… Ты часто вспоминаешь войну, - устало произносит Пён Ки, поднимаясь. – Могу предположить, что это и стало причиной твоих бед. Чем сильнее душевная боль, тем приставучей и бесстрашней токкэби. Ты не избавишься от них простыми методами. Странно, что они только сейчас тебя начали донимать.       - Ты видел войну? – с какой-то надеждой спрашивает Ки Хун. Если Пён Ки так уверенно рассказывает о таких вещах, значит он их как никогда понимает.       - Не сказал бы. Но, поверь, я уже много чего успел насмотреться. Когда мою деревню сожгли, я был в Хансоне. Там я жил на протяжении всей войны – лечил раненных солдат.       Хансон. Столица. Если бы он прибыл в нее после ее падения, его бы убили. Значит, он был там во время набега. Его оставили в живых, только потому что он был врачом, а значит мог…       - Японцев тоже? – удивительно спокойно интересуется Ки Хун.       Пён Ки замирает с грязной чашей в руках, однако снова собирает свою невозмутимость и принимается вычищать посуду.       Он молчит, но Ки Хун уже сам ответил на свой вопрос.       - И какого для тебя было – лечить врагов? - он не обвинял, не злился, просто пытался понять, кто стоит перед ним – хитрый трусливый засранец или человек, у которого не оставалось выбора.       - Для меня жизнь не имеет нации. Теперь уже точно не имеет, - защищается Пён Ки. - Это не то, чего так просто и безрассудно можно лишить. Убить человека не стоит много усердий, а вот вытащить его из лап смерти… Да. Но вам, солдатам, этого не понять.       - Как и тебе, - более напряженно говорит Ки Хун. – Ты не знаешь, какого это жить, когда перед тобой стоит выбор – твоя жизнь или жизнь другого. Ты выбираешь свою, взамен на чужую, потому что больше ничего не остается.       - Врачи тоже цепляются за жизнь, - твердо отвечает Пён Ки. - Только не свою. И разница в том, что перед нами никогда нет выбора – мы либо спасаем, либо остаемся по локоть в крови. Я всегда в ответе за жизни людей, за которые берусь.       - Даже за жизни нелюдей?       - У меня нет такого понятия. Будь передо мной хоть законченный ублюдок, который всю мою семью вырезал, я спасу его от смерти. Здесь не важны эмоции, поводы или причины. Это долг. Как и твой – защищать родину.       Он ставит точку, швыряя чашу на стол. Его маска невозмутимости треснула, будто этот разговор заставил его вспомнить что-то очень болезненное. Пён Ки стоит на месте, не шевелясь, и думает, словно до него самого начал доходить смысл собственных слов. Сейчас он устал как никогда.       Да, врачи ведут свою войну – всегда. Но Ки Хун не мог себе такого представить, потому что ни в одной воинской части, где он был, не находилось лекарей. Всегда приходилось самому латать раны, а если не получалось, то хоронить, даже когда человек продолжал дышать. Все боролись за свою жизнь, но хватало одной ошибки, одной пули или одной стрелы, и ты, считай, что уже умер. Потому что так было проще, и уже не остается никаких привязанностей или чувств – хоронят, потому что так легче и быстрее. Ки Хун знает, что смерть безлика – врач утверждает, что жизнь тоже.       Пён Ки расставляет все на свои места и садится за стол.       - Я не защищаю свое имя, - устало произносит он. - Можешь презирать меня - имеешь полное право. Но я не стану разговаривать с тобой о совести. Ты точно не тот человек, который способен понять.       - А если бы… - говорит Ки Хун, смотря в потолок. – Перед тобой стоял выбор: одна жизнь взамен на другую. Что бы ты сделал?       Пён Ки смотрит на него совсем другим взглядом, в котором нет обычной усталости, раздраженности и невозмутимости. Этот вопрос ударил куда надо.       - Не выматывай своими разговорами, - грубо отмазывается он. - Ты и так разбудил меня своей беготней и криками. Постарайся уснуть – сон лучшее успокоительное.       Ки Хун грустно ухмыляется. Теперь он знает, что Пён Ки тоже вряд ли сможет понять его.       Свеча затухает, комната погружается во мрак, а Пён Ки так и засыпает на своем рабочем столе.       Ощущения от мази перестали казаться жгучими, а приобрели даже какое-то тепло и мягкость. Ки Хун чувствует, как сердце в его груди успокаивается, тревога и тяжесть постепенно отступают, и глаза начинают тяжелеть. Он засыпает спокойным сном, крепко сжимая в руках огненную трещотку.