Охота на кумихо

      Ки Хун просыпается и не испытывает тяжести, усталости или тревоги, как оно бывает обычно. Его голова чиста, тело полно сил, и мир вокруг приобретает краски. Что-то явно изменилось – будто встало на свое место, дополнилось где-то глубоко внутри – это ощущалось сразу, как только глаза открылись. За окном стоял день. Ки Хун касается лба и не чувствует на нем успокаивающей мази. Выпарилась.               Пён Ки не было в доме, как и половины склянок на его столе. Ки Хун вышел на улицу и заметил, что за какие-то полдня люди уже успели неплохо так перестроить дома. Казалось, что деревня стала более оживлённой и громкой. Ки Хун проходил по ее улицам, и заметил, что некоторые таращатся на него или замолкают при его виде. Он напрягся, но значения не придал. Вместо этого решил спросить, где может находиться Пён Ки и его направили к дому у самого конца деревни.       Когда Ки Хун подошел к нему, он услышал из открытой нараспашку двери болезненный вопль, а за ним и громкую брань:       - Если еще раз дернешься, я сломаю тебе руку! – это был голос Пён Ки с теми же раздражительными, грубыми и требовательными нотками, которые Ки Хун сразу узнаёт. – Сиди смирно!       Снова доносится крик, и Ки Хун подходит к открытой двери, откуда видит помещение и спину сидящего на полу мужчины преклонного возраста. Он был голым по пояс, постоянно кряхтел и мычал от боли, а над ним склонился Пён Ки.       Спина мужчины выглядела странно – левая лопатка выпирала слишком сильно, из-за чего левая рука не могла опуститься, потому оставалась в воздухе. Пён Ки наклоняется ближе, пальцами ощупывает выпирающую лопатку, чем мгновенно приносит боль. Мужчина вздрагивает, резко наклоняется в сторону, вырываясь из хватки, и кричит.       - Ты понимаешь, что я ничего не смогу сделать, если ты продолжишь дергаться?       Но мужчина не может ничего ответить – настолько нестерпимую боль он испытывает.       Пён Ки выпрямляется, чтобы тяжело вздохнуть и дать себе сил.       - Я не вовремя?       Удивительно, но, когда он оборачивается на Ки Хуна, тот не встречает испепеляющий взгляд, какой ожидал.       - Что хотел? – дергает головой Пён Ки.             - Поговорить, но… вижу ты занят. Мне прийти позже?             - Как знаешь.       Пён Ки отмахивается и смотрит на своего пациента. Мужчина мычал от боли, покачиваясь из стороны в сторону. Ки Хун проходит в помещение и замечает на его плече огромный синяк и отечность. Его рука полностью посинела.            - Что с ним?             - Упал с крыши во время работы и вывихнул плечо. Не могу его вправить – он постоянно дергается, и я боюсь сломать ему руку.       Ки Хуну тяжело представить, насколько сильную боль испытывал мужчина. Ему никогда не приходилось иметь вывихов или переломов в конечностях, о чем он сразу задумывается, действительно ли это так.       Пён Ки бросает взгляд на Ки Хуна и сразу спохватывается.       - Ну-ка, подержи его, - требовательно, но не грубо произносит он.       Ки Хуна садят перед мужчиной и кладут его руки тому на здоровое плечо и торс. Он почувствовал неловкость от прикосновения к потной коже и от самого факта, что находится слишком близко к пожилому незнакомому полуголому человеку. Главное, чтобы тот не был способен двигать верхней частью тела. Пён Ки снова касается выпирающей лопатки, и мужчина выгибается от боли. Ки Хун реагирует и крепче сжимает его торс, чем ближе притягивает к себе и начинает чувствовать себя, мягко говоря, неправильно. После чего Пён Ки осторожно вытягивает его посиневшую руку выше, еще раз медленно касается лопатки, а потом звучит громкий треск.       Ки Хун не успел ничего понять, как мужчина кричит во все горло от боли и хватается за больное плечо. Пён Ки отходит, и Ки Хун поднимается на ноги. Требовалось немного времени, чтобы пациент пришел в себя и осознал, что больше не испытывает нестерпимой боли в руке.             - Спасибо… - хрипит он на выдохе.             Пён Ки не отвечает, только еще раз осматривает плечо, убеждается, что все в порядке и выходит из дома, прихватив с собой сумку. Ки Хун в последний раз бросает взгляд на мужчину и выходит за ним. Интересный все-таки у Пён Ки быт. Вряд ли конечно к нему каждый день наведываются из-за болячек, но такой опыт Ки Хуну показался чем-то новым – тем, чем точно не станешь заниматься в обычной жизни. А еще он во второй раз убеждается, что этому человеку чужда мягкость и снисходительность. Хоть бы попрощался, из вежливости.       Пён Ки останавливается на улице, рядом с заброшенным и не принадлежащим никому домом, и зажигает табачную трубку.       - Как твое самочувствие? – довольно милый вопрос, только произносят его таким бесцветным и холодным тоном, что сразу понимаешь, что задает его в первую очередь врач.             - Хорошо. Сколько я проспал?             - Чуть больше суток.           Ки Хун выпячивает глаза в неверии.              - Это нормально, - успокаивает Пён Ки, видя его выражение. Он выдыхает дым. – Считай, ты отоспался за все бессонные ночи.             - И… как я могу отплатить тебе?             Пён Ки замирает и хмурится. Ему не понравился этот вопрос, но он реагирует на него спокойней, чем может. Ки Хун это чувствует, только не понимает, что такого могло в нем раздражать.             - Мне ничего не нужно. Считай это жестом доброй воли, - сухо отвечают ему.             - Ты всем в деревне помогаешь по доброй воле?              - Смотря в чем. Случается, что люди приходят ко мне за лекарствами - тогда я конечно что-то прошу взамен. А бывают и такие ситуации, - он указывает мундштуком на дом мужчины с вывихнутым плечом. – Тогда просто нет никакого времени, чтобы задумываться, что можно взять за плату.             Это была ситуация, которую никак нельзя ожидать. Пён Ки тогда проходил по улицам деревни и стал свидетелем падения мужчины с крыши. Было много пыли, брани и криков. Ему повезло отделаться вывихом – с переломом было бы намного болезненней и больше мороки. Пён Ки в первую очередь задумывался только об этом.       - Ну и есть ты - который свалился мне на голову, на ночь глядя, - он выдерживает паузу и бросает взгляд на Ки Хуна, но в нем не было обиды или злости – только сухой факт. Не понимает он этого человека. Пён Ки снова делает затяжку. - Это было лишь делом совести, не больше. Так что не придавай этому много значения.       Скорее всего часто он пользуется этой фразой и сам же ее воплощает. Он не придает значения ни мужчине, которому вправил плечо, ни Ки Хуну, ни, более вероятно, кому-либо еще в деревне, кто к нему обращается. Было бы проще, если бы Пён Ки был высокомерным ублюдком или жадным сукиным сыном – тогда объяснение его поведению нашлось бы сразу. Только он явно таковым не являлся, Ки Хун понимает это на том основании, что вспоминает их первую встречу. Тогда Пён Ки казался совершенно другим – да, оставался таким же раздраженным, черствым и вспыльчивым, но вместе с тем была какая-то обеспокоенность, что ли.              - А та девушка? Ми На, верно? Она тоже не должна придавать так много значения?               Пён Ки молчит. Потому что Ки Хун, кажется, снова проехался по живому. Его даже успевает кольнуть совесть, потому что он совершенно не вкладывал в свой вопрос какого-либо подтекста. А, как оказалось, Пён Ки это задело.             - Ее право, - в итоге отмахивается он и вытряхивает из трубки табак.             Он укладывает сумку поудобнее на плече и идет дальше в деревню, куда-то вдоль нее.             - Может, я могу тебе помочь? – останавливает его Ки Хун.             Пён Ки тяжело вздыхает и чувствует, как раздражение снова возвращается.             - Я же сказал, ничего мне не нужно, - оборачивается он. – Часто до тебя не доходит с первого раза?            - Если не хочешь брать плату, я могу предложить помощь. В деле или с лекарствами. Может нужно что-нибудь принести? – Пён Ки даже не знает, как ему реагировать на этот твердый и уверенный тон, потому может только тяжело вздохнуть.             - Тебе так принципиально?              - Да.             - Хорошо, - Пён Ки раздраженно сжимает переносицу, чувствуя, как нервы начинают подводить. – Ты можешь отплатить мне тем, что оставишь в покое. Прекрасная плата за мой труд.            - Ты просто отмахиваешься от меня, думаешь я не понимаю?! – сам начинает раздражаться Ки Хун. Он не понимает, что его так выводит. Понятно, что отношение, но к чему: к собственному труду от Пён Ки или к его значимости для Ки Хуна?             Пён Ки не срывается в ответ, молчит и понимает, что так просто от него не отделается. Но времени на то, чтобы выяснять с ним отношения совершенно нет, потому он уходит и в бессилии вскидывает руки.             - Делай, что хочешь, – резко бросает он.              И Ки Хун следует за ним. Для чего, сам не понял. Однако, он уверен, что поступает правильно.             Они выходят в другую часть деревни. Ки Хун не произносит ни слова, лишь молча бродит за Пён Ки, который даже не оборачивался на него. Проходя мимо домов и людей, он не может не обратить внимание на эти косые взгляды в их сторону. Вряд ли так смотрели на Пён Ки. Они ходили по домам, где передавали склянки с лекарствами, и Ки Хун заметил, что каждый раз люди мрачнели, когда видели его за спиной врача. Тот, как ни в чем не бывало, передавал товар, ограничивался сухим «здравствуйте» и «спасибо» и будто не замечал всех этих взглядов. По-настоящему напрягать это начало после того, как они подошли к одному из домов.            Дверь открыла пожилая женщина с глубокими морщинами вдоль носа и добрыми глазами. Она широко улыбнулась, глядя, в, совсем не разделяющие ее настроения, глаза Пён Ки.            - Пён Ки! Как-то вы задержались, я уж думала, вы не зайдете сегодня.             - Пришлось кое-где остановиться, - Пён Ки перебирает вещи в сумке. – Как ваши суставы?              - Прекрасно! Ваши мази – просто чудо, - она передает ему пустые склянки, а сама принимает из его рук новые, наполненные зеленой гущей. – Когда муж вернется, он вам сразу же занесет…              Ее голос замолкает, когда она обращает внимание на Ки Хуна позади Пён Ки. Его вид чем-то обеспокоил, и она начала смотреть на него тем же взглядом, что и окружающие.             - Не боитесь с ним ходить? Не гоже врачу водиться со смертником. Беду как никак принести может.              Впервые Пён Ки оборачивается на недоумевающего Ки Хуна и выгибает бровь. После чего он сразу же закрывает сумку.             - Больше бед он мне уже не принесет, - угрюмо бросает он. - Только нервы потрепать сможет. Не болейте.             Он уходит, а Ки Хун не спешит вслед за ним, пытаясь осознать услышанное. Он – смертник? Что это должно значить? Это какие беды он принести может? Он здесь от силы двое суток и ничего плохого не делал, за что его успели так невзлюбить?             - Не надоело ходить за мной? – не выдерживает Пён Ки, остановившись посреди дороги.            Ки Хун вздрагивает, уже успевший привыкнуть к молчанию.             - Люди и вправду думают, что я принесу беды?             - Такое случается, когда странный молодой человек приводит за собой Чосын Саджа, - Пён Ки вытаскивает из сумки исписанный пергамент, который перечитывает. – Его снова видели неподалеку, вот все и перепугались.            Он уходит в сторону реки Кымган, подальше от деревни, а Ки Хун нагоняет его.             - Но ведь он идет за мной. Почему его боятся другие?            - Ну…, наверное, потому что это сама смерть, - пожимает плечами Пён Ки. - Если уж тебя он не забрал, значит заберет кого-то другого.               Они минуют реку и выходят на крутой холм, вглубь равнины.               - Куда ты идешь? – отвлекается от темы Ки Хун, взбираясь на холм и смотря, как полевые широты открываются перед взором.               - Мне нужно собрать кое-какие травы для лекарств.               Пён Ки спускается вниз.               - А ты его не боишься?               - Что?               - Моего Чосын Саджа. Не боишься, что он может забрать тебя?               Пён Ки хмыкает, явно развеселившись этим вопросом.               - Если бы я его боялся, стал бы возиться с тобой?               - Я не это имел ввиду.               Пён Ки замирает и кажется начинает улавливать кое-какую любопытную вещь. Ему только в единичных случаях доводилось иметь дело с такими как Ки Хун, и то в тех случаях были либо безумцы, либо законченные идиоты. Когда владеешь черствым нравом и строгим тоном, люди обычно не лезут к тебе с разговорами, помощью или времяпровождением. Потому что любого человека такие черты отпугивают. А вот Ки Хуна нет, и тому могут быть либо его упрямство, либо его характер, который будет посложнее Пён Ки, либо то, что он обожает лезть туда, куда не следует. Высока вероятность, что все сразу, и это не могло не раздражать.               Пён Ки глубоко вздыхает.               - Я не боюсь его, - устало произносит он. - Если твой Чосын Саджа решит забрать меня, то я не стану его осуждать. Все-таки это будет верным решением.               - Почему?               Пён Ки оборачивается и пронзает его стальным взглядом.               - Потому что мне тоже не очень нравятся люди, которые мешают мне работать.               Он продолжает путь, а Ки Хун переваривает его слова. Он как-то и не замечал этой параллели. Один приводит к смерти, второй из нее вытаскивает – забавно. Как и забавно, что Пён Ки надеялся, что Ки Хун поймет его намека, но этого не произошло.               Когда они выходят в ровное поле, Пён Ки замедляется, всматриваясь в траву, а затем наклоняется и что-то срывает. Это был цветок пиона, с пышным бутоном и лепестками нежного розового цвета. Ки Хун рассматривает землю и замечает еще несколько пионов, которые Пён Ки принимается собирать.               - Для чего они? – он наклоняется к цветку и касается кончиками пальцев его листьев.               - Из них выходит прекрасная основа для мазей от спазмов и судорог. Часто я их использую в успокаивающих средствах.               Любопытно. Ки Хун решает тоже собрать несколько пионов, только выходит у него не так мастерски, как у Пён Ки. Тот быстрыми и точными движениями обезглавливает цветы, пока Ки Хун кое-как старается их отделить от стебля, из-за чего портит бутон и обсыпает лепестками.               - Осторожнее! Зачем так грубо? – возмущается Пён Ки. – С цветами нужно аккуратно – не сорняки же рвешь.               Он подходит и демонстрирует технику: поддевает стебель под бутоном указательным пальцем, а потом резким, но не сильным движением отрывает цветок. Ки Хун повторяет за ним и вырывает пион с корнем. Потом с виноватым видом укладывает его на место. Пён Ки оглядывает его, как последнюю бездарность.               - Вы в армии не занимались собирательством? – он возвращается собирать цветы.               - Для чего?               - Я слышал от некоторых солдат, что они промышляли этим, когда перебирались в другие воинские части.               Ки Хун делает еще одну попытку и наконец-то обезглавливает цветок. Он протягивает пион Пён Ки и глубоко задумывается над вопросом: а как происходил его переброс в другие воинские части?               - Не помню, - хрипло отзывается он.               - Ты с севера что ли? – Пён Ки смотрит на немного помятый цветок в его руках, который ему передали и считает, что так тоже сгодится.               - Нет.               - Почему же тогда не помнишь? Прямо-таки ни один случай.               Ки Хун приловчился и уже намного лучше собирал пионы, от чего слишком увлекся и совсем не заметил уткнувшегося в пергамент Пён Ки.               - Я помню походной сбор войск на Чхунджу.               Пён Ки удивляется услышанному и отрывается от пергамента.               - Ты воевал при Чхунджу?               Ки Хун кивает. Пён Ки знает об этом ужасе – он помнит панику, которая охватила столицу, когда известие разнеслось по Чосону. Страшнее было осознавать, что ему не приходилось лечить ни одного солдата, выбравшегося оттуда живым, то ли потому, что выживших не осталось, то ли по каким-то другим причинам.               - И куда ты направился потом, когда выжил?               Ки Хун поникает и мнется.               - Не помню…               - Дезертировал что ли?               - Что?! Нет! – Ки Хун резко поднимается с места и сам не понимает, что такого напугало его в этом вопросе. Пён Ки лишь поинтересовался, но не обвинял и не судил, просто пытался сделать для себя вывод.               Ки Хун и сам задумывался о возможности, что он дезертировал. Но это не правда, потому что иначе жить было бы намного проще.               - Мне не нужно столько пионов. Зачем ты их так много нарвал?               Пён Ки смотрит на Ки Хуна, держащего шесть бутонов пиона.               - И что мне с ними делать? – выбрасывать как-то не очень хорошо, да и жалко – все-таки красивые цветы.               - Не знаю, - раздраженно выплевывает Пён Ки и складывает пергамент в сумку. – Оставь себе. Или съешь.               Он замирает при виде, как Ки Хун задумчиво смотрит на бутоны в руках. Правда, что ли подумал съесть? Пён Ки решает сложить их к себе в сумку, от греха подальше.               Они ушли дальше в поле, где уже собирали полынь. У Ки Хуна не возникло с этим проблем, потому, пока Пён Ки срывал стебли, тот уже принес ему их целую гурьбу. Ки Хун и сам не раз собирал ее, только для отваров для гигиены, а не лекарств. Пён Ки удивился его шустрости, но из виду бровью не повел. Они выдвинулись дальше.               - В ту ночь ты был более разговорчивым, - внезапно нарушает тишину Ки Хун.               - А ты молчаливее, - ядовито бросают ему в ответ.               - Это из-за того, что Ми На вышла на поправку?               - Не знаю, - снова отмахивается Пён Ки. Он напрягается и начинает переосмыслять свою помощь Ки Хуну. Может, не стоило ему высыпаться – слишком болтливым стал.               - А много… было таких случаев в деревне?               - Каких?               - Как у Ми Ны. Когда приходилось вытаскивать человека из смерти.               Пён Ки тяжело вздыхает и пытается делать вид, будто эти вопросы не режут его по живому.               - Бывали паршивые дни, - неоднозначно отвечает он.               - Наверное… здорово помогать людям, - нечитаемым тоном произносит Ки Хун. – Спасать их жизни. Лечить.               - Да. Только ты видишь лишь одну сторону медали.               На другой стороне лежит тяжелая ноша и ответственность, которую объяснить сможешь только в цифрах и соотношениях. Но понять не способен никто, пока сам не возьмется за это дело. И Ки Хун, кажется, улавливает мысль, вспоминая их ночной разговор.               - Почему тогда не бросишь врачевание? Если оно тебя так обременяет.       Это становится последней каплей. Пён Ки резко тормозит и оборачивается на Ки Хуна.               - Что ты пристал ко мне? – срывается он. – Тебе какая разница? Я же не лезу к тебе с вопросами о войне.               - Я бы все равно тебе ничего не смог ответить, - преспокойно отвечает Ки Хун.               - Рад за тебя. А ко мне не лезь. Ты всегда был таким любознательным? Может мне не стоило тебе помогать? Прилип ко мне и сует свой нос, куда не следует.               Ки Хун замолкает и решает больше не пытаться заводить разговор. Это был простой вопрос, как и все, что он задавал, но Пён Ки воспринимал их, словно плевок в лицо. Что-то было не так – не укладывались факты. Поведение Пён Ки говорило об одном, а поступки утверждали другое. Противоречиво, сложно и непонятно, но почему-то именно это и притягивало Ки Хуна к нему. Может, потому что чувствует, что не настолько они и разные.               Остаток прогулки по полю они прошли в тишине. Пён Ки отметил, что со сбором трав он уложился намного быстрее, благодаря Ки Хуну, но вслух этого конечно же не сказал. Солнце преклонилось к горизонту, и они вернулись в деревню, куда направились к последнему, на сегодняшний день, дому.               Пён Ки не стучится, его никто не встречает, он, как к себе домой просто проходит внутрь, а Ки Хун вслед за ним. Дом был небольшим, но аккуратным, уютным и прибранным. Запах в нем стоял странный – такой же запах был в доме Пён Ки. Скорее всего из-за лекарств.               Как только они прошли внутрь, к ним подошла миловидная, средних лет девушка. Ки Хун не обращает на нее внимания, лишь пытается разглядеть из-за спины Пён Ки кровать, на которой явно кто-то находился.               - Как она себя чувствует? – напряженно спрашивает он, снимая с себя сумку.               - Уже намного лучше, - живо отвечает ему девушка. – Утром даже смогла немного поесть.               - Это хорошо. Принесите воды.               Девушка выходит и, что удивительно, не бросает никакого взгляда на Ки Хуна. Пён Ки садится на табурет рядом с кроватью и взор открывается на девушку, покрытую белым одеялом. Ее лицо было ненормально красным, а шея разбухшей, проколотой маленькой, но заметной, дырочкой – скорее всего место укуса. Это и была Ми На? Ки Хуну представлялась ее болезнь не такой страшной. Она хрипела, не могла из-за оттека в горле выдавить хоть звука, но повернула голову к Пён Ки. Тот коснулся рукой ее лба, чтобы понять прошел ли жар. Однозначно да, и его это расслабило.               Пён Ки вел себя по-другому, не как с мужчиной с вывихнутым плечом или с местными, кому он раздавал лекарства. Он не был напряжен, будто готовым вот-вот взорваться, был спокоен и аккуратен, даже склянку из сумки достал с какой-то бережностью. Девушка вернулась с ведром воды и лоскутком ткани. Пён Ки мочит ее и осторожно протирает водой шею Ми Ны, стараясь не давить на и без того разбухшее горло. Он открывает склянку и капает себе на руку белую, немного мутную жидкость. У нее был настолько сильный запах, что он сразу же смог донестись даже до Ки Хуна, стоявшего поодаль. Но ни одна скула на лице Пён Ки не дрогнула – он оставался сосредоточенным.               Он аккуратно обрабатывал место укуса сывороткой, после чего взялся за тряпку, чтобы протереть себе руки. Ми На снова медленно и с тяжестью повернулась к нему. Ее глаза были стеклянными, мертвыми.               - Через два часа омойте место укуса водой, чтобы очистить от сыворотки, - Пён Ки оборачивается на девушку и говорит не требовательно, а спокойно.               - Да, я помню, - кивают ему в ответ. – Вы больше ничего ей не дадите?               - Нет нужды. Как вижу, она выходит на поправку. Если жар поднимется снова, приложите ко лбу…               Он хотел уже было подняться с места, но его руки тут же касаются. Ми На дрожащими пальцами тянется к его кисти. Пён Ки замирает в изумлении, но отвечает ей. Она болезненно слабо сжимает его ладонь в руках, подняв свои стеклянные глаза. Они неожиданно наполнились жизнью, благодарностью и мольбой – Пён Ки смог это разглядеть. Ми На держится за него, будто боится, если он уйдет, то смерть ее настигнет сразу же, и такой маленький жест разбивает в дребезги строгий и невозмутимый образ Пён Ки. Его глаза заблестели, и он забывает обо всех вокруг, будто во всем мире остается только он и эта совсем юная и хрупкая девушка, чью жизнь он бережно сжимает в руке. Она не хочет отпускать его, хочет, чтобы он остался подольше, потому что ничто не могло так успокоить, как его присутствие. И в этом не кроилось романтического подтекста или чего-то интимного, нет – это была какая-то особенная связь, которую поймут лишь Ми На и Пён Ки.               Он крепче сжимает ее руку и гладит ее большим пальцем. Что-то внутри него дрогнуло, и Ки Хун смог это ощутить. Потому что похожие чувства испытывает он сам.               - Все будет хорошо, - тихо и нежно произносит он, глядя в глаза Ми Ны, а потом улыбается. Слабой, мягкой, но такой сложной и значимой улыбкой.               Он медленно отпускает ее руку, тем самым говоря, что пока уйдет, но останется с ней рядом. Ми Ну это успокаивает, и она закрывает глаза.               - Если ей станет хуже, сразу сообщите мне, - Пён Ки оборачивается на девушку.               - Конечно. Может останетесь на чай? – ласково отвечают ему.               - Не стоит, спасибо, - он улыбнулся какой-то смущенной улыбкой, что Ки Хуна поразило. Он набрасывает на плечо сумку и уходит к двери. – Следите за ней и не забудьте смыть сыворотку, иначе останется ожог.               - Спасибо вам, Пён Ки, - девушка низко кланяется ему. – Я обязательно отплачу вам за ваши старания. Вы не представляете, как мы с Ми Ной благодарны вам.               - Не нужно. Я просто выполняю свою работу, - он снова улыбается.               - Тогда обязательно заглядывайте к нам. Не для лечения, а просто так. Ми На будто сразу поправляется, когда вы приходите.               - Хорошо. Буду наведываться почаще.               Пён Ки выходит первым, а Ки Хун напоследок оглядывается на девушку. Она была так счастлива, что и совсем позабыла, что он – как его там прозвали в деревне? – смертник, потому даже ему на прощание улыбнулась.               Они возвращаются к его дому в молчании. Это не была тишина, в которой боишься что-то сказать и тем самым разозлить. Это тишина, в которой Ки Хун и Пён Ки позволили друг другу помолчать и погрузиться в свои мысли.               Когда они подошли к дому, Ки Хун все-таки нарушает ее:               - Тебе нужна еще помощь?               Пён Ки замирает перед дверью, совсем позабыв, что он все еще следует за ним.               - Вряд ли ты мне поможешь в создании лекарств, - на удивление спокойно отвечают ему. – Надеюсь, ты доволен, что смог отплатить мне.               Двери уже касаются, чуть приоткрывают ее, но снова замирают.               - Пён Ки.               Он оборачивается на Ки Хуна.               - Спасибо, - его взгляд не был отчаянно пустым, как обычно. В нем будто зародилось какой-то тепло, которое он целиком и полностью отдает Пён Ки. – Может… ты думаешь, что не сделал для меня ничего значимого. Но ты представить не можешь, как это важно. Ты позволил мне кое-что вспомнить – что-то крайне необходимое. Спасибо тебе.               Он чуть склоняет голову, но Пён Ки совершенно не трогают его благодарности. Его глаза наполнились печалью, природы которой Ки Хун не понял.               - Не надо… - почти с мольбой произносит он. – Я… рад, что помог тебе, и что для тебя это очень важно, но… Если ты и вправду благодарен мне – просто оставь меня в покое. Я не знаю, что такого во мне тебя заинтересовало, но ты заставляешь меня вспоминать то, что… я пытался забыть годами. Исполни мое желание, если тебе и впрямь важно то, что я сделал для тебя.               В его словах было столько глубокой горести, которую Ки Хун мог сравнить только со своим отчаянием. Он исполнит его – конечно. Только должен кое-что попытаться донести.               - Ты не такой плохой человек, каким пытаешься казаться.               Слова дошли до Пён Ки и суть, которую в них вложили тоже. Он даже не вспылил, не сорвался в ответ, лишь бросил глубокий и нечитаемый взгляд, а затем отвернулся.               - Я никогда не пытался им казаться, - тихо произносит он напоследок и открывает дверь.

***

      В эту ночь Пён Ки проклинал все: прошлый день, Ки Хуна, токкэби, которые его донимали и из-за которых все началось, свою слабость - что не смог поставить на место этого упрямого, невыносимого и слишком любопытного человека. Столько времени Пён Ки облеплял себя стальной броней из чопорности, хладнокровия и грубости, которая не давала трещины, а потом ему на голову свалился какой-то парень со своими тараканами и разнес ее в дребезги. Самое смешное, что Ки Хун и не пытался ее пробить намеренно – так вышло, само собой. Теперь ее нужно собирать заново, потому эта ночь вышла крайне тревожной. Даже успокоительные средства не помогали.               Все ведь было не так плохо – он успел помочь стольким людям, Ми На выходит на поправку, Ки Хун скоро покинет деревню, но никакого спокойствия это не приносило. Потому что Пён Ки не позволял себе успокаиваться и расслабляться.               Темная и душная ночь. Он решает прогуляться, чтобы уложить мысли в голове. Частенько случались у него бессонница или паранойя, средствами от которых были прогулки. Ну и возможность покурить приятным бонусом.               В такое время на улицах никого не было, даже свет не горел в домах, однако Пён Ки не очень любил гулять по деревне. Он делает это и без того каждый день, к тому же успел напастись ассоциациями людности, шума и энергичности. А сейчас нужен был покой. За этим он выходит за деревню, в поле, поближе к реке Кымган.               В траве раздавалось стрекотание, бывало даже разлетались зеленые светлячки. Пён Ки не торопился, шагал спокойно и размерено. Глаза потихоньку привыкают к темноте, и он еще раз убеждается, насколько могут быть красивыми ночи. Синее небо, легкий ветер, серебряная луна. Чей свет растворялся на черном пятне – странном, высоком черном пятне.               В нескольких десятках метров Пён Ки замечает человека в черном одеянии. Он стоял на вершине холма и смотрел куда-то вниз, туда, где простиралась река. Полы ката были обрамлены стальными зубцами, в которых чуть поблескивала луна, а концы изысканного ханбока касались травы. В таких дорогих одеяниях Пён Ки видел только янбан. Он остановился, глядя во все глаза на незнакомца. Это и был Чосын Саджа.               Широкие полы ката закрывали его глаза, но нижнюю часть лица можно было отчетливо рассмотреть. Как и говорилось в легендах, его кожа бледная, как у мертвеца, однако в его лице были причудливые черты, присущие живым людям. Например, его чуть кривая верхняя губа. Чосын Саджа поворачивает голову в его сторону, и Пён Ки встречается с холодными, черными, выглядывающими из-под ката глазами, в которых читается лишь пустота.               Они смотрят друг на друга и не двигаются. Пён Ки находит его лицо знакомым, но откуда, не помнит. Он не лгал Ки Хуну, когда говорил, что не боится его – сейчас он в таком состоянии, что даже и не против, чтобы его забрал Чосын Саджа. Стоило ли что-то сказать, но даже так, то, что именно?               Вскоре Чосын Саджа разворачивается и уходит куда-то в поле. Что он здесь делал, Пён Ки гадать не стал. Зато теперь он знает своего соперника в лицо.               Он спускается с холма к реке и издалека уже примечает фигуру, сидящую на берегу. Пён Ки узнает эти отросшие волосы, немного худощавое телосложение и темно-зеленые одеяния. Действительно, за кем еще мог наблюдать Чосын Саджа?               Это издевательство или юмор судьбы, который Пён Ки явно не оценил. Он хотел развернуться, уйти, сделать вид, будто не заметил Ки Хуна, но не смог из-за чувства обязательства. Оно заставляет подойти к нему, и тот сразу же оборачивается на его шаги.               - Опять токкэби донимают? – сразу же выпаливает он.               - Нет, - удивленно отвечают ему. – Просто… не мог уснуть и решил помедитировать.               Отлично. Значит помощь Пён Ки не понадобится. Только вот он все равно остается на месте и не спешит уходить.               Может это действительно судьба или знак свыше? Пён Ки не верит ни во что подобное, однако и в существовании Чосын Саджа тоже сомневался, а потом встретил его лицом к лицу. Ки Хун действительно был особенным человеком, вряд ли еще в жизни доведется встретиться хотя бы с похожим. Может стоит уловить момент? По крайней мере, что еще остается терять.               Пён Ки садится рядом и достает табачную трубку.               - Ты еще и буддист, - угрюмо подчеркивает он, зажигая ее.               - Ты имеешь что-то против?               - Мне плевать, - Пён Ки выдыхает дым и чуть откидывает спину.               Ки Хун сжимает в руках огненную трещотку, с которой заснул в его доме. Он мнется и не знает, нужно ли ему пытаться заговорить с Пён Ки.               - Помогает? – спрашивает тот, смотря в небо.               - Что?               - Медитация. Она помогает тебе?               - Немного.               Пён Ки хмыкает.               - Я уже встречал буддистов в столице. Точнее буддиста, одного. Он тоже советовал мне практиковать медитации, чтобы успокоиться.               У Ки Хуна встревает в голове глупое предположение.               - Его случаем… не Сосан звали? – с надеждой спрашивает он.               - Возможно. Я не спрашивал его имени.               Пён Ки делает затяжку и внезапно давится дымом, заставляя Ки Хуна чуть дернуться.               - Это разве не вредно?               - Что? Курить? – Пён Ки снова задыхается кашлем. – Вредно, конечно.               - Зачем ты тогда куришь?               Пён Ки не спешит втягивать табак и задумывается.               - Успокаивает, - в итоге отвечает он.               - Но ты же врач.               - И что? Врачам нельзя курить?               - Просто… странно как-то выходит. Чужое здоровье поправляешь, а за своим не следишь, - больше с вопросом вытягивает Ки Хун. – Наказываешь себя, что ли?               - Все тебе расскажи, - Пён Ки хмурится и снова выдыхает дым. – Что ты докопался до меня? Так нравится лезть другим в душу?               Ки Хун не спешит с ответом. Он поворачивает голову к спокойной реке, наблюдает, как мошки летают над ее водами и перебирает в руках трещотку.               - Хочу убедиться, что в мире еще остались хорошие люди. Чтобы понять… было ли ради чего я погибал.               Пён Ки замирает с поднесенной к губам трубкой. Ки Хун тяжело вздыхает.               - Я знаю… что может быть человек, который старается выглядеть как подлец, а может быть подлец, который старается выглядеть как человек. И откуда я это знаю, я не отвечу. Я не помню войны и не знаю, каким она меня сделала. Но чему-то она научила, и ее учения я ношу в себе, даже несмотря на пробелы в памяти. Когда я благодарил тебя, я говорил правду. Мне нужно вспомнить – собрать себя по частям, на которые меня разбила война.               Пён Ки все еще молчит. Последствия войны он видел своими глазами, но не такие. Подобные истории он слышал не раз от свидетелей или других солдат, но сейчас перед ним живые эмоции и чувства все еще живого человека. Это тяжело понять.               - Ты не подлец, Пён Ки, - продолжает Ки Хун. – Я не знаю, зачем ты стараешься себя таковым выставить.               - Ты многого не знаешь, - тяжело, но в кои-то веки, выдавливает из себя Пён Ки.               - Ты коришь себя за то, что лечил японцев?               - …отчасти.               Ки Хун знает. Ки Хун видит, что на Пён Ки нет его защитной эмоциональной брони и пользуется этим. Но тот его не осуждает – в конце концов, он мог просто развернуться и уйти, но сам решил присесть рядом. Пён Ки еще раз твердит себе, что терять уже нечего.               - Я… Не знаю, что там произошло в Чхунджу. Не знаю, по каким причинам японцы смогли прорваться к столице, да и… не имеет это уже никакого значения, - он затягивается, намного глубже и дольше, будто стараясь заполнить все свое нутро табачным дымом. – Когда это произошло, почти все янбане и чунины покинули ее, даже король Сонджо. Они просто… оставили народ на произвол. Японцы даже не бились, просто легко и быстро захватили Хансон. Это… было страшное время.               Звучит очень знакомо для Ки Хуна. Он помнит, что известие о побеге короля разносилось из уст в уста, из города в город, из области в область. Только вот не может вспомнить, какие эмоции в нем тогда пробуждались. Скорее всего злость. Но это такая старая и остывшая новость, что Ки Хун сейчас ничего не может к ней испытывать.              - А почему… - задумчиво тянет он. – Ты не сбежал? Ты же чунин.               Пён Ки ненадолго замолкает и глубоко вздыхает.               - Не успел.                Он ждет какой-то реакции, потому что считает свое признание достаточно страшным и мерзким, но Ки Хун на него не реагирует.               Теперь все его поступки приобретают смысл. Да, Пён Ки говорил, что помогал врагам, но тогда это можно было трактовать, как отсутствие выбора. А попытка бегства от войны, дезертирство, уже ничем не оправдаешь. Но даже при этом, Ки Хун не может на него злиться. Если бы не падение Чхунджу, все могло бы обернуться по-другому. Здесь невозможно не брать вину на себя.               - И что дальше? Что было в Хансоне? – Пён Ки удивляется спокойствию Ки Хуна, когда ожидал от него ярости или презрения, но продолжает.               - Когда узнали, что я лекарь, японцы конечно же воспользовались этим. Я лечил их солдат, пока… те сжигали дома, грабили крестьян и убивали их. Янбане, которые остались в столице создали подпольную группировку – партизан – чтобы хоть как-то дать отпор японцам… У меня была информация об их отрядах, расположениях, я ближе всех контактировал с ними, но помогать партизанам я просто… боялся… Потому оставался на стороне японцев.               Ки Хун слышал о партизанах – они были одной из причин, по которой войну смогли выиграть. Казалось немного забавным, что Пён Ки будто старается идти наперекор всему. Наперекор смерти, своей страны и самому себе.               - Я думал… что это правильно – поступать в выгоду себе. Но… до одного случая. Со мной связывались местные, которые страдали от тирании японцев. Чаще всего я не отвечал на их просьбы, но однажды… ко мне пришла женщина… с маленькой девочкой. Ей… было от силы десять лет… - его голос дрожит. Он старается перебороть себя, но рассказать. – Ее звали Ка Ён. Мама принесла ее на руках… в крови и без сознания. Она сказала, что… один из японских солдат осквернил ее тело … прямо на улице. Скорее всего… девочка сопротивлялась, и он избил ее… Она не приходила в себя, но продолжала дышать.               Ки Хуну стало немного не по себе. Ему тяжело слушать, насколько же мерзко и низменно это было. Дикость. Даже намного хуже, но слово такого не находится. Пён Ки сам не испытывает сильного желания рассказывать все это, и Ки Хун бы понял, если бы он отказался. Но он решает продолжить:               - Она умоляла меня на коленях, чтобы я спас ее. И я хотел... Я не помогал местным из-за страха перед солдатами, но… тогда я был готов сделать исключение. Только вот… в это же время заболел японский главнокомандующий. У него был китхим – ничего серьезного, но при запущенности могло закончиться смертью… Тогда передо мной встал выбор. Если бы я отказался лечить главнокомандующего, меня бы убили. Но… - он закрывает лицо ладонями, не в силах сдерживать эмоции. - Она же была совсем ребенком.               Пён Ки произносит последнюю фразу с такой горечью и сожалением, что она вытягивает из него всю собранность. Ки Хун догадывается, на что пал его выбор и может только разделить с ним скорбь.               - Я выбрал главнокомандующего, - Пён Ки зарывается рукой в свои волосы и сжимает их в кулак. – Когда… я вылечил его… Ка Ён скончалась… а ее мама, не выдержав горя, покончила с собой. Об этом мне рассказывали другие. Главнокомандующий так обрадовался выздоровлению, что решил отплатить мне. Мне выдали зерно, которого и так не хватало в столице. Это была цена жизни Ка Ён – мешок зерна. Цена моего выбора.               Ки Хун молчит и позволяет Пён Ки вздохнуть полной грудью, чтобы успокоиться. Он снова наполняет трубку табаком и зажигает ее. Возможно, это действительно сможет ему помочь.               - Люди думают… что жизнь имеет цену. Нет… Она бесценна. Оттого и бессмысленна, – он делает глубокую затяжку. – Я не могу перестать думать… что, если бы я помог Ка Ён, японцы бы конечно захотели меня убить. Но я мог уйти к партизанам, найти защиту у них. Я не поступил так… а почему? - Пён Ки поворачивает голову к Ки Хуну. – Может… потому что я на самом деле ужасный человек?               И Ки Хун не может ответить на этот вопрос. Он не понимал, чего от него ждал Пён Ки: разочарования или надежды? Он хотел услышать то, в чем убеждает себя каждый день или то, что могло бы его переубедить?               Пён Ки обращает свой взор к небу.               - Ты спрашивал меня… почему я не брошу врачевание, если оно меня так обременяет, - Ки Хун поднимает на него глаза. – Потому что… это единственный способ искупить свои ошибки. Если я его брошу, значит просто сбегу от прошлого. Я столько времени лечил солдат, которые забирали чужие жизни… мне… нужно платить по счетам. Когда японцы оставили Хансон, я поклялся себе, что больше никогда не буду делать выбор. Я хочу всегда поступать правильно. Потому… для меня жизнь не имеет лица. А мои поступки значимости.               Вот и вся исповедь, от которой Пён Ки стало намного легче дышать. С того дня, когда он осознал весь ужас своего выбора, он боялся подпускать кого-либо к себе. Было так просто, когда люди находили безнадежность в его сложном и вспыльчивом характере, не лезли в душу и не любопытствовали. Это не заставляло тормошить старые раны и самое главное – не вызывало к себе жалости. А Пён Ки не считал, что заслуживает ее.               Но потом к нему явился Ки Хун, и он считал, что тот станет тем человеком, который будет больше всех испытывать к нему ненависть. И какого же было его удивление, когда этого не произошло. Пён Ки не может его понять и, скорее всего, никогда не поймет.               - Ты все еще остаешься хорошим человеком для меня, - даже тут Ки Хун упрямится, и именно это упрямство не может не задевать.       Он не знает, что хорошего в нем смог увидеть Ки Хун, но… почему-то доверяется ему. Человек, который заставил его раскрыть себя настоящего после всех тягот прошлого и страхов перед окружающими – он явно мог видеть то, что многим просто не дано. Может даже Пён Ки сможет поверить в судьбу, потому что именно она смогла связать его с Ки Хуном. Один никогда не поймет второго, но они способны доносить друг до друга мысли, какие обычным людям не понять.

***

      Пён Ки попросил зайти к нему, когда Ки Хун проснется. Он с радостью выполнил его просьбу. Они вернулись почти под утро, больше не проронив ни слова друг другу. А им и не нужно было – все, что требовалось сказать они рассказали на берегу реки Кымган.       Ки Хун проспал почти до вечера, когда солнце уже склонялось к горизонту и надеялся, что Пён Ки тоже позволил себе отдохнуть. Он не стучится, молча открывает со скрипом дверь и видит обернувшегося Пён Ки с немного оттекшим лицом. Если он и спал, то только периодично.       - Уже уходишь? – просто спрашивает он, глядя на сумку на плече Ки Хуна.       - Да. Я итак слишком сильно задержался тут.       Пён Ки молчит, но вскоре решается спросить.       - Уверен? Может останешься? – Ки Хун удивляется его предложению и с каким тоном его произнесли. Это не была просьба, и совершенно не казалось, что сам Пён Ки этого хотел, однако Ки Хун понимал, что отчасти это так. – Сюда пока не вернулся помещик, да и домов свободных хватает. Проблем с этим не возникнет.       Ки Хун тронут и не может заставить себя не улыбаться.       - Спасибо за предложение, но… Мне нужно идти дальше.       Пён Ки ухмыляется и кивает в понимании.       - Как знаешь. Однако… если вдруг будешь проходить мимо… или вдруг покалечишься, как придурок… помни, что есть деревня, в которой находится знакомый врач.       Ки Хун и подумать не мог, что услышит это от человека, которого нервировал больше всех в деревне.       - Возьми, - Пён Ки протягивает ему склянку с уже знакомой красной жидкостью. Успокаивающая мазь. – Чтобы токкэби тебя больше не донимали, - Ки Хун осторожно принимает ее, с таким видом, будто ему предлагают яд. – Не думай, что это что-то значит. Просто нужно было куда-то деть все эти пионы, которые ты собрал, - это не правда. - И только попробуй предложить мне что-то взамен – я тебя ударю.       Ки Хун смеется. Впервые за столь долгое время.       - Спасибо. Когда вернусь, отплачу тебе, - он решает поддержать шутку.       - Засранец, - произносит на выдохе Пён Ки и ломается на смешок.       А ведь как все начиналось: с криков, ругани и злости, а сейчас заканчивается шутками, улыбками и смехом. Кто бы мог подумать – никто из них точно.       Ки Хун задумался, что скорее всего действительно может вернуться сюда, когда отыщет ответы. Деревня хорошая, воздух здесь чистый, да и живет тут новоприобретённый друг. Может даже Ки Хун мог обучиться у Пён Ки врачеванию, чтобы помогать лечить людей. Все возможно.       - Спасибо, - нарушает молчание Пён Ки, улыбаясь. – Спасибо… что, хотя бы для тебя, смог побыть хорошим человеком.       На том Ки Хун думает, что и вправду так поступит. Здесь было идеальное место, чтобы начинать новую жизнь, в которой не останется места для ужасов прошлого и страхов воспоминаний – сам Пён Ки смог это доказать.       Ки Хун только касается двери, как ее тут же открывают, с другой стороны. Это был мужчина, которому они с Пён Ки вправляли плечо. Он был запыхавшимся, нервным и блестел на солнце от пота.       - Пён Ки! Срочно! Там… - он задыхается и не успевает договорить.       - Что случилось?       - Ми На! Она…       Пён Ки сразу же подрывается с места, когда слышит это имя. Он не дослушивает мужчину – и без этого понимает, что дело крайне важное. Ки Хун решает последовать за ним.       Они прибегают к ее дому, вокруг которого столпилась вся деревня. Дверь нараспашку открыта, а рядом с ней, прямо на земле, сидела девушка и задыхалась в громком плаче. Пён Ки расталкивает людей вокруг и подбегает к ней.       - Что случилось?! Что с Ми Ной?! – он трясет бедную девушку за плечи.       - Я… Я всего лишь отошла на минуту! Клянусь! – захлебываясь слезами и дрожа всем телом произносит она.       Пён Ки оставляет ее и заходит в дом. Ки Хун вместе с другими людьми следуют за ним и замирают прямо на пороге. Пён Ки стоял над кроватью, где лежало бездыханное тело Ми Ны.       Ки Хун не видел его выражения лица, но знал, что не смог бы его выдержать. Белое одеяло, которое покрывало ее холодное тело, было насквозь пропитано кровью. Кровь была почти по всему полу, стекало по дереву кровати каплями. Ки Хун видит, как дрожащая рука Пён Ки отбрасывает одеяло, и его взору открывается картина, которая даже в кошмарах не приснится.       От увиденного, некоторые люди сразу вышли из дома, кого-то даже вырвало. Застывшие и окончательно омертвевшие глаза Ми Ны смотрели в потолок, и из их уголков протягивались засохшие дорожки слез. Она испытывала страшную боль, но была не в силах позвать на помощь и даже закричать. Ее грудная клетка была вспорота, ребра торчали в разные стороны, как открытая коробочка, но что-то внутри отсутствовало. Сердце.       Пён Ки начинает дрожать всем телом – он совсем не дышал. Она ведь… только выходила на поправку; он ведь совсем недавно вырвал ее жизнь из лап смерти; он ведь не спал ночами, трудился и работал, чтобы сделать все, но избежать этого. Его ладонь начала зудеть – в том месте, к которому с такими чувствами прикасалась Ми На. Пён Ки оборачивается на Ки Хуна и устремляет в него взгляд, который тот не забудет никогда в своей жизни. Это был ужас – ужас после страшного предательства и разочарования. И он смотрел на него, не моргая и не разрывая. Ему не нужно было произносить хоть слова – глаза говорили сами за себя.       Это вина Ки Хуна. Он привел в деревню саму смерть. «Если Чосын Саджа не забрал его, то он заберет кого-то другого» – так ему говорил Пён Ки. И он ждал чего угодно – был готов, что Чосын Саджа заберет его - до конца не верил, думал, что это всего лишь суеверия… Нет. В том была и его вина, когда он позволил Ки Хуну зайти за порог этого дома. Это был еще один неправильный выбор.       Пён Ки не двигался, и все люди подражали ему, обращая свои взгляды на Ки Хуна. Ужас, испуг, чистый страх только и читались в их глазах. Они даже отшагнули в стороны. В этот день он убил сразу двух людей, но только один из них продолжал дышать.       Дальше все происходило, как в тумане. Ки Хун не вспомнил, как покинул деревню, не оборачивался на провожающие взгляды, не помнил сколько времени шел на север, вдоль реки Кымган. Он впервые за столько времени желал забыть: разговоры с Пён Ки, полные надежды глаза еще живой Ми Ны, деревню, в которую он пришел и в которой все началось и закончилось. Когда сгустились сумерки, Ки Хун упал на колени в бессилии и смотрел на свои дрожащие руки. Все снова начинается – все откатывается по новой. Он слышит крики, лошадиное ржание, залп аркебуз, мерзкий смех токкэби, и все что он может, это лишь приложить ко лбу огненную трещотку, надеясь, что она сможет дать ему сил.       Токкэби стало еще больше. Они появились из неоткуда и густой тенью скопились позади Ки Хуна. Они подбирались медленно, все ближе и ближе, их смех становился все громче и громче. Он сидит на земле, дрожа всем телом и старается концентрироваться, чтобы успокоить бешено бьющееся сердце.       «Висело серое небо – точно такое же, какое их встречало по прибытию к крепости Чхунджу. С дождями приходит жизнь – но сколько не жди, облака так и не смогли разверзнуться ливнем.       Равнина Танни, высокие холмы, пасмурное небо и ни единого лучика солнца. Ки Хун находится в седле, в ряду кавалерии и понимает, что сейчас где-то там, позади, стоят Сан Ву и О Иль Нам в строях пехоты и стрелков. А впереди войско врагов. Войско численностью в двое больше их. Они наступают стремительно с глазами, полные жажды крови.       Их силуэты виднеются на верхушках холмов. Все вокруг замирает, чтобы дать время людям осознать, ради чего они здесь находятся. А потом звучит рожок и громкое командование.       Лошади галопом прорываются вперед. За ними с громкими криками следует пехота. Ки Хун скачет впереди, сильно отрываясь от строя. Он обнажает меч, уже способен разглядеть черты лица японского солдата, которого готовится лишить жизни. А потом что-то происходит.       Все прерывается, словно застывает во времени. Ки Хуна оглушает взрыв – громкий рокот, которой сравним с самым мощным раскатом грома. Всюду разносятся искры и громкое ржание лошадей. Ки Хун не успел осознать, что произошло - все оборвалось на мгновение, и он пробуждается, лежа на земле, придавленный собственным конем. Что… происходит?       Он слышит залп ружей, громкое ржание испуганных лошадей, крики своих товарищей. Мертвая туша коня придавила его ноги, он не в силах подняться. Ки Хун оглядывается вокруг, видит, как наездники слетают со своих седел, как только звучит повторный взрыв. Он видит подстреленных лошадей, истекающих кровью, испытывающих страшные муки, но инстинктивно продолжающих скакать прочь и спасаться бегством. Они спотыкаются о тела своих хозяев, падают, хромают. Он видит своих товарищей, которые в мгновение валятся замертво, стоит алым искрам пронзить насквозь их грудь. Они вопят в боли, еще живые солдаты лежат на земле, собирая в окровавленные руки свои вывалившиеся органы. Это и есть ад? Ки Хун умер и сейчас находится в самой преисподние?       Он не в силах думать, не в состоянии осознавать происходящее, только может выползти из-под тяжелой туши коня. Ки Хун оборачивается и видит японские войска, которые надвигаются прямо на них. Тогда не остается ничего – ни страха, ни ужаса – только громкая команда в голове: спасайся, беги. И Ки Хун подчиняется ей.       Он бежит, в страхе обернуться и увидеть позади себя кровожадных воинов с тяжелыми мечами. Он пробегает мимо умирающих товарищей, кричащих в глухом ужасе, но продолжающих двигаться вперед. Лица смазываются в кровавых ошметках. Пули с чудовищной скоростью пролетают мимо и свистят прямо в ушах. Ки Хун уже слышит лязг металла за спиной, японскую речь и болезненные крики. Японцы нагоняют его.       Пехотинцы и стрелки бросают свои оружия и также обращаются в бегство. Люди бегут прочь, дальше от этой страшной бойни и окровавленных полей равнины Танни. Но ее отрезает река Намханган.       Ружья продолжают стрелять, попадая точно в цель, и люди замертво падают прямо в реку, окрашивая ее воды красным. Ки Хун двигался на животных инстинктах, не отдавал отчета своим действиям, просто нырнул в реку и даже с мутным зрением, под водой, видел, как его товарищей протыкали насквозь копьями и топили в этой воде. Японцы не дадут им уйти живыми.       Он и еще малая группа выживших выбираются на другой берег. Осталось лишь минуть этот высокий холм и скрыться из виду. Только снова разносится залп ружей. Ки Хун видел, как остальных людей вокруг подстреливали и те скатывались вниз, по холму, впадая в Намханган. В ушах снова засвистела пуля.       Но он выбирается – достигает высоты холма и просто падает вниз, скользя на другую сторону. Он оставляет поле боя позади, но крики, взрывы, ржание лошадей доносятся все также громко, как и в самом его эпицентре.»       Сейчас он переживает заново все ужасы того рокового дня, когда чаша весов качнулась против них. Он осознает весь страх, который испытывал в тот день. Токкэби продолжают наступать, крадясь, медленно и с тем же мерзким смехом. Ки Хун не может с ними бороться, не остается никаких сил. Он готов отдать свою душу на потеху этим тварям. Но потом слышит свист и треск.       Смех замолкает, сразу же. Токкэби в ужасе разбегаются и вскоре растворяются во тьме ночи. Повисает тишина – обычная, ночная, какая она бывает. Ки Хун оборачивается и больше не видит густой тени, в которую скопились токкэби, только изысканную рукоять клинка и привязанный к ней пергамент. Лезвие было воткнуто прямо в землю. Ки Хун поднимает его и отмечает, что никогда не видел такого металла, из какого был выкован клинок. Он очень необычно, каким-то радужным градиентом, переливался в свете луны. Он отрывает пергамент, привязанный к его рукояти, и на нем аккуратным почерком на хангыле написано «Они боятся небесного металла».