Охота на кумихо

      Дорога, как дорога, путь, как путь – не остается какого-либо отношения или чувства на этот счет. Больше Ки Хун не будет останавливаться в деревнях, по крайней мере до тех пор, пока Чосын Саджа не покинет его. Или не заберет – сложно сказать, что привлекает больше.               Ки Хун открывает карту и понимает, что вообще не знает, куда ему нужно. Он уже проходил равнину Танни, руины крепости Чхунджу и сейчас находится в полной растерянности. А куда дальше? В столицу? Но он никогда не был в Хансоне.               В итоге он приходит к тому, что самым мудрым решением будет выдвигаться дальше на север. Так он и поступает, только видит, что впереди его ожидает еще одна деревня. Впервые в жизни Ки Хуну захотелось, чтобы она оказалась брошенной и разрушенной.               Пока он шел, все также чувствовал на себе пристальный взгляд. Произошедшие события не хотят выходить из головы. Ки Хун не винит Чосын Саджа – как никак это его работа. Однако ему всегда представлялся переход души в загробный мир не таким кровавым и изощренным. Что-то на подобии упокоения вонгви.       Единственное, чего Ки Хун точно понять не сможет: почему именно Ми На? Да, она была близка к смерти, но ведь Пён Ки смог ее спасти. Его слова о Чосын Саджа оказались правдой: неужели так и выходило, что он вмешивался в судьбу и даровал жизнь, кому суждено погибнуть? Или это был высокомерный жест, в котором Чосын Саджа доказывал, что нет ничего сильнее смерти. Это тоскливо, потому что Пён Ки не был высокомерным и не считал себя Богом. Он спасал жизни, потому что раскаивался. Искренне. А размышляя об этом, выходит так, что в его искуплении нет никакого толку – новые жизни не замолят грехи за все смерти.               А насколько страшные грехи приходилось совершать Ки Хуну? Предавал ли он своих товарищей, приходилось ли убивать невинных, поступал ли хоть раз в угоду себе? Если так и было, может тогда будет проще чего-то не помнить о своем прошлом: оставить все позади и начать новую жизнь с чистого листа. Разумная мысль, только невозможно жить, когда не понимаешь, кем ты являешься на самом деле.               И вот деревня, которая, к сожалению Ки Хуна, не оказалась заброшенной и необитаемой. Она была такой же наполовину сожженной, однако не настолько живой и энергичной, как прошлая. Хотелось бы ее обойти, но это могло занять слишком много времени, потому самый кротчайший путь проходит прямо через нее. Была не была.               На улицах Ки Хуна встречают взгляды местных. Только не испуганные, не полные страха и ужаса, а больше заинтересованные и любопытные. Люди здесь были поникшими, с впалыми щеками и темными кругами под глазами – внешне Ки Хун мало чем отличался от них. Здесь тоже проводились работы над реставрацией, но улицы все равно выглядели более пустынными – никто не обменивался товарами, местные не перекидывались друг с другом и словечком, все казалось каким-то удручающим и мрачным. Понятное дело, ведь поля в этих землях выжжены, и рядом не находится реки, в которой хотя бы можно порыбачить. Эту деревню ждут долгие месяцы, если не года, страшного голода.               Ки Хун проходил мимо домов, глядя себе под ноги - он не осмелится посмотреть людям в глаза. Никто не обращался к нему – он и сам не горел сильным желанием, а потом в затылок прилетает камень.               Ки Хун оборачивается и видит старика с обвисшими щеками и седыми короткими волосами. Забавное у него лицо. Его выражение было каким-то удивленным, однако из-за чуть нахмуренных бровей понятно, что больше испуганным. Он выглядывал из-за угла дома, боясь подойти ближе.               - Проваливай отсюда! – он снова закидывает камень и попадает прямо в плечо Ки Хуну. Тот пока не определился, как ему реагировать на это.               - Джон Дэ, что ты делаешь? – к старику подбегает молодой парень и перехватывает его за предплечье, когда он снова намеревается бросить камень.               Джон Дэ вырывается из хватки и начинает указывать на Ки Хуна пальцем.               - Я слышал об этом парне! – он обращается к людям. – Молодой, с отросшими волосами и луком на плече! Это он! Это о нем говорили из соседней деревни, что за ним ступает сама смерть!               Взгляды вокруг мгновенно переменяются. Люди замолкают, а Джон Дэ снова швыряет в Ки Хуна камень. Это начинало раздражать.               - Уходи отсюда! Нам не нужны смерти! Проваливай!               - Я просто прохожу мимо, - напряженно произносит Ки Хун.               В него летит еще один камень, который он перехватывает налету. Его начинает откровенно злить этот старик.               - Я сказал, я ухожу. Успокойся.                Он выбрасывает камень и разворачивается. Теперь, шагая по главной дороге, люди вокруг пугливо расходились от Ки Хуна, как от больного чумой. Он считает, что так даже лучше.               Хотелось скорее покинуть эту деревню – слишком тяжелая атмосфера в ней царила. Ки Хун выходит к ее концу, все также уткнувшись взглядом в землю, и удивляется, когда видит босые ноги. Он поднимает глаза, и перед ним стоит девочка… или мальчик - тяжело определить. Взлохмаченные, небрежно обстриженные волосы, чумазые руки и ноги, будто она копалась в пепле или угле. Она смотрит на Ки Хуна и улыбается, обнажая отсутствующий передний зуб.               - Тебе… что-то нужно? – девочка молчала, и Ки Хун оглядывается вокруг. Деревня находилась уже позади, что здесь может забыть ребенок?               Девочка протягивает ладони вперед, чтобы показать бумажное солнышко. Бумагу не обрезали – целиком складывали в круг, с оттопыренными концами, а сверху небрежно покрыли желтой краской. Если это сделала она, то очень талантливо.       - Очень… красиво, - только и может прохрипеть Ки Хун.       Он все еще не знает, что ему нужно делать, и почему девочка показывает ему это. Он тянется пальцами, чтобы коснуться солнца, но она сразу же отдергивает его – значит, отдавать его не собиралась. Девочка все также молчит, после чего достает уже другую бумажку, сложенную в голубой круг. Луна. В одной ладони она держит солнце, в другой луну и продолжает улыбаться.               - Это что-то должно значить?               Ки Хун снова оглядывается и чувствует, как к поясу, что-то прикоснулось. Он разворачивается и видит мальчика, с похожим лицом, что и девочка. Его волосы были короче, но такими же взлохмаченными и грязными. Он поднимает голову на Ки Хуна, и тот видит, как мальчик уже наполовину вытащил из его ножен клинок из небесного металла.               - Что ты делаешь? – он резко оборачивается, и мальчик в испуге падает на землю, сжимая в руках клинок. Девочка не сильно толкает Ки Хуна, помогает встать брату и убегает вместе с ним в сторону деревьев.               Ки Хун недолго стоит на месте и потихоньку осознает, что только что произошло. У него украли клинок. Он бежит за детьми, которые приводят его к лесной опушке. Дети оглядываются на него, улыбаются, явно развеселившись, а позже подбегают к одинокой хижине с плотной крышей из сена. Дом выглядел странно: его камень окрашен в темно-красный, фундамент немного покосился в бок, будто здесь постоянно задувал сильный ветер, а из трубы шел дым. Ки Хун никогда не видел таких причудливых домов.               Дети открывают двери хижины, и мальчик показывает ему язык, скрываясь внутри. Ки Хун подбегает и бесцеремонно открывает ее. Перед ним открывается взор на темную, освещенную только свечами комнату, а в нос ударяет пряный запах благовоний. Посреди комнаты стоит женщина, чуть больше среднего возраста. Ее волосы перевязаны лентой в хвостик, а в руках она вертит клинок, пока дети прячутся за ней.               Женщина поднимает взгляд на Ки Хуна, и ее глаза широко раскрываются. Она растянула какую-то странную, почти маниакальную, улыбку.               - Это мой клинок, - больше Ки Хун не знает, что говорить в такой ситуации. Он чувствует раздражение и недоумение в одном. Почему, что не деревня, так с ним обязательно что-то должно происходить?               Он проходит внутрь, и дети еще сильнее пугаются, спрятавшись за спиной женщины. Та не переставала смотреть на него и улыбаться.               - Боги Неба и Земли послали мне избранника, - тихо произносит она, глядя прямо в лицо. В ответ он может только нахмуриться.               Ки Хун напрягается, когда она хватает его руку и разворачивает его ладонь.               - Вижу… ты еще за многое держишься. Не можешь не уйти, ни остаться, - она говорила, все еще смотря в глаза и крепко сжимая руку, а потом наклонилась чуть ближе. – Не противься судьбе – отдайся ей. Над тобой летают души, которые так и не нашли свой покой.               Ки Хун вырывает свою руку из ее хватки и чуть отшагивает назад. Женщина улыбается еще шире.               - Ты оказался здесь не по своей воле – мстительные души притащили тебя сюда. Если желаешь, я могу провести обряд. Почистим твою карму как следует.               На последней фразе она обнажает тридцать два зуба и протягивает слова так, словно хочет его крови.               - Я желаю вернуть свой клинок, - твердо произносит Ки Хун.               На его слова женщина еще раз вертит рукоять в своих руках.               - Небесный металл, - задумчиво тянет она. – Легенды гласят, что орудия, выкованные из него, способны разить саму тьму – лишить жизни даже самых могущественных демонов.               Она делает шаг к Ки Хуну и смотрит на него снизу-вверх, заглядывая в душу.               - Я могу открыть неизведанные пути твоей жизни взамен на него.               Ки Хун пребывает в шоке от такой наглости. Мало того, что у него этот клинок украли, так еще и предлагают что-то взамен. Это с какой стати?               - Отдай мне его, - он начинает злиться и крепко сжимать руки в кулаки.               - И что же случится потом? – женщина хитро улыбается и выпаливает такое лицо, будто она целиком и полностью контролирует ситуацию. – Отдам я его тебе, и что дальше? Ты вернешься к своим вечным скитаниям, тихо дожидаясь смерти. Но ты не получишь умиротворения, которого ищешь. Боги все видят – и в конце своего пути ты пройдешь десять судов, после чего тебя будет ждать ад. И там… ты будешь вечно переживать свое прошлое в страшной агонии.               - Я сказал, отдай мне клинок, сейчас же! – Ки Хун делает шаг вперед и переходит на крик, чем стирает с лица женщины самоуверенную улыбку. Она испуганно вздрагивает и сразу же протягивает ему рукоять.               Ки Хун прячет его в ножны, бросает раздраженный взгляд на женщину и детей, позади нее, после чего идет в сторону двери.               - Подожди!               Женщина в панике подбегает к нему и хватает за предплечье. Ки Хун оборачивается и удивляется ее несдержанности. Минуту назад она выглядела и говорила совсем иначе – разве провидцам не свойственен умиротворенный нрав? Она звучала испуганно, будто видела в Ки Хуне свое спасение. Кажется, женщина понимает, что немного выходит из образа и сразу же собирает его.               - Неужели ты так просто уйдешь? – она снова улыбается, будто бы совсем не срывалась на крик до этого. – Я – Сон Нё – великая шаманка моря, могу открыть тебе течения твоей жизни: откуда она вытекает, как движется, и куда впадет. Прошлое. Будущее. И настоящее.               Ки Хун снова вырывает руку из ее хватки. Что она все время его трогает?               - Что тебе от меня нужно? – устало и раздраженно говорит он. Его в моменте укалывает мысль, что он со стороны звучит прямо как Пён Ки.               Сон Нё опять улыбается, и Ки Хун понимает, как сильно его начинает бесить эта улыбка.               - Боги Неба и Земли говорят со мной, - опять этот тон. – Я слышу их шепот, внемлющий мне послания из будущего. Грядет что-то страшное, и пути освобождения откроются передо мной, когда явится избранник дракона. Тогда покажет его мудрость…               - Разговаривай нормально!               Сон Нё пугается его крика, вздрагивает и широко раскрывает глаза. Ее поведение выводит Ки Хуна.               Он сам не помнит, но точно знает, что не раз встречался с масками и обманом, потому научился вскрывать их и обнажать человеческое нутро таким, какое оно есть. Тому примером послужит Пён Ки, чей обман был безобиден для окружающих, но болезненным для него самого. Сон Нё же цепляла маску крайне неумело, почти в открытую – все пыталась выставить себя какой-то великой провидицей, хотя вряд ли таковой являлась. Тема шаманов и обрядов для Ки Хуна далека, но она точно не выглядит, как мастер в этом деле.               Сон Нё тоже раздражает его поведение. Наверное, потому что рассчитывала, что он поведется на ее образ. Он был рабочим, ведь люди готовы поверить даже мнимому проводнику духовного мира, если это являлось единственным способом заглянуть в завтрашний день. Особенно хорошо это работало рядом с такой деревней, в которой нет ничего, кроме глубокого отчаяния и страшного голода.               Сон Нё сдается и наконец приобретает человеческие черты лица. Ее глаза сужаются, больше не растягивается эта странная улыбка, а брови хмурятся в злобе.               - Ты явно не понимаешь, что с тобой происходит, - и голос стал нормальным, не раздражающим, даже совсем немного приятным. – Твоя судьба сложна настолько, как и твое прошлое. Ты на грани жизни и смерти – за тобой так и тянутся сущности духовного мира. Мне кое-что необходимо, и я думаю, что такой человек как ты сможет раздобыть это без труда.               Она разворачивается и подходит к низкому столику. По пути она прогоняет детей, которые с таким упоением смотрели и слушали. Они выбегают из хижины, напоследок скорчив гримасу Ки Хуну – он до сих пор не понял, кем они являются Сон Нё. На столике разложены карты со странными рисунками и символами, чаши с горящими благовониями и чайник, который она берет в руки и отпивает прямо из носика.               - Ты хочешь, чтобы я что-то принес тебе?               - Да.               - С чего вдруг?               Сон Нё оборачивается.               - Взамен я могу открыть твое прошлое, будущее и настоящее. Только, если принесешь мне кое-что.               - Кое-что это что?               Сон Нё снова подходит к нему.               - Я открываю секрет бессмертия. Столько лет я работала над отваром, в котором необходимы крайне сложные ингредиенты. Многое я смогла раздобыть, осталось лишь последнее – самое недосягаемое. Мне нужен Чосын Саджа.               Ки Хун хмурится, не до конца понимая.               - С чего ты взяла, что я смогу помочь тебе?               - Я тебя умоляю, - прыскает Сон Нё. – Не может быть, что с такой кармой, ты не носишь клеймо смертника. Я вижу твою ауру. Такая мощная энергия привлечет к себе хоть самого Хванина.               Ки Хун осмысляет ее слова, а Сон Нё протягивает ему руку.               - По рукам?               Все никак не припоминается ни одна встреча с шаманом, но даже так Ки Хун сомневается в мастерстве Сон Нё. Она раздражала своим неприкрытым враньем – такие люди ненадежны, лживы и подлы. А он устал, еще не смог оправиться после событий из прошлой деревни и совершенно не готов на новые неожиданности. Потому он снова шагает к двери.               - Я не стану помогать тебе, - он уже касается ручки…               - Разве ты не хочешь вспомнить свое прошлое? – и замирает.               Он оборачивается и снова видит, как Сон Нё растягивает самодовольную улыбку.               - Ты ведь именно это ищешь? – она опять выпаливает физиономию, словно наконец-то способна доминировать в ситуации. – Хочешь вспомнить лица прошлого. Вернуть то, что забрала у тебя война.               Она и впрямь начинает в ней доминировать. Ки Хун глубоко задумывается. Действительно ведь, Сон Нё может открыть ему прошлое, если не обманет. А обманет ли она? Сначала он сомневался в ее способностях шамана, однако теперь сомневается верно ли это. «Плохая карма» - если Ки Хун встретит такого же отчаянного и поникшего человека, он может сказать ему тоже самое. Высказывание равносильно тому, как если говорить кашляющему человеку, что он болен. «Вечный ад после десяти судов» - однозначно угроза, чтобы устрашить и убедить человека в важности познания своей судьбы. Только вот, зачем грозить страданиями тому, кто итак их проживает? «Мощная аура» - старик из деревни утверждал, что слухи разнеслись о Ки Хуне, как о смертнике, так что, скорее всего, они дошли и до нее. И здесь нет никакого провидения или гадания – просто приукрашивание реальности. «Ты оказался на границе жизни и смерти», но на деле за тобой просто идет Чосын Саджа, и в одну из ночей ты можешь не проснуться. Что из этого звучит красивее?               Однако с другой стороны, неспособность Ки Хуна вспоминать прожитые вещи не является чем-то очевидным. К тому же он все еще без понятия, куда ему идти. Его тянули места, которые при одном упоминании отдавали тупой болью в груди, а сейчас он не чувствует ничего. Терять однозначно нечего, но слишком все подозрительно: Сон Нё, близнецы, которые обворовали Ки Хуна, вся ситуация в целом.               - Что тебе нужно? – он решает для начала послушать условия договора, перед тем как сделать выводы. Сон Нё же посчитала, что он готов согласиться.               - Я же сказала: мне нужен Чосын Саджа.               - Я понял. Но что именно? Мне привести его сюда?               - Идиот! Зачем мне он целиком? – Ки Хун снова сжимает кулаки, стараясь утихомирить свою злость. – Принеси мне то, что принадлежит ему. Кровь, волосы, одежда – без разницы. И… дичь.               - Дичь?               - Да.               - Зачем?               - Чтобы еду приготовить! Есть-то нечего, болван!               Ки Хун даже не знает, что его больше раздражает: образ или сама Сон Нё.               - Взамен ты откроешь мне прошлое, будущее и настоящее, верно?               - Да! Почему до тебя так плохо доходит?!               - Но почему не очистишь мою карму? Сама ведь вначале об этом говорила.               - А тебе так необходимо очистить карму? – Сон Нё выгибает бровь. – Много ли толку от этого? Чосын Саджа все равно не оставит тебя. Да и начинать новую жизнь ты не готов – ищешь ведь совершенно другое.               - Откуда ты все это знаешь?               Сон Нё прыскает, явно оскорбившись этим вопросом.               - Я великая шаманка моря! Боги Неба и Земли говорят со мной! Они открывают передо мной пути…               - Все, я понял! Я… попробую принести тебе то, что ты просишь.               Сон Нё хитро улыбается, и ее улыбка только сильнее подпитывает подозрительность Ки Хуна. Она подходит к двери, и сама открывает ее.               - Можешь не торопиться.               Когда дверь захлопывается, Ки Хун оборачивается и замечает выглядывающих из-за хижины близнецов. Он решает спрятать клинок в сумку, пока осмотрит карту. Значит… дичь и Чосын Саджа.               Стоит начинать с самого простого. Ки Хун без понятия, как он сможет что-то раздобыть от Чосын Саджа. Да, у него был клинок, но отдавать его не намеревался, иначе токкэби снова придут за ним. К тому же эта вещь явно ему не принадлежит. Странный у него Чосын Саджа: сердца людям вырезает, помогает, когда так нуждаешься. Вроде, не очень свойственно для вестника смерти, но сравнивать все равно не с чем. Возможно, это юмор судьбы из ряда «каков человек, таков и жнец».               За дичью нужно однозначно выдвигаться на восток, ближе к реке Намханган. В этих землях вряд ли найдется хоть какая-то живность. Единственное не понятно, сколько это займет времени, но будто бы сроки и не пугают – торопиться однозначно некуда.               Он снова срезает через деревню, выходит на равнину и выдвигается в сторону речного пролива. За всю дорогу, помимо пристального тяжелого взгляда, доносились шаги, смех и шарканье. Ки Хун не раз оборачивался и замечал, как близнецы следуют за ним – наблюдают, прячутся, но приближаться не смелются. Забавно, что их присутствие напрягает сильнее, чем Чосын Саджа. А вот почему так – не понятно.               Конечно, близнецы сами по себе явление редкое, а то что они разгуливают так далеко от дома без присмотра ощущается неправильным. Но было что-то еще. Ки Хун сразу вспоминает одну историю – детскую сказку, которую давным-давно рассказывала мама. Брат и сестра близнец спасались от тигра, и божества неба спустили им на землю тыквенное семечко, из которого выросла виноградная лоза. Они взбирались по ней ввысь, после чего оказавшись на небесах, затеяли друг с другом спор... Или нет – они взбирались по дереву. Откуда тогда взялось тыквенное семечко? Они же укрылись за солнцем и луной, чтобы спрятаться от тигра. С чего тогда возник спор?               Позади доносится смех – дети о чем-то перешептывались друг с другом, а Ки Хун резко останавливается. Еще раз: близнецы, тигр, который за ними охотился, виноградная лоза – нет! – веревка… по которой они… Есть две истории, что ли?               Он оборачивается и видит, как дети с опозданием скрываются за крутыми холмами. Когда Ки Хун только повстречал их, девочка показывала ему бумажные солнце и луну. Да, она скорее всего ссылалась на эту историю. Близнецы спрятались на небесах от тигра – брат за солнцем, а сестра за луной. И при первом солнечном затмении они поменялись местами, потому что сестра очень боялась темноты. Почему тогда Ки Хун помнит тыквенное семечко, виноградную лозу и спор между близнецами?               Он вертит головой, осознавая, что пытается придать какое-то значение детской сказке. А может это была не просто сказка.               Близнецы проследовали за Ки Хуном вплоть до реки Намханган. Постепенно вечерело, солнце закатывалось за горизонт, и отсюда уже виднелись горные подножья, даже замечалась издалека река Кымган. Ки Хуну помнится, что Намханган была более чистой и прозрачной, а сейчас кажется такой сырой и мутной. Может так ощущалось из-за плохой памяти. А возможно, вина тому люди, чьи тела японцы безжалостно протыкали копьями и топили в этой воде.       Реку пришлось пройти вдоль, чтобы найти хоть какую-то живность, и какого же было удивление Ки Хуна, когда он выходит к рогозу. Кусты камыша развеивались на легком ветру, берег был усыпан большими камнями, и воздух был сырым и влажным. Обычно в таких местах кто-то водится – вряд ли Сон Нё так важно, кого выловит Ки Хун. Но рыбачить в такой реке он все-таки побаивается – мало ли, кто знает, сколько времени тела солдат пролежали тут.       Все же Ки Хун охотником был… он не был охотником. За все странствия приходилось есть, что растет на земле или деревьях, потому он не знал о таких вещах как приманка, ловушки или сети. Был лук – этого должно хватить. И если бы Ки Хун понимал хоть что-то в охоте, то удивился своему везению, когда утка выплывает из рогоза. Было смешно наблюдать за ее гребущими под водой лапками, и как поочередно из кустов за ней поспевают маленькие утята.       Ки Хун поднимает древко лука, натягивает тетиву и прицеливается. Одной стрелы будет вполне достаточно – попасть в тело и дело с концом, нужно только считать траекторию движения. Утка не спеша проплывает по реке, а потом резко дергается и движется быстрее, подальше от Ки Хуна. Что-то напугало ее. Позади доносится громкий детский смех.       Ки Хун оборачивается и видит близнецов, склонившихся к реке. Они оставались все также на расстоянии, но уже не сильно страшились показаться на глаза. Мальчик погружал палку в воду и проверял, насколько глубоко сможет достать, пока его сестра плела косичку из каких-то цветов. Вскоре у нее вышел маленький букетик, со сплетенными стеблями и тремя цветками. Вышло очень миленько. Девочка прямо насмотреться не могла от своей подделки, а брату надоело ковырять палкой дно реки, и он выхватывает цветок из рук. Сестра кричит, а мальчик убегает. Это превращается в игру в догонялки.       Ки Хун так и замер с нацеленным луком. Утка уплывает все дальше, вдоль реки, за ней спешат утята, и скоро она совсем уйдет из виду. Кажется, в истории с близнецами припоминается еще что-то. Помимо семечка, лозы и спора, был еще цветок. Даже припоминается, какую он играл роль, и вместе с тем приходит осознание, почему Ки Хун вообще посчитал это важным.

***

      «Последний день перед выступлением на равнину Танни – неудивительно, что тренировки были настолько нещадными. Из-за того, что новобранцев разделили на пехоту, кавалерию и стрелков, в ряду людей стало поменьше. Но легче от этого не становилось.       Ки Хун думал, что весь день потратит на тренировки с Кванхо, ведь тот все еще пугался слишком резких движений, громких звуков и изредка, но все же продолжал упрямиться поводьям. Но командир Ким считал, что, если конь уже слушается, значит этого более чем достаточно, и всю тренировку Ки Хун проводил, стараясь объезжать лошадей из списка по возврату. Как-никак, он был в ряду что-то вроде таланта.       Да, проблем особо не возникало, потому что Ки Хун действительно таковым являлся. Лошади слушались, но все равно находились некоторые, что даже его иногда скидывали с седла. Было очень больно. Еще весь день присутствовало навязчивое чувство, будто его используют как фильтр для провианта. Хотя Ки Хун надеялся, что ему позволят помочь своим товарищам и быть более полезным в армии. На деле нет, потому что нужно как можно скорее натренировать упрямых лошадей. Это было лишь одной проблемой – второй являлось то, что в кавалерии Ки Хун был не единственным талантом.       Весь день приходилось работать плечом к плечу с Гон Ю. Касательно его мастерства, придирок не было никаких. Гон Ю был эффективен: его ни разу не сбрасывали с седла, ни один конь не упрямился поводьям в его руках, и в целом, с лошадьми он справлялся намного лучше Ки Хуна. Проблема была больше в самом Гон Ю. Если он не пугает, то как никогда напрягает. С ним договаривайся или нет, он все равно поступает по-своему. Даже командира Кима, и-то, через раз слушался. Еще очень беспокоила эта любовь к своему ножу, с которым Гон Ю не расставался вообще. Она беспокоила, потому что в глазах Ки Хуна Гон Ю сохранился как «человек, который явно успел кого-то лишить жизни». По началу он думал, что такая брешь недопонимания возникла из-за того, что как люди они не сильно-то и знакомы. Но и здесь нет, потому что на любые попытки завести разговор Гон Ю молчал и улыбался. А бывало даже просто игнорировал. Может он не умеет разговаривать?       Глядя на то, как его безропотно слушаются лошади, Ки Хун вспоминает слова Иль Нама, что лошади воспринимают мир на языке жестов, и очень тонко чувствуют людей. Сразу возникает мысль, что скорее всего они так же боятся Гон Ю.       Тренировка подошла к концу только ближе к вечеру. Новобранцы из всех воинских частей собрались около казарм для получения пайка. Сколько Ки Хун не старался, он не смог разглядеть Сан Ву и О Иль Нама по близости – он уже позабыл, как много людей сюда сослали. Подавали рис вперемешку с ячменем, но Ки Хун голода не чувствовал. Только саднящие синяки и царапины по всему телу. После тренировки он пришел пыльным, грязным, из волос торчали мелкие веточки и травинки, а сил не оставалось ни на что. Единственное, чего хотелось, это разложиться на земле и закрыть глаза хотя бы минут на десять.       Но он все-таки заставил себя есть холодный рис. Изредка продолжал поглядывать на людей, в поисках знакомых лиц, но вскоре уткнулся в свою чашку и клевал в нее носом от усталости. Вокруг было достаточно тихо, только разносился звон посуды, шаркающие шаги и изредка разговоры.       - Неужели и вправду, выступаем завтра? – доносится чей-то голос позади. Очень спокойно, но достаточно громко, чтобы Ки Хун проснулся.       - Так сказал ёнгамним Ён Гиль, - легко отвечают ему.       - Кошмар, - устало выдыхают. – Я совершенно без сил. Да и за все дни здесь так и не научился нормально держать меч. Я думал, что на тренировки мы потратим больше времени, а мы уже… в бой идем.       - Тебе страшно?       - Еще бы! Как не бояться, когда не знаешь, что для тебя подготовил завтрашний день?       - От твоего беспокойства проку мало – только мешает. Просто… представь, что завтра тебя ожидает успех. «Можно отнять армию у полководца, но нельзя отнять у человека его решимость».       - Ого, как хорошо сказал.       - Это Конфуций. Его цитата, символизирующая стойкость и мужество.       - Кажется, я провел слишком мало времени за летописями, - произносят с явной улыбкой.       - Я изучил все его догматы. На самом деле очень полезно… особенно на поле боя. Помогает сохранять здравый рассудок и силу духа. Мэн Цзы тоже о таком писал, но его слог более неоднозначен. На месте Конфуция он бы сказал: «рождаются в страданиях, умирают в покое».       - Звучит не так вдохновляюще.       - Да, но если задуматься, то здесь имеется ввиду, что любой человек должен закаляться в трудностях, иначе умрет в самодовольстве. Мэн Цзы писал не так много, как Конфуций, но его слова имели большую многослойность.       - Знаешь… а ведь действительно помогает. Хотя признаюсь, мне больше по душе изречения Конфуция.       - Вас послушаешь, прям тошно становится, - доносится посторонний угрюмый бас.       Ки Хун не оборачивается, но уже узнает голос. Ему не очень нужно знать имя, ведь в любом случае, как бы этого человека не звали, он все равно останется в его глазах «каторжником».       - Конфуций, Мэн Цзы… Какая разница? Их красивые цитаты не помогут вам в битве, - этот глумящийся тон придавал образу Док Су задиристости.       - Мы просто общаемся, что ты пристал? – сразу же возмущаются в ответ.       - Вы не общаетесь – вы сидите и дрожите от страха. Зачитываетесь всякими бреднями, думая, что это прибавит вам смелости. Нет. Ни Конфуций, ни Мэн Цзы не подскажут как правильно держать меч в руках, это понятно любому. Поверить не могу, что буду воевать бок о бок с такими недоумками.       - А теперь послушай меня, ты…       - Не надо, - сразу же прерывает мужчину его собеседник. – Если я правильно помню, он северянин. Даже не пытайся с ним спорить. Легче доказать рыбе, что она умеет летать.       Прозвучало достаточно высокомерно и глумливо.       - Че ты сказал? Имеешь что-то против, что я с севера? – сразу начинает напирать Док Су.       - О, нет-нет. Ничего против не имею, - произносят с явным сарказмом. – Давай, ты лучше успокоишься и продолжишь кушать. Понимаешь? Это рис, его нужно есть.       - Ты че, за идиота меня принимаешь?!       До Ки Хуна доносится смех.       - Нет-нет! Ты не идиот, Док Су. Ты умный. А сейчас покушай и иди отдыхать в казармы. Завтра придут люди в доспехах и их нужно будет колотить мечом. Понимаешь?       - Тебе что, язык вырвать?       Ки Хун слышит, как позади гремит упавшая чаша – Док Су резко поднялся с места. А люди позади все также продолжают смеяться и глумиться. Его уже начинает утомлять весь сложившийся конфликт.       - В моих краях, такие как вы долго не живут. Меня воспитывали не искать оправдания своей трусости. Вы думаете, что ваши заумные летописи помогут вам в битве, но вы лишь кучка идиотов, которые возомнили себя умниками.       - «Благородный муж требует от себя, малый человек от других», - с ехидством обращается мужчина к собеседнику. Тот отвечает ему усмешкой.       Это стало последней каплей, и компания начинает переполох. Все вокруг шумят, когда Док Су хватает мужчину за ворот. Стало слишком громко, говорили слишком много, происходило все слишком быстро, и Ки Хун чувствует, как тоже теряет терпение.       - Вы можете заткнуться?! – срываясь, кричит он в воздух.       И тут все замолкли. Ки Хун поднимается с места.       - Я устал! Тренировка была очень тяжелой! Я хочу спокойно поесть в тишине, а вы устроили тут… Кому какая разница до ваших летописей и твоего севера! Что вы как дети малые! - он оборачивается и видит, как вся группа смотрит прямо на него.               Слова теряются, когда встречается взгляд Док Су. Он не был удивлен, а больше придал глазам хищный прищур, будто он нашел себе другую цель. Ки Хун опешил, потому что вспомнил что это за человек и тут же растерял всю злость. Док Су не разрывает взгляда, разжимает кулаки, в которых так цепко держал ворот мужчины, и тот падает на землю. Потом медленно подходит.               - Ты кто такой? – низко и тихо цедит он.               Ки Хун забывается, чувствует, как начинает нервничать и беспокоиться.               - Я… Я Сон Ки Хун… из Сонхва-Ри, - он старается собраться, чтобы держать лицо.               - Слушай-ка, Сонхва-Ри…               - Да…               Док Су скалится и шагает ближе, а Ки Хун чуть дергается назад. Все вокруг затаили дыхание.               - Я еще не закончил с этим парнем. Не лезь не в свое дело. Или ты тоже возомнил себя умником? – чуть ли не в лицо произносит Док Су. – Думаешь, ты лучше нас?               - А ты что… т-тоже думаешь, что лучше нас, только потому что с севера, да? – Ки Хун старается скрыть свою нервозность, потому напирает в ответ. – Может ты не такой уж сильный и смелый – доказательств этому ведь не было. Кто знает, может ты со страху первый сбежишь.               И тут Док Су резко дергается в его сторону – хотел замахнуться, но все знают, что он не ударит, однако Ки Хун все равно пугается. Док Су это развеселило, и он ухмыляется в оскале, после чего подбирает чашу Ки Хуна, все еще полную ячменя и риса.               - Не возникай лишний раз, - тихо произносит Док Су. – Сиди тихонько и жуй свой рис. Если еще раз тебя поблизости увижу – даже не дыши. А если услышу, как ты дышишь… - он наклоняется ближе, чтобы сказать еще тише и более угрожающе. – Придушу. Кто знает, куда нас забросит завтра, верно?               Он смеется на последнем слове, а после бросает чашу в сторону казарм, подальше от всех людей. Док Су уходит, и все вокруг возвращаются к своим делам, стараясь не обращать внимания и притвориться, будто ничего не происходило. Ки Хун тяжело вздыхает и снова чувствует, как он устал. Придется идти за чашей.               Он уже видит, как из нее кощунственно вывалился весь рис, но, когда только подходит, чашу уже подбирает кто-то другой.               - Вижу… ты снова в самом центре внимания, - произносят с улыбкой и хриплым старческим голосом.               - Иль Нам! – от радости Ки Хун даже забывает поприветствовать. – Я думал, уже не встречу вас. Почему… вы здесь?               Иль Нам задумчиво вертит чашу в руках, будто на глаз старается измерить ее вместимость.               - Мне по душе… трапезничать в тишине и одиночестве, - снова с улыбкой отвечает он. – На дне еще остался рис, будешь доедать?               Он протягивает чашу Ки Хуну, но тот решил отказаться – аппетита и без того не было. Иль Нам вытряхивает оставшийся рис и уходит, заворачивая куда-то за казармы. Ки Хун следует за ним.               - Неприятная же ситуация у тебя сложилась. Не стоит находить себе врагов среди соратников, - не оборачиваясь, затевает разговор Иль Нам.               - Вы все слышали?               - Этого тяжело было не слышать.               Они выходят к тесному закоулку – между казармами и высокой каменной стеной, обрамляющей крепость Чхунджу. Там уже лежала нетронутая чаша риса, аккуратно сложенные ветви деревьев, которые точно не растут в этих землях, а в почву воткнуты несколько палочек зажженных благовоний. Ки Хун подумал, откуда Иль Нам мог все это взять, если его сумку забрали солдаты сразу же по прибытию, но много значения не придал.               Иль Нам садится на землю и ставит пустую чашу перед собой.               - Я бы не сказал, что он мой враг, - продолжает разговор Ки Хун. – Просто… немного вспылили. Я уставший, он… ну… такой человек, ничего не поделать.               Ки Хун садится напротив Иль Нама, опираясь спиной о стену.               - Все в порядке. Северяне всегда были не очень доброжелательны к южанам. И наоборот.               - Почему так?               - Потому что… на севере людей закаливает природа, а она особенно жестока в тех краях. На юге закаливает пергамент и перо – чужие мудрости и изречения, которые открывают пути мироздания. Так и выходит, что одни живут реальностью, а другие идеями, и никто не способен понять друг друга. Потому появляется разобщенность.               Иль Нам вытаскивает из земли палочку благовония и подносит над пустой чашей, после чего плавно ведет по воздуху кругами. Белый дым словно подчиняется его воле и складывается в идеальный круг, прямо вокруг чаши. Ки Хун наблюдает за точными движениями руки, будто бы Иль Нам оттачивал их годами, но он все равно не понимает, что тот делает.               - Мой друг говорил… - спокойно прерывает тишину Ки Хун. – Что разобщенность – это лишь иллюзия. Она же результат неведенья, который заставляет людей видеть различия и противоположности друг в друге. Он говорил: «Видящий различия – видит лишь тень; видящий единство – видит лишь истину».               Иль Нам замирает и откладывает благовония в сторону, хмыкая. Дым над чашей и не думает развеиваться.               - Если не ошибаюсь… это слова Ашвагхоша, - хрипло тянет Иль Нам. – Течение буддизма, если быть точным.               - Так и есть. Он был мне не только другом, но и наставником.               Иль Нам чуть вскидывает брови.               - Как интересно…               Возникает задумчивое молчание – Ки Хун прямо видел, как в голове Иль Нам взвешивал каждое его слово.               - Не посчитай за обиду… - осторожно начинает тот. – Но монахи слишком склонны обобщать и обесценивать. Когда дело касается разобщенности, ответ ссылается на то, что какие бы не были разные идеи и взгляды, любой человек сделан из крови и плоти. Тогда как может формироваться личность, если по своей сути мы все одинаковы? Противоречиво, особенно когда буддизм и конфуцианство разделяет идея личного и народного.               Теперь очередь Ки Хуна взвешивать слова Иль Нама, но вместе с тем он задается вопросами, откуда тот мог все это знать.               - Я знаю, в чем мысль буддизма. Мир пустотен, и все, что он в себе хранит – лишь взаимосвязи. Такой взгляд вовсе не отрицает особенность каждой этой взаимосвязи, но заставляет обесценивать их. Потому что так легче избавиться от страданий. Но когда ничто в глазах не имеет значения, не становится ли мир не просто пустотным… а пустым?               Ки Хун хмыкает, потому что вспоминает себя в детстве и как тоже путал пустоту с бессмысленностью. Но он прекрасно понял, что пытается донести О Иль Нам. Ему как-то не приходилось задумываться, что, когда поступки не расценивают с точки зрения хорошего и плохого, они становятся бесцветными. Однако Сосан никогда не подтверждал этого, но опровергал тем, что ни что в мире не остается бессмысленным. Ки Хун почувствовал себя невеждой и осознал, как мало он оказывается знает о буддизме, раз такие идеи остаются для него пока что недосягаемыми.               - Я надеюсь… ты будешь не против, если я поделюсь тем, как вижу мир я. И расскажу то, о чем не поведает ни один монах.               Ки Хун поднимает на него взгляд в знак согласия.               - Ты когда-нибудь задумывался, как был создан мир? Кто его создал? Для чего?               Ки Хун молчит, и Иль Нам все понимает.               - На самом деле об этом размышляли все. Давай снова вернемся к югу и северу. Когда-то, еще до сотворения мира, не существовало неба и земли. Они были единой материей. Но однажды… великан бог-творец Мирейк разрезал ее надвое своей могучей рукой. Он наполнил землю жизнью, а небо сделал своей обителью, чтобы наблюдать за своим творением. Так был создан мир. Но однажды Мирейку бросил вызов бог узурпатор Сокга. Он требовал власти над этим миром, за которую готов был воевать. Мирейк прекрасно осознавал, что в войне богов его творение погибнет, потому предложил Сокге устроить состязание. Достойным правителем должен стать достойный творец, потому боги должны были создать самый прекрасный цветок. По сказаниям, цветок, который взрастил Мирейк была магнолия. Сокга же сколько не пытался так и не смог создать чего-то прекрасного – его цветы походили на высохшие репейники и острые шиповники. Но он очень желал победы в состязании. Потому, когда Мирейк заснул, Сокга выкрал его цветок и вскоре, провозгласив себя победителем, начал править миром. Именно так считают северяне. Они верят, что источником зла в нашем мире стала несправедливая победа бога узурпатора, который так и не смог оставить за собой что-то прекрасное.               Ки Хун внимательно слушает и вспоминает, что, кажется, что-то подобное уже читал в летописях в детстве. По крайней мере, начинал читать. Но он все равно не может уловить мысль О Иль Нама.               - Есть и другая история, которая пришла уже с юга. Люди верили, что, когда мир сотворился, не было еще границ неба и земли. Боги, духи, люди, демоны – каждый имел право бродить между мирами. Так небесный бог Чонджи-ван заключил союз с земной женщиной. Они провели вместе ночь, после которой Чонджи-ван отдал ей знаки в виде двух тыквенных семечек, а сам покиднул земной мир, вернувшись на небеса. Проходит время, и женщина рождает на свет двух близнецов – Собиэль-вана и Добиэль-вана. Братья растут вместе, вырастают, и вскоре их мать рассказывает о их корнях, что они сами потомки небесного бога Чонджи-вана. Братья решают уйти на небеса, ибо как полубогам им нет места в земном мире. Они сажают тыквенные семечки, из которых в мгновение вырастает виноградная лоза. Именно по ней они взбираются к отцу. Уже на небесах Чонджи-ван поручил своим сыновьям правление над земным и загробным мирами. Нужно было лишь решить, кому какая власть достанется. Братья долго спорили, и отец решил устроить между ними состязание. Победитель – волен выбирать, над каким миром он будет царствовать. Попробуешь угадать, какое было состязание? – под конец улыбается Иль Нам.               - Взрастить самый прекрасный цветок?               - Все так. Как забавно выходит, не правда ли?               - Но кто из близнецов присвоил себе цветок?               - Собиэль-ван считал свое творение недостаточно прекрасным. И когда он увидел, с какими чувствами и трепетом взращивал цветок его брат, решает, что он точно не победит в состязании. Потому обманом выкрадывает цветок у Добиэль-вана. Собиэль-ван приносит его отцу, после чего Чонджи-ван провозглашает его победителем. Собиэль выбрал правлением над земным миром – Добиэлю остался загробный. Когда это произошло, Собиэль выстроил между мирами границы, и теперь никто из демонов, людей и духов был не в праве посещать земной мир, ибо считал, что только богам дозволено проходить из одного плана в другой. Все сущности загробного и духовного мира, что остались на земле, просто не успели вернуться обратно. Южане верят, что царство Собиэль-вана – это мир, полный несправедливости и страданий, причина которым стал его обман и самодовольство. Когда же в своем царстве Добиэль-ван устанавливает порядок и умиротворение, куда к нему приходят души после смерти в поисках покоя. Теперь скажи мне, как много сходств и различий ты увидел в этих историях?               Ки Хун задумывается – Иль Нам не торопит его с ответом.               - Самое очевидное сходство… что в обоих историях есть боги лжецы, которые правят над земным миром. А различие… - Ки Хун ненадолго замолкает. – Что несправедливость богов оправдывается по-разному. В одной – жестокий узурпатор, во второй – самовлюбленный лжец.               Иль Нам кивает.               - Верно. Только ты позабыл еще одно сходство и различие. Сходство в том, что во всех историях в жестокости мира люди обвиняют богов. А различие – что каждую историю рассказывали из совершенно разных земель. Удивительно, не так ли?               - Но я все еще не понимаю, к чему вы клоните. Как это связано с вашим взглядом на мир?               - Я хочу снова вернуться к теме разобщенности. Буддизм утверждает, что по своей сути, каждый человек особенный и это делает нас едиными. Но… никто из буддистов не верит, что человек остается верен своей природе. Я рассказал тебе эти истории, чтобы показать наглядно, в чем люди по-настоящему едины. Самодовольство, вот ответ. Южане, северяне… каждый человек будет обвинять в своих грехах других. Окружающих, ближних… богов. Но кто несправедлив на самом деле – мир или человечество? Буддизм приводит к ответу, но закрывает глаза на природу разобщенности. В этом кроится весь его корень – люди самовлюблённые, оттого вытекает их жестокость.               - Но вы же по своей сути делите вещи на черное и белое. Если вы хорошо понимаете буддизм, то должны знать, что…               - Вовсе нет. Разве я говорил, что что-то является черным, а что-то белым?               Ки Хун замолкает.               - Так я прихожу к мысли – я воспринимаю природу вещей такой, какая она есть. Когда рассуждаешь с точки зрения пустоты, понятия индивидуальности стираются. Буддизм смиряется и закрывает глаза на различия, чтобы избавиться от дукхи, но ведь… «Видящий различия – видит лишь тень; видящий единство – истину». Кто видит единство на самом деле?               И снова Ки Хун задумывается.               - Вы… говорите, что по природе любой человек самодоволен. Но откуда вам это знать? С чего вы взяли, что каждый человек таков?               Иль Нам хмыкает, но не высокомерно, а по-доброму.               - Потому что любой человек в своей жизни хоть раз поступал из чувства гордости.               Ки Хун снова замолкает, но уже более ошарашено. Ведь и в правду, даже он сам совершал поступки из самодовольства. Он провел целых два года в армии, потому что искренне верил в свою правоту – потому что знал, что он поступает мудро. Но почему он был настолько уверенным в себе? Он не мог судить по опыту прожитых лет или нелегкой жизни. Но даже притом, Ки Хун не помнит, чтобы относился жестоко к чему-либо. Почему же тогда жестокость вытекает из самолюбия?               - Но ведь и здесь вы не правы. Никто не знает, жесток ли каждый, кто поступал в угоду себе.               - Если ты так уверенно говоришь, значит считаешь, что никогда прежде не был жестоким, - Иль Нам был спокойным. Слишком спокойным. - Но позволь мне прояснить. Жестокость – это не всегда драка или убийство. Жестокость – это поступки, решения и даже слова. С помощью них тоже можно убить… только разница в том, что ты не всегда это увидишь. А теперь подумай еще раз, Ки Хун: действительно ли ты ни разу не распускал язык, взвешивал каждое решение и поступал мудро?               Ки Хун чувствует, как ситуация повторяется – прямо как в детстве, когда он встретил Сосана. Все было точно также: Ки Хун противился, Сосан говорил. Только единственное отличие, что на месте Сосана О Иль Нам, а Ки Хун больше не маленький мальчик.       Иль Нам громко вдыхает.               - Конечно… Я не стану отрицать, что ты можешь быть таким человеком, - повисло напряжение. – Ты и вправду мог поступать не из самодовольства. Однако… будем честны, Ки Хун… Война только началась, и тебе рано или поздно придется замарать руки и свои умыслы. Твоя жестокость проявится – дай только ей время – и так будет, потому что все мы люди.               Ки Хун больше не может ничего сказать. Снова последнее слово остается не за ним. Он вспоминает, мусолит, пересказывает в голове слова Сосана и пытается найти сходства и различия. Странно ощущать, что находится и то, и другое в одинаковом количестве.               - В одном я соглашусь с буддистами: «любая жизнь – это дукха». Я не пытаюсь что-то вложить – просто делюсь своим видением. Однако… если ты найдешь в нем что-то свое, я буду рад. А пока, предлагаю закрыть тему, - заботливо произносит Иль Нам и улыбается.               Ки Хун только с радостью. Иль Нам снова наклоняется к пустой чаше, вокруг которой так и не рассеялся дым – так и продолжал витать идеально круглым белым кольцом.               - Не хочешь посмотреть, что нам уготовило будущее?               - Что? Каким образом?               - О-о, это не так сложно, как кажется, - улыбается Иль Нам.               Он берет одну из аккуратно сложенных веток и ломает ее пополам, прямо над чашей. Из ветки сыпется серый песок. Потом он поднимает другую ветку, которую крепко сжимает в своей ладони, и из нее вытекает тонкой струйкой мутная жидкость. Каким образом, что это за ветки, откуда Иль Нам научился этому: Ки Хун задавался вопросами, но ни один не озвучил вслух. Смесь песка и воды перемешивают в чаше до странной гущи, а потом Иль Нам протягивает руку.               - Дай мне свою, - дружелюбно улыбается он.               И Ки Хун протягивает, сжимая в рукопожатии, но потом чувствует болезненный и резкий укол. Он вскрикивает, пытается убрать руку, но Иль Нам крепко держит ее над чашей, позволяя капли крови упасть сквозь кольцо дыма прямо на гущу.               В мгновение дым рассеивается – будто взрывается и в миг испаряется в воздухе. А гуща зашипела, стала более жидкой и странно ползла на чаше. Если вглядеться получше, можно увидеть, как она складывается в какие-то неземные символы. Это не хангыль и не ханча, а какой-то другой, неизведанный язык.               Иль Нам сосредоточенно и внимательно смотрит в чашу, а Ки Хун весь в нетерпении, что это может означать.               - Что там написано?               Иль Нам не показывает ни единой эмоции, молчит, словно ему показали что-то ужасающее. Его глаза бегают по чаше, по каждому символу, что рисует ему гуща, но не торопится отвечать. Ки Хун начинает немного беспокоиться.               - Иль Нам? Все в порядке?               - Ха… Вот уж… постарел я знатно, - тихо произносит Иль Нам, виновато улыбаясь. – Совсем позабыл, как это делается.               - Ничего не вышло? – с какой-то обидой выпаливает Ки Хун. – Но там же были какие-то символы.               - Они не имеют никакого смысла. Кажется, я что-то упустил в этом обряде, - Иль Нам что-то слишком торопливо собирает ветки и тушит благовония. – Не придавай этому так много значения. Попробуем в следующий раз.               И Ки Хун слушается его: не придает значения ни символам в чаше, ни странному поведению О Иль Нама, единственное только снова задумывается над его историями, мысли о которых даже ночью не покидали его.»

***

      Ки Хун так и стоял на месте – даже не опустил древко лука и только совсем чуть-чуть ослабил тетиву. Близнецы убежали, утка уже почти скрылась вдоль реки Намханган, а он все стоял. Почему он посчитал эти истории такими важными?               Только когда война забрала у него все, он начал уже по-другому воспринимать слова Иль Нама. Что в армии, что до нее, Ки Хун был наивен и зелен, еще понятия не имел, насколько кровожадными и безжалостными могут быть люди. И пусть он не помнит этого – но чувства остались. Потому, если бы Иль Нам рассказал ему все после войны, Ки Хун мог бы принять его взгляды. Но даже тогда, когда он шел наперекор буддизму, говорил уверенно и так убедительно, что, будучи зеленым и наивным, можно было и прислушаться к его мудрости - Ки Хун отказался. Возможно, потому что был безнадежным упрямцем. А может быть потому, что была еще какая-то идея Иль Нама, которая перевернула взгляд на этого человека.               Ки Хун внезапно вспоминает, для чего он здесь находится, и что утка все еще виднеется издалека. Он проходит немного вдоль реки и снова нацеливает лук. Он внимательно наблюдает, как утка плавно, неспешно скользит по воде, и как игриво и неуклюже вокруг нее толпятся утята. Наконечник стрелы смотрит прямо в цель, осталось только разжать пальцы. Хоть и неспешно, но утка уплывает все дальше и дальше – вот-вот и она уже окончательно уйдет из виду. Нужно сосредоточиться, забыть о своих мыслях, не думать о словах Иль Нама, а только о мишени. Но Ки Хун не может выпустить стрелу. И объяснению своему бессилию так и не находит. Утка скрывается вдалеке.               Откуда это беспокойство? Почему снова эта тяжесть в груди? Словно плотный клубок ниток завязался где-то под сердцем и разрывал его на куски. Все потому что Ки Хун снова за что-то зацепился – за что-то очень важное. Так было, когда он шел к крепости Чхунджу; так было, когда он беспрерывно слышал залп аркебуз и ржание лошадей за спиной. И снова дрожат руки. Они не в силах сжимать древко лука, и тот падает наземь.               Голова идет кругом. В ушах проносятся бессмысленные фразы, которые Ки Хун слышал при жизни. Он даже слов не успевает разобрать. Нужно успокоиться, прийти в себя. Нужно медитировать.               Ки Хун садится на землю, закрывает глаза и хватается руками за волосы. Он изо всех сил заставляет себя сконцентрироваться, а потом, когда дрожь отступает, наступает погружение.

***

      «Вообще, вспоминая родные края, вместе с ними вспоминаются очень много проблем, от которых страдала горная деревня. Например, частые дожди – особенно летом. В лесах становилось невыносимо влажно и сыро, а из-за жары еще и душно. Зима была не лучше. В родных краях Ки Хун запомнил ее сухой, ветреной и страшно морозной. Однако, даже несмотря на это, леса были красивы в любое время года. Особенно весной и осенью. Весной – снег оттаивал последним в горных вершинах, и открывался такой красивый вид на белые пики гор с уже зеленой и душистой сосновой рощи. А осенью – красочные дожди из сухих листьев. Кажется, Ки Хун начал понимать, почему Сосан постоянно любуется природой.               Как никак, он тоже любил лесной воздух. Только вот, совсем недавно заметил, что иногда приходил в лес вовсе не из-за природных красот, и даже не для того, чтобы помедитировать или встретиться с Сосаном. Порой, просто нужно было отдохнуть от деревни и людей, которые там жили. Как и сейчас.               Ручей протекал через скалы, вниз по горе, и совсем близко к нему росла горбатая яблоня. Ки Хун сразу приметил ее плод: красный, наполненный соком и красиво переливающимся на свете солнца. Пришлось встать на высокий камень, чтобы дотянуться до него. И Ки Хун был готов поклясться, что уже почти коснулся его пальцами, только сорвать его не успел.               - Говорят, яблоки особенно хороши в этом году, - доносится спокойный и бархатный голос со спины.               Ки Хун вздрагивает всем телом от испуга, соскальзывает с камня и падает прямо в ручей.               - Сосан! Это не смешно!               Ки Хун не слышал его шагов, а Сосану очень даже смешно. Он тихо смеется, сидя на большом камне.               - Прости. Я и не думал тебя пугать, - он подходит и протягивает руку. – Не ушибся?               - Нет, - Ки Хун поднимается сам и случайно, но без сожаления, брызгает водой в Сосана.               Он выходит из ручья и замечает, насколько промокли его одеяния, к которым уже прилипает земля. Желание сорвать яблоко след простыл, и Ки Хун хмуро оттряхивает одежду.               Сосан осматривается вокруг, убеждается, что лес все также прекрасен в это время года и поворачивается к Ки Хуну.               - Решил прогуляться, пока есть время?               - Можно и так сказать, - нервно выплевывают ему.               - Кажется, ты не в духе. Что-то случилось?               - Да. Я полез за яблоком и упал в ручей. Теперь я весь мокрый.               Сосан понял его обиду и поднимает голову к листве яблони. Плодов было много, но он сразу приметил то самое яблоко, свисающее над ручьем. Он подходит к дереву и резко, но точно и с достаточной силой бьет ногой по его стволу. Яблоня задрожала, зашуршала листвой, и заветное яблоко падает вниз. Когда оно почти касается воды, Сосан подставляет под него чангбон, и яблоко балансирует на его конце.               Ки Хун изумленно открывает рот, а потом в его руки прилетает плод.               - Думаю, этого достаточно, в качестве извинения, – дружелюбно улыбается Сосан.               - Давно ты так умеешь?               - Годы учений и практики. Тебе стало лучше?               Ки Хун ощупывает яблоко в руках – оно действительно сочное и спелое – и с горечью понимает, что много настроения ему не прибавилось. Сосан тоже это замечает и предлагает прогуляться, как они всегда и делали.               На этот раз решили пройтись вдоль ручья, чтобы посмотреть, куда он впадает.               - Расскажи, что же тебя так расстроило.               Ки Хун тяжело вздыхает.               - Да… С Чон Бэ поругались.               Чем дальше они уходят, тем круче становится склон, а вместе с ним и быстрее растекается ручей.               - Что же стало причиной? – Сосан спокоен – он всегда спокоен и терпелив. Ки Хуну порой казалось, что, если война начнется, тот и бровью не поведет.               - Два года назад мы построили с ним колодец. Это была моя идея, когда я узнал, что соседям было слишком тяжело спускаться к реке, чтобы набрать воды. Чон Бэ согласился помочь, но только, если колодец построят на территории его фермы. Я как-то… носа не воротил, ну мы и договорились.               Местность становится прямее, а ручей то сужался, то расширялся, но вскоре утекал куда-то под кусты между деревьев.       - А сегодня я узнал, что этот придурок снес наш колодец, потому что нужно было место для нового загона для овец, - уже более злобно продолжает Ки Хун. - Конечно же я разозлился! Почему он не поставил меня в известность? Колодец же мы строили вместе! А он сказал, что в этом году овцы дали потомство и нужно больше места для них. Какая разница? Это ему нужно, а колодец мы для всех строили!       Сосан аккуратно разводит кусты в стороны, и сразу же открылся красивый вид на маленькое озеро, куда впадал ручей. Ки Хун закончил рассказ, а Сосан кажется снова отвлекся на природу.       - Ты слышал, что я тебе расска…       - Ты так разозлился, потому что считаешь, что колодец принадлежит и тебе тоже? – умиротворенно прерывает раздражение Сосан.       - Нет! Хотя… все-таки отчасти да. Идея же была моя, и я тоже участвовал в постройке. Почему Чон Бэ в одиночку принял решение?       Они подходят ближе к озеру, которое было настолько чистым, что ни одна ветка, ни один листок не плавал в его водах. Оно лежало на земле, словно зеркало, и Сосан подходит совсем близко, чтобы заглянуть в его отражение.       - Как же красиво, - тихо произносит он, глядя на плывущие в воде облака. – В озере солнце настолько же яркое, как и на небе.       Ки Хун раздраженно закатывает глаза и решает подождать, когда же Сосан налюбуется природой. Он уже почти привык к этому.       - Но как ты думаешь, если озеро отражает солнце, значит ли, что его стало два? – неожиданно продолжает Сосан.       - Какой вздор. Конечно же нет.       - А если я принесу десять чашек, наполню их водой, и солнце начнет отражаться в каждом из них, значит ли это, что солнц десять?       - Тоже нет. Это же глупо!       - Но именно так вы с Чон Бэ и видите эту ситуацию.       Ки Хун сразу же захлопывает рот, а Сосан оборачивается к нему:       - Как я понял… Чон Бэ настаивал, что колодец нужно построить рядом с его фермой, потому что считал, что он будет чаще всех им пользоваться. Ты же предложил его построить, потому что знал, что так будет лучше всем, и выходит, что раз идея твоя, значит и колодец принадлежит тебе.       - Не правда. Колодец принадлежит нам, а не только мне или Чон Бэ.       - Но ты злишься, потому что Чон Бэ сам решил им распорядиться.       - Да! Потому что оно наше! Мое и его! Ты вообще слушаешь меня?       - Раз оно твое – то именно ты решаешь, как им распоряжаться. Если же оно его – значит он вправе пользоваться им, как ему вздумается. Как тогда выходит, если колодец общий, но назначение придаете ему разное?       Снова молчание. Сосан улыбается на выдохе и подходит к Ки Хуну.       - А яблоко в твоей руке, кому принадлежит на самом деле?       Ки Хун вспоминает о нем и бросает на него взгляд.       - Скорее всего тебе, раз ты его заприметил среди других яблок и прямо сейчас держишь в своих руках. А может быть оно принадлежит мне, потому что именно я его сорвал? Или яблоне, что взрастило его, как и другие яблоки.       Ки Хун задумывается, только открывает рот, чтобы ответить, но его сразу же прерывают.       - Думаешь, что тебе, потому что сейчас ты решаешь, как с ним поступить, - Сосан попадет в точку, и Ки Хун закрывает рот. - Ты можешь его съесть, выбросить, продать, и ни я, ни яблоня не могли об этом знать, когда срывали и взращивали его. Именно в таком положении и находится Чон Бэ.       Ки Хун даже подумать о таком не мог. Конечно, он считал, что раз колодец находился на территории фермы Чон Бэ, то и он слишком многого возомнил о себе и посчитал поступать, как ему вздумается. Но по сути выходит, что Чон Бэ не сделал так, как хотелось Ки Хуну.       Сосан прочитал по его лицу, что мысль постепенно доходит и снова рассматривает природу.       - На самом деле, даже в такой маленькой ссоре кроится вся сущность разобщенности. Люди считают, что каждый проживает собственную судьбу, но на деле мы все являемся теми, кто нуждается в единых целях. Только их достижения проходят по-разному. Каждый из нас грешен, но не каждый заметит, что путь к освобождению у всех одинаков. Я думаю, ты согласишься, что вода нужна всем – не только тебе и Чон Бэ.       - Тогда… лучше, чтобы и колодец принадлежал всем, - задумчиво тянет Ки Хун.       Сосан улыбается шире и снова оборачивается лицом.       - Что ты испытываешь сейчас?       - Спокойствие. И… понимание.       - Понимание чего?       - Как мне поступить дальше. Я предложу Чон Бэ построить новый колодец, только ближе к деревне, чтобы каждый смог без труда им пользоваться.       Сосан проявляет новый взгляд, которого Ки Хун еще никогда не видел. Он решает улыбнуться в ответ и расколоть яблоко в руках на две части. Он откалывает от одной стороны кусочек и бросает его на землю, а вторую половину протягивает Сосану.       - Почему ты раскрошил яблоко? – он не спешит принимать половину.       - Я подумал… Что это яблоко не принадлежит мне. Но именно я решаю, как с ним поступить. Будет лучше, если я отдам его тем, кому оно принесет пользу. Мне, потому что я очень хотел его. И насекомым, чтобы те тоже смогли полакомиться.       Сосан опускает взгляд на маленький кусочек яблока на земле и видит, как муравьи уже скопились на нем.       - А зачем ты предлагаешь его мне?       - Чтобы ты лучше осознал, насколько может быть прекрасной природа. Смотреть это одно, а вот вкусить ее плоды…       Сосан смеется, а вместе с ним и Ки Хун. Он все-таки принимает яблоко с его рук и откусывает кусочек.»

***

      Так все и выходит: два взгляда на одну и ту же вещь. Но Ки Хун принимает именно взгляд Сосана, а почему? Потому что был слишком молод, а Сосан оказался в правильном месте и в правильное время?       Воспоминание придало совсем немного спокойствия – недостаточного, чтобы сердце перестало разрываться на части. Пусть может казаться, что все это глупости, но это слишком важно. А почему - Ки Хун не может вспомнить.       Он продолжает сидеть, так и не сдвинувшись с места, с все еще закрытыми глазами. Слишком много вопросов, слишком громко стучит сердце, слишком тяжело сохранять голову на плечах. Нужны ответы, нужны знания, нужно все вспомнить. И сделать это незамедлительно, иначе Ки Хун просто сойдет с ума.       Сон Нё может помочь, и сомневаться на то не остается никаких сил и времени. Не в обиду Пён Ки, но Ки Хун все-таки отчасти обманул его, когда сказал, что не знает, почему Чосын Саджа не забрал его. Отчасти только потому, что сам не может быть до конца в этом уверен. Всплывало предположение, что он ждал чего-то, и скорее всего именно спокойствия Ки Хуна. Он так же ждал, когда Ки Хун сможет вспомнить, собрать воедино обрывки прошлого, чтобы ничего более не смогло удерживать его в мире живых – как вонгви. Такое положение работает в угоду обоих.       И Ки Хун решает проверить – не только из воли любопытства, но и потому, что больше ничего не остается.       - Мне нужна твоя помощь, - тихо обращается он, все еще не разлепляя веки. – Прошу тебя. Мне не страшно умереть, но ты и сам понимаешь, что я не покину этот мир так просто. Пожалуйста… Мне нужно вспомнить.       Ответом стала гробовая тишина – даже река Намханган не шумела. Много ли толку о чем-то просить Чосын Саджа, насколько бы странным он не был. Их суть такова, что они молча ступают вслед за душой и служат ей напоминанием, как быстро истекает время. Но не больше. Ки Хун готов был отчаяться, когда ничего не расслышал в этой холодной тишине. Но только готов был.       Он не может не вздрогнуть, когда его век почти невесомо касаются холодными пальцами – в знак просьбы. И Ки Хун исполняет ее. А потом его руки накрывают широкие, ледяные, как у мертвеца, ладони и кладут в них знакомую на ощупь рукоять.       Как бы не хотелось, но Ки Хун не разлепляет веки. Может было такое правило, что своего Чосын Саджа нельзя видеть в лицо, но это не важно, потому что такова просьба. Только сейчас, вблизи, он может ощутить само дыхание смерти на своем лице и шее, как осторожно сжимают его горячую руку холодными пальцами, и как по костяшкам расползается какая-то жидкость. Но никакого страха нет, лишь напряжение и испытание совершенно новых чувств. К Ки Хуну прикасались многие люди, но именно так до него не дотрагивался никто, оттого еще сильнее разгорается желание открыть глаза. В мгновение, дыхание ощущается острее, прямо на губах и кончике носа, и пришлось приложить немало усилий, чтобы сдержаться. А потом все исчезает: больше не ощущается холодных пальцев на руке, только странная на ощупь жидкость. Шагов не слышно, потому лишь погодя, Ки Хун разлепляет веки, чтобы снова увидеть реку Намханган и окровавленный кинжал из небесного металла в руке.       Уже утро. Ки Хун не мог сказать точно, сколько времени он провел в трансе, чтобы успокоиться. Он снова проходит через деревню, только в полном одиночестве. Скорее всего близнецы давно потеряли к нему интерес и убежали домой.       На улицах было не так много людей, но старик с именем Джон Дэ снова встретил Ки Хуна с перепуганным взглядом. Только теперь с еще более перепуганным – словно тот перерезал всю деревню по соседству. Ки Хун ожидал, что он снова начнет бросаться камнями и прогонять его, но очень удивился, когда старик, не бросив ни единого слова, убежал прочь. Даже с местными не перекинулся и словечком.       Он приходит к хижине Сон Нё, из которой все также горел дым. На этот раз он решил постучаться, перед тем как войти. Когда дверь открылась, на пороге стояла Сон Нё, а в нос сразу же ударил пряный запах благовоний.       - Принес? – без улыбки, но так даже лучше, строго произносит она.       Ки Хун протягивает ей окровавленный лоскут ткани, которым он вытер лезвие клинка. Сон Нё без раздумий хватает его и проходит внутрь хижины. Ки Хун за ней, хлопнув за собой дверью.       Она протянула ткань к свету и подозрительно рассматривала ее, крутя во все стороны. Потом резко подходит к Ки Хуну и хватает его за руку. Она рассматривает его ладони на наличие порезов.       - Это кровь Чосын Саджа, - устало убеждает ее Ки Хун.       А Сон Нё поднимает голову и опять широко раскрывает глаза, смотря на него снизу-вверх.       - Если обманешь меня… - тихо цедит она. – Боги Неба и Земли проклянут тебя, и твой ад будет вечным.       - Я честен с тобой настолько, насколько и ты со мной.       Это вроде смогло успокоить Сон Нё. Она щурит глаза до нормальных размеров и снова рассматривает ткань.       - А где дичь?       Ки Хун уже успел забыть о ней, но все равно уверенности не теряет.       - Я… Не смог ничего найти.       - Тогда проваливай и без дичи не возвращайся! – начинает злиться Сон Нё.       - Я достал для тебя кровь Чосын Саджа. Дичь тебе сможет добыть любой другой.       - У нас был уговор, - она тычет пальцем в лицо Ки Хуна.       - Я принес то, о чем ты просила.       - Но не все! Я не стану проводить обряд, если я буду пухнуть с голода!       Ки Хун тоже начинает злиться и делает шаг вперед.       - А ты думаешь, сможешь проводить обряд, если я тебе…       Но его прерывает стук в дверь. Сон Нё напрягается и, крадясь, осторожно подходит к двери – так осторожно, словно ее насквозь проткнут ножами. Она прикладывает ухо к дереву, чтобы послушать, кто там может быть, но не услышав ничего, открывает. На пороге лежала туша утки, очень похожая на ту, что Ки Хун видел в Намханган. Ее крылья были сломаны, как и лапки, потому она в ужасной боли могла только дергаться, лежа на земле.       Сон Нё оборачивается к Ки Хуну, растягивая уже ненавистную им улыбку.       - Как вижу… Судьба благоволит тебе.       Ки Хун сидел за низким столом и ждал, когда Сон Нё перестанет копаться в своих вещах. На столе уже были разложены карты, чаши, благовония, и слишком знакомые Ки Хуну ветки. В темном углу сидели близнецы и во все глаза наблюдали за ним.       Сон Нё ставит еще одну чашу на стол и садится. Позади нее пылал камин и придавал ее силуэту огненный ореол, от чего повисло ощущение чего-то мистического и астрального.       - С чего хочешь начать? Будущее или настоящее? – Сон Нё указывает Ки Хуну рукой на стол, будто бы эти вещи, могли что-то ему сказать.       - Ты сказала, что откроешь мне и прошлое тоже.       - Да, верно. Но, в твоем случае, прошлое лучше оставить напоследок.       Ки Хун не понял, что это может значить, но решил не спорить – разницы все равно не было.       - Давай с настоящего.       Сон Нё ставит перед собой пустую чашу и берет в руки одну из веток. Она ломает ее пополам и из нее сыпется белый песок. Потом она берет другую, сжимает ее в руке и из нее уже вытекает струйкой мутная жидкость. Точно также делал и О Иль Нам. Ки Хун следит за каждым движением, и Сон Нё точно также плавно ведет благовониями вокруг чаши, чтобы дым собрался в идеально круглое белое кольцо.       - Что же ты хочешь узнать?       - А что я могу?       - Ты можешь найти пропавшие вещи или людей. Узнать, как кому живется, пока ты находишься здесь.       Вот как… Странно. О Иль Нам гадал на будущее через этот обряд. Ки Хун недолго думает, что именно он хочет найти.       - Я хочу узнать, где находится один человек. Где он, и что с ним.       Сон Нё кивает.       - Как звали этого человека?       - Сосан.       - Сосан дэса? Буддийский монах?       Ки Хун чуть выпрямляется.       - Ты знаешь его?       - А-то, - со смехом прыскает Сон Нё. – Стыдно его не знать. Он был твоим учителем?       - Что-то вроде. Но откуда ты…       - У тебя есть что-то, что принадлежало ему?       Ки Хун сначала не понял вопроса, но потом быстро спохватывается и достает из сумки огненную трещотку. Сон Нё принимает ее и бросает в чашу, сквозь кольцо дыма – оно сразу же взрывается. Гуща становится более жидкой и со всех сторон ползет сначала по чаше, а потом и на саму трещотку, складываясь в причудливые узоры. Сон Нё внимательно наблюдает за ней, а после, гуща снова становится твердой как глина, не оставляя за собой следов.       - Что это значит?       - Это значит, что его нет. Он просто не существует.       Ки Хун в шоке раскрывает широко глаза.       - Что?! Как не существует?       - Не существует, - пожимает плечами Сон Нё. – Его нет в этом мире.       - Значит, он умер?       - Нет. Иначе я бы увидела. Его нет ни в мире живых, ни в загробном. Он находится на каком-то ином плане.       - На каком именно?       - Мне откуда знать? Их много. Может божественном, может демоническом. Есть миры, куда даже мои силы не способны проникнуть.       Сон Нё вручает Ки Хуну трещотку и поднимается, чтобы омыть чашу.       - Откуда ты его знаешь?       - Как я уже сказала, стыдно его не знать. После войны чуть ли не каждый рассказывал о его подвигах.       - Сосан участвовал в войне? – больше сам себе задает вопрос Ки Хун.       Он удивляется не самому факту, что это произошло на самом деле, а больше тому, почему они ни разу не пересеклись с ним. Даже слухи, и те, прошли мимо Ки Хуна. Он не сильно надеялся, что они смогут снова встретиться, но сейчас понял, что это совсем непостижимо. Скорее всего Сосан достиг нирваны и сейчас находится в Чистых Землях Амитабха, о которых рассказывал.       Но потом Ки Хун принимает во внимание еще кое-что: почему Иль Нам ничего не смог увидеть в этом обряде? Значит, он что-то видел, но решил скрыть. А что именно?       Сон Нё возвращается на место и протягивает руку вперед.       - Продолжим? Посмотрим, что тебе уготовило будущее.       Но Ки Хун не спешит протягивать ей ладонь.       - Я видел, как такой же обряд делал мой знакомый. Но он использовал мою кровь. Что он мог увидеть?       - Твою сущность, - выгибает бровь Сон Нё, словно это было ясно как день. – Суть обряда в том, чтобы раскрыть истину о человеке. Для этого нужно то, что может принадлежать ему. А что может принадлежать только тебе, как не кровь?       Ки Хун еще глубже задумывается – это не дало ответов, только прибавило вопросов.       - Ты дашь мне свою руку или нет?       Ки Хун все-таки протягивает ее, и Сон Нё цепляет на его палец железную веревочку, с маленьким грузом на конце. Она вытягивает его ладонь прямо над колодами карт и ждет.       Ки Хун не двигается, а веревочка сама качается вправо, указывая грузом на красную колоду. Сон Нё берет ее и перетасовывает в руках.       Спустя время, на стол ложатся шесть карт с неизвестными символами, нарисованными самыми разными чернилами. Сон Нё смотрит на них так, словно читает книгу.       - Твоя смерть покинет тебя однажды… - начинает она. – Но вернется в обличии лисицы. Она тебя приведет к истинной любви… но также и к неминуемой гибели. Однако… твоя судьба останется в твоих руках. Перед тобой встанет тяжелый выбор – выбор между двумя идеями и двумя взглядами. Беды, которые он повлечет за собой, будут зависеть только от тебя. Проще объяснить не смогу.       Ки Хуну ничего это не сказало, но он все равно запоминает каждое слово, в надежде, что когда-нибудь сможет понять их значение. Сон Нё убирает карты и ставит перед собой пустую чашу.       - Теперь… Перейдем к тому, ради чего ты здесь, - улыбается она. – Мне нужна твоя кровь.       Ки Хун позволяет ей проткнуть иглой палец и крови капнуть прямо в чашу. Потом ее заполняют зеленой гущей, которую смешивают с порошками и травами. Жидкость приобрела кровавый оттенок.       - Выпей. Все до дна, - протягивает чашу Сон Нё.       Ки Хун пьет, большими глотками и стараясь не обращать внимания на омерзительный тошнотворный вкус, но опустошает чашу. А потом начинает кружиться голова, настолько, что он падает на пол и теряет сознание.