Охота на кумихо

      Сложно сказать, выглядел ли Хансон хорошо или плохо. Работа над реставрацией проходила, но город все-равно оставался полупустым. Ки Хун долго голову решил не ломать – он все равно не знает, какой столица была раньше. Посещать ее не решился, но издалека уже смог оценить масштаб ущерба.       Даже с пиков холмов виднелась сожженная крыша знаменитого дворца Кёнбоккун. Ки Хун с трудом, но узнал ее, потому что вспомнил, как Сан Ву в детстве показывал картины, написанные в его честь – в этом дворце жил сам король Сонджо. Сан Ву, в целом, очень многое рассказывал о Хансоне раньше, и вспоминая об этом, Ки Хун начал злиться.       После первой ночи, как он покинул хижину Сон Нё, он всю дорогу был зол. Раздражало все: ветер в лицо задувает, холмы круто скатываются, трава колется, и лук на плече все время неправильно лежит. Ки Хун уже давно не был в таком расположении духа.       Сон Нё… Еще одна жертва его участия. Смерть все ждет, но только и делает, что забирает с собой людей вокруг. Может, Ки Хун мог бы всех спасти, избавь их от своего присутствия. И не нужно об этом задумываться – все итак очевидно.       А в голове, в который раз, прокручиваются слова Гон Ю при походе на Хансон. Постоянно. Точно. По цитатам. Все его слова, даже не обращенные к Ки Хуну. Почему он так хорошо их запомнил?       Когда сгущались сумерки, он разжег костер, разложил циновку и долго старался успокоиться перед сном. Медитация вообще не помогала. Ки Хун решил сделать новые стрелы, чтобы хоть куда-то излить свою злость.       Он редко таким промышлял, но еще реже пользовался самими стрелами. Ки Хун не охотник и не рыбак – таскать с собой лук, лишь дело привычки, а мастерить стрелы – не по нужде, а чтобы занять руки. Именно поэтому он стачивал концы палок острием клинка, а затем безжалостно бросал в костер. Но спокойствие не приходило – все вокруг по-прежнему раздражает.       Может, стоит отвлечься? Уйти ближе к востоку, к горам, набраться припасов и подышать лесным воздухом. Ах точно, припасы. Ки Хун уже сколько дней не ест: кореньев не осталось, еды из деревни Пён Ки тоже, а это приводит к двум вариантам. Первый: искать новую деревню; второй: искать места с живностью и заняться охотой. И оба варианта нервируют.       Ки Хун злобно выдыхает, проводит рукой по волосам и жмурится. Чем дальше он уходит, тем больше трудностей встречает. Карты севера у него, кстати, тоже нет. Как же все сложно.       Однако, сейчас никакую из проблем точно не решить. Нужно отдохнуть. Но в таком состоянии вряд ли удастся. Ки Хун забрасывает костер землей, оборачивается и понимает, что на циновке уже кто-то беззаботно валяется.       Во тьме ночи не сразу удается понять, кто именно, но кто-то маленький, черный и очень наглый. Сначала, Ки Хун подумал, что токкэби, но слишком тихо вокруг было. А потом, присмотревшись, осознал, что это кошка – точнее, кот, судя по его тучности и массивности.       Наглец спал на циновке, поджав под себя лапы и бесстыдно мурчал. В такой позе он походил на черную тучку, или на хлеб с подгоревшей корочкой. Слишком уж кот сливался во тьме, но вскоре открыл глаза, и на Ки Хуна сверкнули янтарные иголочки. А потом в ответ на недоуменный взгляд, сощурился, хрипло мяукнул и продолжил мурчать, как ни в чем не бывало.       Отлично! Юмор судьбы не перестает удивлять Ки Хуна. Помимо всего, чем она успела одарить, она, кажется, поняла, что в списке явно не хватает какого-нибудь маленького жеста, небольшого напоминания. Что жизнь остается такой же никчемной и беспросветной – кошка отлично подошла. Хорошо, что не вонахон –на том спасибо.       Ки Хун резко поднимается с места, и кот удивленно распахивает глаза. Циновку под ним стягивают настолько быстро, что чуть ли не забываешь приземлиться на лапы. А после Ки Хун замахивается стрелой и с силой топает ногой.       - Брысь отсюда! – гаркает он, и кот мгновенно обращается в бегство.       Он уходит куда-то на запад и вскоре его силуэт невозможно было различить во тьме. Вряд ли он вернется – что хорошо, потому что второй Чосын Саджа Ки Хуну точно не нужен, и вряд ли черная кошка сможет привлечь еще больше бед - хуже точно уже не будет. Но проверять не хочется.       Он снова стелет циновку, оттряхивает ее от земли и ложится рядом. На эту ночь сон дался невероятно тяжело.       Ки Хун даже проснуться не успел, как уже злится. Все из-за сильного ветра, который разносил пепел костра прямо в лицо.       Как только он поднимается на ноги, его живот скручивает от пустоты, хотя голода он все еще не чувствовал. Ки Хун опускает взор на пустую циновку, надеясь, что не увидит там черную наглую морду, и удивляется, когда замечает клинок из небесного металла, лезвием придавливающий стебель белой лилии.       Аккуратная и нежная, будто только-только сорванная. Но лилии не растут в этих землях. Ки Хун крутит цветок в пальцах и прекрасно понимает, что это значит. Приятно, да – Ки Хун никогда не видел таких красивых цветов. Но совсем не утешает. Совсем. Наоборот, он чувствует себя еще более жалким.       Хансон остался позади, и было принято решение выдвинуться на восток. Подножья гор не далеко, и пока, даже при всем нежелании, в приоритете стоит поиск деревни. Потому что нужна карта. И с каждым шагом, Ки Хун все больше чувствует тяжесть в желудке.       Вскоре равнины закончились на опушке леса, а там стало и полегче, когда не задувал сильный ветер из-за деревьев. Только вот, снова этот черный кот.       Он шел наравне – скрывался в тени, бродил рядом и имел настолько беззаботный вид, будто идет не за Ки Хуном, а просто в ту же сторону. Иногда кот скрывался, отвлекшись на птицу в листве или на посторонний шорох в траве. Однако, все равно возвращался.       Ки Хун пробовал с этим бороться. Он не раз прогонял кота, кидался камнями, замахивался, даже из лука стрелял. Но кот все равно продолжал за ним идти.       Вскоре, Ки Хун остановился под деревом, чтобы немного передохнуть. А эта мохнатая морда улеглась на ветке, над его головой, свесив лапы и болтая длинным хвостом.       - Что ты ходишь за мной? У меня нет еды, – смотрит на кота Ки Хун. Тот только расслабленно закрывает глаза.       Он хотел добавить, что итак имеет спутника в лице вестника смерти и второй такой ему не нужен, но потом понял, что разговаривает с кошкой. И это глупо. Может, проще будет убить кота? Ки Хун думал об этом, но вскоре оставил мысль. Кошки – подобны Чосын Саджа. Они всегда блуждали на грани земного и загробного мира. Они не духи, но рисковать не стоит, чтобы убивать.       Желудок снова потянул, уже намного болезненней и острее, а затем расползлась слабость по телу. Ки Хун даже выпрямиться не может и снова начинает злиться. Голова на плечах потяжелела, а ноги подкосились. Так можно и не дойти до деревни – упасть замертво где-то по дороге.       А кот на ветке продолжил лежать, даже не шелохнувшись. Только несколько раз дернул концом хвоста.       Ки Хун упал на землю, опираясь спиной о ствол дерева и все не мог разогнуться. Казалось, что боль становилась тягучее и острее, а в горле что-то застряло. Плотное, незримое, от чего хотелось тошнить.       Внезапно, кот дернул ухом и распахнул глаза. Он вскочил на лапы, не изогнувшись и не потянувшись, как обычно делают кошки. Он спешно спрыгнул на землю и убежал куда-то в лес. Ки Хун наблюдал за ним вслед.       Это точно не к добру, но думать об этом нет сил. Главное, что одной проблемой меньше.       Боль отступила, а черный кот так и не вернулся – уже хорошо. Еще лучше, что Ки Хун смог выйти к реке, которая отделяла его от леса. Скорее всего, это река Ханган, если правильно трактовать неполную карту. Ки Хун завис на ее берегу, смотря в мутную воду и долго думал, стоит ли хотя бы попытаться рыбачить. Он и не уверен, водится ли кто-то здесь – может быть и так. Но он оставил эту идею, когда перешел на другой берег и увидел кроличью нору.       Помнится, как-то уже говорилось, что Ки Хун охотником не был. И если бы за ним наблюдал настоящий опытный охотник, он бы умолял вырвать ему глаза, но не заставлять смотреть на это. Ки Хун всегда считал, что для удачной охоты хватит и владение луком. Стрелком он был хорошим, бесспорно, но в таком деле меткости мало.       Кроликов было очень много, что на самом деле обижало – ведь ни одного Ки Хун так и не смог подстрелить. В начале он упускал очень многих, потому что не понимал, на какое расстояние можно подходить, чтобы не спугнуть, а иногда был слишком неуклюж и выдавал себя хрустом веток. Однако, даже когда Ки Хун приловчился, кролики убегали раньше, чем он нацеливал лук.       Проходило время, и чем дольше Ки Хун слонялся, тем меньше и меньше находил кроликов. Он не понимал, что он делает не так. Шагал медленно – кролик убегал, шагал быстро – кролик пугался, заходил с боку, сзади – его всегда замечали, а когда обращались в бегство попасть по ним было невозможно. И вот уже которая стрела затупляется и ломается. Скоро начнется истерика.       Но на ее место приходит досада, когда вокруг больше не оказалось ни одного кролика. Слишком много потрачено времени, слишком много неудачных попыток, и в итоге все разбежались по норкам. В колчане осталось четыре стрелы, которые Ки Хун уже намеревался сломать пополам и выбросить. За ними и лук, чтобы больше никогда такая бездарность не смела и думать о стрельбе. Но, кажется, судьба решила дать еще один шанс.       Кролик лежал на траве – в одиночестве и беззаботно вытянув задние лапы. По близости не было кустов, где он мог бы скрыться, да и деревья не мешали для маневренности стрельбы. Он лежал на открытой местности, наслаждаясь утренним солнцем. Только достань лук, нацелься и выстрели. Кролика вообще ничего не беспокоит, даже подходить не нужно.       Ки Хун так и поступает. Медленно вытягивает стрелу из колчана, не отрывая взгляда от кролика. Поднимает лук – кролик лежит; натягивает тетиву – так и продолжает; целится – без изменений. Нужно только попасть, и здесь нет никакого права на ошибку. Ки Хун закрывает один глаз и щурится, наводя наконечник стрелы прямо на цель. Осталось лишь разжать пальцы.       «- А ты, Ки Хун… Почему ты выжил?»       Пальцы крепче стягивают стрелу и древко. Ки Хун чуть кривится, скалится и стискивает зубы до скрежета. Нельзя позволить злости выплеснуться. Не сейчас.       «- Ты думаешь… если ты стоишь здесь, значит ты особенный? Не-ет. Ты такой же кусок дерьма, как и другие, которому просто повезло выжить.»       Сосредоточиться. Продолжать держать кролика на прицеле. Успокоиться и выждать идеальный момент. Пусть голос продолжит говорить – главное, не слушать. Нельзя позволять рукам дрожать.       «- Какую пользу ты смог принести войне? Кого из близких ты смог защитить?»       Ки Хун не выдерживает. Пальцы начинает саднить – настолько сильно он сжимал лук. Он шипит сквозь зубы и громко дышит, а кролик дергает ухом и чуть поднимается на лапы. Его нельзя упустить. Ки Хун разжимает пальцы и выпускает стрелу. Она вонзается в землю, рядом с местом, где от кролика уже и след простыл.       - Заткнись-заткнись-заткнись! – Ки Хун падает на колени, прижимается лбом в землю и тянет себя за волосы. – Выйди из моей головы!       Не помогает. Вспоминается все - весь злополучный день: смерть Док Су, разговор с Сан Ву, слова Гон Ю. Почему он ничего не сделал? Почему оставил Док Су умирать? Почему не смог противостоять Гон Ю? Почему бездействовал? Почему вообще выжил?       Ки Хун чувствует боль. Не от того, что с силой рвет волосы на голове, а в груди. Колкая, тягучая, накатывающая волнами. Боль растекается по мышцам рук и ног. Как же хотелось ударить кого-то.       Ки Хун представляет перед собой лицо Гон Ю. Снова с этой вытянутой беззаботной улыбкой. И как он с яростью ударяет по нему, как он валит Гон Ю на землю и продолжает избивать – избивать – избивать, пока тот не захлебнется кровью. Все что угодно, только чтобы его голос навсегда замолк.       Ки Хун разгибает спину и поднимает взор к небу, так и продолжая стоять на коленях. Пушистые облака закрывали собой солнце, и его свет красиво просачивался сквозь них. Он не замечает, как лес шумит вокруг него – голова опустела, боль отступила, и снова возвращался голод.       Имело ли это хоть какой-то смысл злиться из-за утерянных возможностей? Однозначно есть, но ничего не изменится. Ки Хун не откроет в себе способности к охоте, Гон Ю не придет сюда поплатиться за свою жестокость. И никто – никто – не вернется с того света и не скажет Ки Хуну, что он пытался.       Ки Хун тяжело поднимается на ноги и чуть не падает. Сил остается все меньше и меньше. Пока ветер раздувал душистую траву, сбоку зашелестели кустарники. И обернувшись на них, Ки Хун заметил сломанные обгрызенные веточки, словно сквозь них кто-то проходил. Может, кролик? Тот самый, по которому Ки Хун с позором промахнулся.       Обходя кустарники, вид открылся на длинную косую тропу, а над ней сгибались деревья. Мрачно и сыро, словно недавно был дождь. Ки Хун ступает осторожно, стараясь не издавать ни звука, и вскоре слышит шорох. Странный, будто ковыряли землю.       Ки Хун шел к нему, с луком наготове, предвкушая встречу с лесной дичью, но удивленно замирает. Это не кролик – это снова черная усатая морда. Ки Хун раздраженно закатывает глаза и опускает лук. Кажется, судьба не станет давать больше шансов.       Кот сидел спиной к нему и что-то поддевал лапой. Это были кусочки пергамента, с которыми он игрался, подбрасывая и ловя. Вокруг лежали сожженные свитки, одежда и затупленный обгоревший кинжал. Ки Хун подходит ближе и ощупывает в пальцах ткань одежды. Тонкая и, даже не смотря обрывки, сразу чувствуется – изысканная. Такое обычно носят высокопоставленные чины или знать – странно, что ее решили сжечь.       Кот задорно машет хвостом и лапой цепляет из-под груды пепла и земли лист пергамента.  А потом принимается его бить, играясь. На концах пергамент был сожжен и оборван, но на нем смогла сохраниться какая-то письменность. Ки Хун забирает его у кота и разворачивает перед собой.       «Привет, Ю. Я написал тебе уже десяток писем, но ни одно так и не отправил. Не знаю, где ты находишься. Да и хорошо, что не знаю. Уверен, тебя так же ищут.               Я побывал уже ... … … и вскоре вышел на … … … Здесь тихо и спокойно, хотя один парень не перестает меня раздражать. Все забываю его имя – то ли Чон Ли, то ли Бён Ги. Он всегда … … … и … … …              … хотелось увидеться с тобой, узнать, как ты смог все пережить. Ч(яростно перечеркнуто)до не отпускает меня, Ю. Я бежал с запада на север, но Хёк Саджа продолжали меня преследовать. Потом со мной не раз связывалась эта больная дура и обещала, что, когда меня поймают, … … … Владыка никогда не … … … пока моей кровью … … … Я не очень верю ее угрозам, но все равно оказался здесь и не знаю надолго ли. Я перестал спать и есть – все смотрю на клинок и вспоминаю, скольких … … … вырезая их … … … Я так и не смог с ним расстаться. Скажи, тебя тоже преследует этот голос? Я заметил его только, когда посвятил ему уже свое пятое стихотворение. Я не боюсь, ты меня знаешь, но мне интересно, смогу ли я жить дальше, вне стен Чон(яростно перечеркнуто).              Надеюсь, ты все еще жив. Когда будет хоть какая-то весточка, малейшая зацепка, где ты можешь находиться – я отправлю все свои письма. Нам о многом нужно поговорить.

Твоя «головная боль» С … … …»

      Ки Хун не понял ничего, что здесь написано. Многие слова были замазаны чернилами, оборванными или перечеркнутыми, но даже так, он не мог избавиться от ощущения, что читает не просто что-то личное, а запретное.       Кот копается в груде пепла, и оттуда показывается еще несколько обрывков пергамента. Уже поменьше.         «День …       В последнее время, я стал забывать слишком многое: когда ел, когда проснулся, кого видел. Сэ Ми беспокоится, говорит, что я веду себя странно. Может, она права – я не могу избавиться от этих мыслей. Я все время думаю о Мён Ги, о том, какие еще занудные замечания он бросит, по типу, как я хожу, как я разговариваю и как смеюсь. И когда думаю о нем, все время поглядываю на клинок. Снова вспоминаю (замазано чернилами). Я не должен давать волю этим мыслям. Я давно не там. Я давно не их часть. Я начал новую жизнь. Жаль, что закончился опий.»                 Ки Хун разворачивает другой обрывок. Он весь исписан мужскими и женскими именами, которые тяжело было разобрать – буквы так тесно прилегали друг к другу. Единственное имя, которое Ки Хун смог прочитать, находилось в конце, а рядом с ним короткое предложение: «Я слышу, как бьется его сердце»         Последний обрывок в руках был написан точно не чернилами. Буквы имели странный бордовый оттенок и криво плясали по пергаменту.       «… открой мне истину, вскрой человеческую душу, и я – твой верный раб – вырежу ночь в груди неверующего и незрячего пред мудростью твоей. Я омою руки в грехах усопшего и дарую тебе его се…»        Это все. По крайней мере больше Ки Хун читать не хочет. Кот будто это понял и сам перестал копаться в пепле, подняв круглые глаза. Вопросов много, но ни одного ответа он не получит. Однако, если эти вещи находятся здесь, значит рядом деревня.       Слабость в теле забылась, как и голод вместе с надоедливым котом. Мысли крутились только вокруг обрывков, но Ки Хун сам не понимал, что именно он пытался в них осмыслить. Он шел вглубь леса, ожидая, что услышит человеческие голоса, бытовую возню и деревенский шум. Но вокруг шумел только лес.       В потоке мыслей не сразу понимаешь, что земли под ногами нет, и что прямо сейчас кубарем катишься с оврага. Ки Хун настолько глубоко задумался, что забыл следить за дорогой. Он больно скатывается по камням и вскоре приземляется у корней дерева. Руки и ноги саднило, одежда вся в пыли и грязи, а стрелы из колчана вывалились. Отлично.       Ки Хун жмурится от боли в колене и принимается собирать стрелы. Если бы он был в горах, точно свернул себе шею. Повезло, что склон не такой крутой - а так отделался парочкой ссадин. Ки Хун чувствует себя идиотом. Что бы не значили все эти письма – его это точно не касается. Он и читать их не имел никакого права, раз их решили предать огню. А возможно, он просто пытался отвлечься.       Ки Хун раздраженно оттряхивается, оглядывается и понимает, что потерял счет времени. Он мог уже давно пройти мимо деревни и, если это так, как к ней вернуться, без понятия. Он может вообще из леса не выйти – будет вечно блуждать, пока не умрет от истощения и голода. Как тяжело без карты.       - Да что б тебя! – Ки Хун с силой бросает лук на землю и больше не может совладать со всеми эмоциями. Тело дрожит, дыхание сбивается и как же хотелось сесть и разрыдаться в истерике. – Тупой идиот! Ублюдок! Почему ты не сдох?!         С каждым словом он пинает лук и втаптывает его в землю. Может, хоть так что-то изменится? Может, станет хоть немного легче? Может, хоть так Ки Хун сможет что-то сделать? Оставит призрачное ощущение, что он что-то предпринял в прошлом, когда столько людей погибало на его глазах.         Ки Хун выдыхается и на шатающихся ногах делает несколько шагов. Отросшие волосы лезли в глаза, и он зачесывает их назад, стараясь отдышаться. Какой же это вздор. Ки Хун чувствует себя не просто идиотом, а законченным безумцем. Он смотрит на свои дрожащие ладони и пытается понять, что с ним происходит. Он не дает отчета своим действиям и эмоциям – что сейчас творится в его голове?         Он не знает, что ему делать: пытаться добыть еду или дальше шагать в неизвестность. И то, и другое имеют одинаково призрачные шансы на успех. Почему деревню так тяжело найти? Ни тропы, ни знаков, ни шума – ничего, что напоминало о ее существовании здесь. Только сожженные вещи и письма, где она упоминается.         И мысли улетучиваются – мгновенно – когда за деревом показывается фигура. Мужчина, чуть ниже Ки Хуна, стоял в его тени и застенчиво наблюдал. Как долго он там стоит? Ки Хун смотрел на него широко раскрытыми глазами в изумлении. Он на вонгви так не смотрел, как на этого мужчину.         - Тебе… плохо? – доносится басистый голос. Мужчина продолжает прятаться за деревом, боясь подойти ближе. Но Ки Хуна удивляет совсем не это.         Его голова. С короткими темными волосами и неестественной вмятиной на ней. Огромной вмятиной. На четверть головы. Ки Хун не верит, что с такой травмой человек может выжить. Может, перед ним и не человек?         Мужчина достает из пояса кожаную флягу и протягивает ее Ки Хуну. Его глаза были немного помутневшими – это не взгляд взрослого человека.         - Хочешь пить? – предлагает он и, не дождавшись ответа, осторожно шагает к Ки Хуну, как к дикому напуганному зверю. – Возьми. Вода чистая. Я брал ее с истоков.         Что-то было не так в его голосе. Ки Хун решает взять флягу и сделать несколько глотков, под пристальный взгляд мужчины. Вода и вправду чистая, еще и вкусная.         - Можешь все выпить – мне не жалко, - слишком дружелюбно улыбается мужчина. На вид ему лет тридцать, может чуть больше, но ведет он себя странно.         Ки Хун возвращает флягу и все еще не понимает, как ему себя вести.         - Ты охотник, да?         Ки Хун только качает головой.         - А зачем тогда тебе лук?         Что за вопрос? Он думает, что лук нужен только для охоты?         Ки Хун берет в руку колчан стрел и задумчиво рассматривает, будто сам задумывается, зачем ему лук.         - Сестричка тоже носит с собой лук. Она охотится здесь. Стреляет по птицам и кроликам. Хотя… мне жалко кроликов. Они очень милые, - мужчина не может стоять смирно: переминался с ноги на ногу, стопой шаркал по земле и все не мог уложить руки. – Можно посмотреть?         Он указывает пальцем на колчан стрел, и Ки Хун, немного погодя, вытаскивает ему одну. Мужчина с блеском в глазах принимается ее ощупывать, разглядывать на солнце и проверять остроту наконечника.         - У сестрички совсем другие. Не такие толстые. Я хотел научиться делать стрелы, но она запретила. Говорит, я могу порезаться, - мужчина возвращает стрелу Ки Хуну.         - Сколько тебе лет? – осторожно спрашивает тот.         Этот вопрос поставил мужчину в недоумение. Он задумался и принялся на пальцах шепотом пересчитывать, а потом замер.         - Меня еще не учили таким цифрам, - признается он.       Это дико. Ки Хун и представить не мог, что такие люди существуют. Этот мужчина явно старше его, но все, что он делает было неправильным. Как разговаривал – басистым и грудным голосом; как крепкими, широкими руками игрался с оставшейся водой во фляге; как сморщенные в уголках глаза блестели от вида новых вещей.       - Так зачем тебе лук? Если ты не охотник.       Ки Хун решает не усложнять и без того сложную ситуацию.       - Я солдат. Этот лук… остался у меня после службы.       Глаза мужчины загорелись.       - Ух ты! Солдат! – он широко улыбается, что немного напугало Ки Хуна. – Сестричка много читала мне про них. Ты воевал с японцами, да? Нападал на них ночью и освобождал наших пленных. А потом спасал раненных товарищей и рвался в бой вместе с монахами. Да?       Теперь Ки Хуну точно стало не по себе. До мрака.       - А ты стрелял из ружья? – только сильнее раззадорился мужчина. – Видел японцев? Они и вправду такие сильные?       - Подожди…       - Сестричка читала, что они были непобедимы. Но наши солдаты все равно храбро сражались с ними! Это ведь правда? Ты же видел?       Ки Хун может только промолчать. А что он… видел? Видел многое, но вспомнить не сможет, а рассказать тем более. Даже если бы был уверен, не смог. Пусть о павших в бою будут вспоминать с гордостью. И пусть даже это не будет до конца правдой.        - Ты видел Сосана дэса? Ты общался с ним?       Ки Хуну словно пощечину нанесли – настолько быстро он пришел в себя.       - Сосана?       - Да! Сосан дэса. Ты знал его?       - Я…       - Он один мог противостоять целой армии! – мужчина восторженно жестикулирует и кричит. – Он и его армия монахов смогли прогнать японцев с наших земель! Он мой герой. Хочу однажды стать таким же.       Ки Хун только нервно ухмыляется. Конечно, меньшего от Сосана он ждать не мог. О нем даже летописи начали вести – Ки Хун с удовольствием бы прочитал их.       Мужчина, кажется, чуть остудил пыл и принялся рассматривать землю под ногами. Его особенно заинтересовали бегущие в строю муравьи.       - Слушай… - Ки Хун обращается к мужчине и растеривается. – Как тебя зовут?       - Я Чи Сон, - улыбается тот.             Ки Хун вскидывает брови от удивления.             - Это… твое настоящее имя?             - Не-ет, - отмахивается Чи Сон. – Меня так прозвали в деревне. Своего имени я не помню, а другие всегда кричали мне: «Чи Сон, Чи Сон!» и смеялись. Наверное, это очень смешное имя.       Ки Хун только ошарашенно смотрит на него.              - Хорошо… Чи Сон, - и старается прийти в себя. – А… где находится твоя деревня?             Чи Сон чуть наклоняет голову в бок и нелепо хлопает глазами.             - А зачем тебе?             - Я… Мне нужно идти на север. Но карты у меня нет. Может, кто-то из твоей деревни поделится ею?              Чи Сон оглядывается вокруг, словно кто-то за ними наблюдает и заминается.              - Сестричка запрещает приводить кого-то в деревню, - виновато тянет он.              - Почему?             - Мён Ги будет злиться. Он всегда злится, когда к нам приходят чужаки.              Чужаки? После войны есть такая деревня, которая прогоняет странников?               - Хорошо, а… - Ки Хун думает, что предложить, а Чи Сон начинает нервничать. – Может, тогда ты…               - Чи Сон! – со стороны леса доносится женский голос.               Чи Сон оборачивается и сразу же растягивает улыбку. Позади из рощи показывается девушка. У нее обеспокоенный взгляд, а когда на глаза попадается Ки Хун, он сразу становится злобным и строгим.               - Сестричка! – Чи Сон бежит к ней с распростертыми объятьями, но девушка не отвечает ему, только обходит и с грозным лицом идет прямо к Ки Хуну.               - Ты кто такой? – девушка останавливается в пару шагах от него, крепко держа лук в руке, готовясь в любой момент выстрелить. Она ровесница Ки Хуна, может даже немного помладше. Ее волосы еле достают до плеч.               - Я… просто странник.               - Вот и иди, куда шел, странник, - девушка оборачивается к Чи Сону. – Почему ты так далеко гуляешь?               Чи Сон не успевает ответить, Ки Хун встревает:               - Прошу вас, мне нужна помощь.               - Мы не помогаем чужакам. Я сказала, иди своей дорогой, - резко отрезает девушка и снова оборачивается к Чи Сону. – Я же говорила тебе, не общаться с незнакомцами.               - Он не незнакомец, - сразу защищается Чи Сон. – Он солдат. Он воевал против японцев.               И девушка немного смягчилась, совсем чуть-чуть. Она снова смотрит на Ки Хуна.               - Солдат?               Ки Хун чуть погодя слабо кивает.               - Партизан?               - Нет. Я обычный солдат.               Девушка смотрит на него, долго, оценивающе. По виду Ки Хуна можно с легкостью определить, что он странник. Поношенная одежда, небрежно отросшие волосы, стертая обувь. Она думает, пока позади нее стоит Чи Сон и ожидает.               - Мы не помогаем чужакам, - уже с сожалением произносит она. – Простите.               Она закидывает лук за спину и подталкивает Чи Сона, готовясь уйти. Ки Хун смотрит на растерянные глаза Чи Сона, как он сожалел, но боялся что-то предпринять. И Ки Хун не может упускать последний шанс.               - Прошу вас, - он хватает девушку за предплечье. Девушка оглядывается. – Мне нужна только карта. Я не задержусь в вашей деревне, обещаю. Пожалуйста.               Девушка снова замирает и осматривает Ки Хуна. Она явно колеблется.               - Сестричка… - тихо отзывается Чи Сон. – Давай поможем. Он сразу уйдет. Правда.               Она думает – взвешивает все за и против, каждый риск. Смотрит в лицо Ки Хуна, на эту бледную кожу и исхудалые щеки, но особенно тщательно рассматривает его одежду. Темно-зеленое чогори, которое вряд ли носят сангмины, а по Ки Хуну точно не скажешь, что он янбан или чунин. Этого хватило, чтобы она отдернула руку, тяжело вздохнула, запрокидывая голову к небу, и сдалась.               - Хорошо, - выдыхает она. – Но вы сразу уходите и больше не возвращаетесь.               Ки Хун кивает. Чи Сон растягивает счастливую улыбку. Девушка пошла вперед, вверх по холму, подталкивая перед собой Чи Сона и не позволяя ему подходить слишком близко к Ки Хуну. Они шли вглубь леса, куда давно перестала вести тропа. Эти земли явно отличались от родных Ки Хуна. Местность не такая покатая, деревья не такие высокие, оттого и солнце сильнее напекало. Однозначно есть что-то знакомое, но все равно чужое.               Они шли в молчании. Чи Сон постоянно оборачивался на Ки Хуна и улыбался, а тот не мог перестать смотреть на его вмятину. Девушка была напряжена и бдительна, даже чересчур. Словно по лесу расставлены ловушки или вот-вот Ки Хун нанесет удар в спину.               - Чи сон… твой брат? – решает завести разговор Ки Хун.               Девушка не ожидала вопроса, а Чи Сон, услышав свое имя, резко обернулся.               - Что-то вроде, - нехотя делится она.               - Сестричка заботится обо мне, - а Чи Сон делится с большим удовольствием. – Сэ Ми первая, кого я встретил здесь. Только… я не помню, как пришел сюда. Она всегда приносит в деревню еду, учит меня писать и считать и постоянно читает мне про войну и солдат. Я уже выучил половину хангыля и могу написать свое имя.               От его гордой улыбки Ки Хуну тяжелее дается не замечать, что все это произносит тридцатилетний мужчина. Сэ Ми сухо причитала, чтобы Чи Сон смотрел под ноги.               Дорога менялась слишком резко. Становилась покатой и ровной, заросшей деревьями и кустарниками, а потом чистой. И все еще ни одного знака или тропы, но Сэ Ми идет уверенно.               - Почему ваша деревня расположена так глубоко в лесу?               Сэ Ми недолго молчит, но вскоре решает ответить, продолжая путь.               - Во время войны здесь скрывались партизаны. Отсюда они вели подпольные миссии и нападения на японские лагеря. Когда война закончилась, и японцы оставили Хансон, монахи, укрывали здесь людей, чьи деревни сожгли. Вскоре они оставили эти земли, а местные прозвали деревню Пиан-Чхон. Еще долгое время сюда приходили люди в поисках пристанища и нового дома, и Пиан-Чхон начал разрастаться.               - Но вы же не принимаете чужаков, - спокойно отзывается Ки Хун.               Сэ Ми снова ненадолго замолкла.               - Нам пришлось. Ради безопасности, - мрачно заключает она и продолжать не намеревается, а потом резко останавливается, оборачивается всем телом на Ки Хуна и снова устремляет в него грозный взгляд. – Поэтому я уже рискую, что привожу тебя сюда. Мы намеренно стирали все пути в нашу деревню. Ты забудешь о ней сразу же, как прибудешь.               Ки Хун отвечает потерянным взглядом, а Сэ Ми продолжает идти. Это первый раз, когда статус солдата дал хоть что-то полезное. Хотя в любом случае, полезнее было, если бы он был партизаном. Во всех отношениях.                 Они выходят на ровную местность, и Чи Сон обгоняет Сэ Ми, чтобы обернуться и продолжить идти спиной вперед.               - А зануда Мён Ги говорил, что партизаны здесь не жили, - жалуется он. – Он сказал, что это все сказки, чтобы людям было во что верить.               - Зануда Мён Ги? Ты никогда его так не называл, - настороженно спрашивает Сэ Ми.               - Су Бонг говорил про него так постоянно. Мне кажется, это смешно.               Ки Хун не видел лица Сэ Ми, но и без этого почувствовал, как она напряглась еще сильнее. Словно ее что-то укололо. Она глубоко вздыхает и старается вернуть свою строгость.               - Мён Ги просто любит умничать. И не называй его больше занудой – это некрасиво. Иди прямо.               Опять это имя, и Ки Хун вспоминает, что видел его на сожженных пергаментах.               - Кто такой Мён Ги? – интересуется он.               - Он староста деревни. По крайней мере… он таковым себя возомнил, - с какой-то неприязнью произносит Сэ Ми и хмурится. – У нас нет помещика, потому… он руководит всем, что происходит в деревне.               Ки Хун считает, что будет не лишним поинтересоваться.               - Я видел неподалеку сожженные вещи и свитки. Это кого-то из вашей деревни?               Сэ Ми мрачно замолкла, продолжая следить за дорогой. А Чи Сон резко оборачивается.               - Он что-то писал про Мён Ги и про… странные вещи. Что-то про Хёк Саджа и…               - Тебе какое дело? – внезапно Сэ Ми тормозит и оборачивается на Ки Хуна. Ее взгляд был не грозным, а злобным и испуганным, из-за чего Ки Хун теряется.               - Никакое… просто, думал, может ты знаешь, кто такие Хёк Саджа.               - Не знаю. И знать не хочу. А тебя это вообще не касается.               Ки Хун решает больше не задавать вопросов. А в Чи Соне заиграло любопытство, и он тихонько перестроился к Ки Хуну.               - А что там писали про Мён Ги? Про меня что-то написано? - чуть ли не шепотом спрашивает он.               Пока Ки Хун думал, стоит ли вообще отвечать, Сэ Ми хватает Чи Сона за руку и тянет вперед, чтобы тот шел перед глазами.               - Про тебя там точно ничего не написано, - строго произносит она. – Не приставай к человеку.               Теперь вопросов еще больше, но Ки Хун старался не задумываться об этом. Все правильно – это не его ума дело: ни политика деревни, ни ее проблемы, ни секреты. Его дело, это то, что он получит карту и продолжит путь. Иного не дано. Может, это была не самая лучшая идея, выдвигаться на восток.               Сэ Ми останавливается перед плотными кустарниками, которые ровной полосой протягивались вдоль и закрывали собой взор. Они не могли вырасти просто так – их выращивали намеренно. Вокруг стояла все такая же лесная тишина, обрывающаяся ветром в листве.               Чи Сон переминался с ноги на ногу, а Сэ Ми оборачивается на Ки Хуна с серьезным взглядом.               - Говорить буду я. Ты стоишь в стороне и просто слушаешь, понял?               Ки Хун кивает, и Сэ Ми разводит в сторону ветки колючих кустарников, открывая вид на подножья гор. Гора была невысокой, из-за чего ее не разглядеть с глубины леса. Сэ Ми идет первой, за ней Чи Сон, и только чуть погодя Ки Хун делает шаг.               Эти дома были странными. Они располагались у самого подножья и простирались выше по горе. Они не выглядели как обычные дома из обычных деревень. Их фундаменты выстраивали наспех, не заморачиваясь, на случай, если деревню пришлось бы срочно покинуть. Крыши были каменными – хорошо сливающимися на фоне гор, а вокруг ни одной хозяйственной утвари. Ни огородов, ни загонов для скота, ни даже ящиков для хранения. Возможно, они были, но где-то глубоко в самой деревне. Здесь и на глаз понятно, что обитали раньше отнюдь не простые сельчане.               На памяти Ки Хуна, это первая жилая деревня, в которой стояла такая же тишина, как и в заброшенной. Люди занимались делами, выстраивали покрепче фундаменты домов, о чем-то разговаривали на улицах – но так тихо, что по спине проходится мертвенный холод.               Сэ Ми идет вперед, еще более серьезная и напряженная, чем раньше, в сторону молодого парня, который о чем-то разговаривал с местным. Он не сразу обратил на нее внимание, но, когда увидел позади Ки Хуна, оставил разговор и пошел на встречу.               - Мён Ги, я… - пытается начать Сэ Ми, оставаясь в пяти шагах от парня.               - Кто это? Какого черта, Сэ Ми! – Мён Ги нервничает. На его голос постепенно обращает внимание все больше местных.               Ки Хун смотрит на него и удивляется. Такой молодой и уже староста. Хотя Ки Хун тоже молодой, а уже ветеран. Тяжело не заметить на шее Мён Ги странные порезы, словно ему неоднократно пытались перерезать горло. Они еще не успели зажить до бесцветных шрамов, потому оставались бордовыми и чуть набухшими.               - Я понимаю, Мён Ги. Чи Сон встретил его у западной лощины, и я просто… - Сэ Ми не умоляет его, говорит твердо, но в меру.               - Опять Чи Сон, - недовольно вздыхает Мён Ги. – Я же просил тебя следить за ним. Скольких еще он приведет сюда?               Ки Хун оборачивается на Чи Сона и замечает, как он нервничает. Он даже не пытается что-то сказать, только может виновато опустить голову и шаркать ногой по земле.               Позади Мён Ги собрались люди. Все они пристально наблюдали за Ки Хуном, но встревать не решались.               - У меня не хватает времени, чтобы следить за ним, - напирает Сэ Ми. – Я постоянно на охоте. Ты же знаешь, он непоседа.               - Но у тебя же должно хватить ума не приводить сюда, черт знает, кого. У нас одно правило, Сэ Ми. Он должен уйти.               Мён Ги впервые смотрит Ки Хуну в глаза. Его взгляд не просил, а ставил перед фактом.               - Ему нужна только карта. Он не останется здесь.               - Потом он еще что-то попросит! – встревает в разговор пожилой мужчина с мотыгой в руке, которой он презренно указывал на Ки Хуна. – Знаю я таких! Потом еще еды ему подавай, крыши над головой, пристанища. Он же оборванец и попрошайка, как в воду глядеть!               Ки Хун с силой сжимает кулаки. Люди зашептались, забеспокоились, а Мён Ги так и продолжает пронзать Сэ Ми серьезным взглядом.               - Он солдат. Я только поэтому согласилась ему помочь. Нам ничего не стоит, Мён Ги, чтобы дать ему карту, - Сэ Ми тоже начинает нервничать.               Ее слова разговорили других еще сильнее. К Мён Ги осторожно подходит женщина и тихо, но слышно, добавляет.               - Может, все-таки поможем, Мён Ги. Нужно же проявить уважение. Этот человек воевал.               - Да Мён Ги не знает, что это такое – проявлять уважение, - с ядом бросается Сэ Ми. – Ему плевать на наследие, на принципы. Хоть бы уважение проявил к монахам, которые основали эту деревню. Они принимали сюда любого нуждающегося, помогали каждому, а сейчас… Они бы разочаровались, увидев, во что превратился Пиан-Чхон.               Ее слова явно повлияли на людей позади Мён Ги, но тот все равно остается беспристрастным.               - Ты прекрасно знаешь, почему нам пришлось отгородиться, - твердо отвечает он. – И ты знаешь, что привело нас к этому. Ты обожаешь выставлять меня законченным ублюдком, Сэ Ми. Но ты не понимаешь, что я тоже стараюсь для деревни. Это – наша безопасность.               - Я знаю. Но я прошу о малом. Просто помочь этому человеку.               - Я устал делать для тебя исключения. Одно я уже позволил, - Мён Ги указывает рукой на Чи Сона, так и не поднявшего взгляда с земли. – Это – нет. У нас есть правило. Соблюдать его должны все. Если я слишком часто начну идти на уступки, другие начнут нарушать. Сначала ты поможешь кому-то – из исключения. Затем другой, потом третий. Нет! Хватит. Пусть он уходит.               Сэ Ми стискивает зубы и делает несколько шагов к Мён Ги.               - Он солдат. Этот человек погибал за тебя, - она указывает на Ки Хуна. – И за нас всех. Хотя бы сделай вид, что тебе не насрать.               - Су Бонг тоже говорил, что он солдат! – взрывается Мён Ги.               От звучания этого имени люди позади ужаснулись, а Чи Сон удивленно поднял голову.               Сэ Ми замолкает, а Мён Ги хмуро оглаживает свою шею – проходится пальцами по бордовым шрамам.               - Кем он оказался на самом деле? – уже спокойней продолжает он. – Может, тебе напомнить, кого он привел за собой? Напомнить, что он сделал?               И Сэ Ми больше ничего не может ответить, только отвести взгляд. Мён Ги тяжело вздыхает и готовится что-то сказать.               - С таким отношением к людям, твоя деревня долго не простоит.               Сэ Ми оборачивается, а люди мгновенно замолкают. Мён Ги обращает внимание на Ки Хуна и признается, что удивился его словам.               Он делает несколько шагов вперед и становится прямо на против.               - Вот как… - голос спокоен. – Может тогда, ты мне расскажешь, как руководить деревней? Ты ничего о нас не знаешь.               Ки Хун устремляет на него холодный и отчужденный взгляд.               - Я знаю, что среди партизан воевал мой друг. Он собирал монашескую армию. Эти монахи и основали твою деревню. Он бы разочаровался, увидев, как ты отрекаешься от веры, которую он заложил сюда. И как ты относишься к его наследию.               Люди снова зашептались, а в потерянном взгляде Сэ Ми блеснула искра. Возможно, это надежда.       Ки Хун заметил, как глаза людей смягчились. На него перестали смотреть как на доходягу, оборванца или лжеца. А Мён Ги удивленно вскидывает брови и нервно дергает губой в ухмылке.               - Ты мне… Пытаешься сказать, что твоим другом был Сосан дэса?               По его выражению понятно, что он не верит, потому Ки Хун решает не отвечать. Мён Ги пропускает нервный смешок, не веря, в какой ситуации находится, и вздыхает.               - Слушай… Я знаю, что делаю. Я пытаюсь сохранить деревню и защитить ее жителей. Монахов здесь нет – они не скажут мне, поступаю я правильно или нет. А ты, кто такой, чтобы меня судить? Кто ты?               Ки Хун отмалчивается. Мён Ги сам не понимает, насколько точно ударил его вопрос.               - Я спрошу еще раз… - он подходит ближе. – Кто ты такой?               - Я солдат, - хрипло признается Ки Хун. – И остаюсь солдатом. Даже когда война закончилась.               Люди молчат. Это молчание, казалось, длилось часы. Сэ Ми делает шаг в сторону Мён Ги и кладет руку на его плечо.               - Мён Ги, давай просто… - устало просит она.               - Подожди, - сразу обрывает Мён Ги и обращается к Ки Хуну. – Солдат, да? И где ты воевал?               Ки Хун не может ответить правдиво. Только отчасти.               - Я воевал при Чхунджу.               Мён Ги снова вскидывает брови и нервно выдыхает.               - При Чхунджу? Да неужели?               - Мён Ги, перестань! – срывается Сэ Ми.               - А вот и нет, Сэ Ми! – Мён Ги поворачивается к ней и снова указывает рукой на Ки Хуна. – Почему ты защищаешь его? Воевал при Чхунджу? Серьезно? Это самая нелепая ложь, в которую можно поверить.               Поднимается шум. Кто-то из людей спохватывается и вмешивается.               - Это правда! Никто не выживал после битвы при Чхунджу! Все это знают!               Ки Хун снова крепко сжимает ладони в кулаки, но виду старается не подавать.               - Даже если так… - продолжает Мён Ги. – Даже если предположить, что он единственный выжил. Тут уже становится понятно, что он трусливый дезертир. Сбежал с поля боя и остался цел.               - Ты слышишь, что ты говоришь, Мён Ги?! – злится Сэ Ми и делает шаг вперед.               - Ты сама не понимаешь, что творишь! Подумай хоть чуть-чуть, Сэ Ми! После падения Чхунджу японцы вышли в Хансон. Эти люди, - яростно тычет рукой в сторону Ки Хуна. – Виноваты в том, что мы сейчас находимся здесь. Они не смогли защитить свою родину. И вместо того, чтобы достойно принять свою смерть, он стоит здесь, без стыда и совести, и заявляет, что…               Его обрывает сильный удар в челюсть. Все вокруг мгновенно замолкают. Мён Ги падает на землю, а Ки Хун, стоя прямо над ним, пожирает его бешеным взглядом. Руки дрожат. Костяшки пальцев саднят. Хотелось ударить еще, но он старался сдерживать свой гнев. Главное, чтобы Мён Ги перестал говорить.               А он закрывает половину лица рукой и смотрит на Ки Хуна, как на своего палача. Его глаза были полны ужаса и страха, какого-то знакомого, словно он уже находился в этой ситуации.               Ки Хун постепенно приходит в себя и оглядывается. Люди вокруг отошли еще дальше. Прятались друг за другом, за домами и дрожали в ужасе. А потом взгляд переходит на Сэ Ми, и Ки Хун сразу оклемался, когда наконечник стрелы нацеливался прямо на него. Сэ Ми крепко держала лук, настолько, что ее руки дрожали. А в глазах не было разочарования или злости – такой же ужас и страх, какой испытывали все. Позади нее на корточках сидел Чи Сон и держался руками за голову. Он закрыл глаза и жмурился, надеясь, что все наконец-то закончится.               - Уходи, - на гране срыва выдыхает Сэ Ми.               Ки Хун стоит на месте, не понимая, должен ли он что-то сделать или сказать.               - Я сказала, проваливай! – резко, громко и звонко кричит она.               Ки Хун заставляет себя сделать несколько шагов назад и уйти обратно к кустарникам, подальше от деревни. Он оглянулся, снова посмотреть на людей. А Сэ Ми даже головы не повернула, только помогала встать Мён Ги на ноги.               И Ки Хун ушел. Все, что он помнит, лишь путь и ночная пелена, которая опустилась на лес. Он шел, и его ничего не вело. Ни логика, ни здравый смысл, ни желание выжить.               Ночь оказалась не такой мрачной. Землю под ногами еще можно было различить из-за яркого света луны. Но Ки Хуну было плевать, если бы он упал с оврага и свернул себе шею.               Главное не думать. Ни о чем. Кажется, Ки Хун уже был в такой ситуации. После деревни Пён Ки. Тогда и воспоминания страшные нахлынули. Но они не приходят, а мысли крутятся вокруг письма.               Бежать от прошлого, начинать новую жизнь, когда твои руки по локоть в крови – до боли знакомо Ки Хуну. Но закончит ли он также, как автор этих писем? Человек, смертник, солдат, доходяга: разницы нет, ведь исход один. Останется лишь существовать в этом мире и не более.               Когда слабость одолела тело, Ки Хун приземлился под деревом и тяжело дышал. Похоже, это конец. Он не нашел ответов. Прошлое продолжит жить в его теле, но открыть его разуму так и не удалось. Он заключил сделку с Чосын Саджа, и все ради того, чтобы сейчас сломаться окончательно. Ки Хун так и умрет – солдатом без войны.               Он закрывает глаза, прижимается затылком к коре дерева и позволяет слабости забрать его тело. Он ждет, когда Чосын Саджа заберет его. Ки Хун не готов, но понимает, что большего не заслуживает. А потом во тьме прорывается хриплое мяуканье, за ним и глухое мурлыканье.               Ки Хун распахивает глаза и видит горящие янтарем круглые колечки на фоне тучной и темнее ночи шерсти. Кот довольно щурится и снова мяукает, а у его лап бьет хвостом еще живая рыба.         И все-таки судьба странная натура. Может, только кажется беспощадной, своими причудливыми дарами. Вонгви, токкэби, Чосын Саджа – кот. А на деле, возможно, Ки Хун просто неправильно их принимает.         Он думал об этом перед костром и набравшись сил. Ночь окончательно сгустилась над лесом, а кот валялся у костра, греясь от раскаленных камней. С как всегда довольной мордой.         - Вы с Чосын Саджа странные, - обращается он к коту, а тот только дергает ухом. – Вы всегда помогаете своим смертникам?         Кот еще хрипучее мяукает в ответ. Ки Хун устало потирает шею.         Отрицать он не сможет, что судьба у него странная. Она пытается что-то сказать, о чем-то напомнить или чему-то научить. Но если, действительно, пытается, то Ки Хун ужасный ученик.         Ветер задул, и кот резко поворачивает голову на тьму леса. Что-то увидел – учуял? Он резко поднимается на лапы, не отрывая взгляда, а потом отходит подальше от Ки Хуна. Он смотрел, как ветер раздувает кусты и листву деревьев перед ним, а потом обернулся к Ки Хуну и громко мяукнул.         - Что? Чего ты хочешь?         Кот стоит на месте, беспокойно оборачивается на кустарники и подбегает к Ки Хуну, начиная тереться о его колено. Он мяукает, трется головой все сильнее и сбивчивей, словно просит его подняться. Ки Хун слушает, а после кот убегает, скрываясь в кустах.         Ки Хун идет за ним вслед, оставив у костра свои вещи. Кот бежал, но останавливался, чтобы его не потеряли из виду. Пробираясь сквозь ветви, густую траву и каменистую почву, Ки Хун наконец-то выходит на чистую землю. Чересчур чистую, больше сказать, пустую.         Опушка красиво обрамлялась деревьями, словно те отдали дань уважения и отступили назад перед грудами из камней. Могилами. Их было немного – от силы десяток – но выстроены аккуратно, скрупулезно, чтобы ни один камешек не выбивался.         Ки Хун медленно шагает вперед и замечает, что перед каждой грудой камней стоят надгробья. Ни на одном не было ни даты, ни имени, только слова-пожелания и прощания.         Кот сидел рядом с тремя, стоящими рядом, надгробьями перед двумя могилами. Он умывался, и когда Ки Хун подошел, мяукнул. Эти две могилы принадлежат либо родственникам, либо возлюбленным – слишком близко были расположены друг к другу. На левом надгробье неловко и немного криво высечено: «Спасибо, за надежду», а на правом: «Спасибо, за верную службу». И в центре между ними символ, очень знакомый, который Ки Хун узнает сразу. Он достает из пояса клинок из небесного металла и сравнивает. Да, точно такой же символ высечен на надгробье и точно такой же на рукояти клинка.         Ветер снова задул. Облака растворились в небе, и вместе с серебряной луной красиво засияли звезды. Опушку залило мягким светом.         Ки Хун садится перед надгробьями, а ему на колени сразу же полез кот. Он свернулся калачиком и замурчал, когда рука начала гладить его пыльную и чуть облезлую шерстку. Вот сейчас пришло спокойствие – возможно, из чувства совести, ведь перед мертвыми не терзаются тяготами жизни. Но Ки Хун подумает об этом в последнюю очередь.         Может, все и вправду не имеет никакого смысла. Прошлое не изменить, в будущее не заглянуть, и только настоящее имеет реальную цену. Ки Хун не станет сожалеть, если поймет, что осознал это слишком поздно. Потому что пока не поздно – пока судьба дает тебе шансы, не поздно.         - Здравствуй… Друг, - хрипло произносит Ки Хун, глядя на надгробье и со спокойной душой позволяет ветру обдать его холодом. Ведь так он понимает, что все еще жив.