Охота на кумихо

      Черный кот все бесится в траве. Странный взгляд у Ю Джона: пустой, но твердый и холодный, как у палача. Ки Хун поднимается с земли и замечает на его шее совсем маленький, тонкий порез. Свежий. Еще не успел зажить.               - Я думал, что вы… Неважно, - Ки Хун отмахивается. Это и вправду уже не имеет значения.               Ю Джон тоже особого не придает – шагает от поляны с пустым чайником в руке и палкой во второй. Какой-то он напряженный.               Ки Хун вспоминает, что привело его сюда и без задней мысли спрашивает:               - Зачем вы открывали мою сумку? – как только вопрос вылетает из уст, Ю Джон тормозит так резко, что трава зашуршала.       По ногам проходится особенно сильный удар палкой. Ки Хун падает спиной на землю и вскрикивает от боли.               - Никогда не слышал большей глупости, - Ю Джон обернулся и отчеканил каждое слово. Его голос холодный и твердый, как сталь. Он нахмурился, и глаза помрачнели еще сильнее.               После чего уходит – Ки Хун может только смотреть ему в спину. Ю Джон явно не в духе. Плечо саднило от падения, и как только Ки Хун хотел подняться, на него набрасывается кот. Он хватается когтями за рукав, кусает руку и начинает драть кожу задними лапами.               - Отстань! – Ки Хун сбрасывает его с себя, идет за Ю Джоном и по шуршащей траве понимает, что кот бежит за ним.               Искры опаляют ворох, пламя разжигается и над ним вешают чайник с пресной водой. Ю Джон хотел присесть под деревом, но на его месте лежали ножны Ки Хуна. Ненадолго его взгляд завис на них.               - Как долго я медитировал?               После недолгого молчания Ю Джон поднимает ножны.               - Откуда у тебя этот клинок? – оборачивается он.               Ки Хун напрягся. Так не привычно, что трогают его вещи.               - Мне его кое-кто дал.       Ки Хун протягивает руку, чтобы забрать, но стоило пальцам коснуться ножен, как Ю Джон наклоняет рукоять на себя. Его глаза не меняются, но он выгибает бровь.       - Мне дал его Чосын Саджа, - сразу признается Ки Хун.       И молчание. Наедине с черными глазами, которые даже не блестели от солнца. Ю Джон не возвращает клинка, смотрит на Ки Хуна пронзительно, долго и так… странно.       - Вот как… Чосын Саджа?               - Да.               И снова молчание. Он опускает руку с ножнами и совсем неслышно вздыхает.               - И давно он у тебя?               - Клинок или Чосын Саджа?               Ю Джон не считает нужным отвечать на такой глупый вопрос. Ки Хун в замешательстве.               - Почему вы вообще интересуетесь?               На этот вопрос ему тоже не отвечают. Хорошо, Ки Хун принимает правила игры.               - Не скажу точно, - чуть раздраженно говорит он. – Возможно, сразу после войны. Или позже. Не помню.               Не ясно, что именно выражает лицо Ю Джона. Это не пустота – что-то в этом точно было. Может, сожаление, разочарование или злость.               Наконец он отдает клинок, снимает чайник с костра и уходит.               - Так почему вы спрашивали? – удивленно кричит ему Ки Хун. – Куда вы?       Ответа нет. Черный кот присел рядом с Ки Хуном, и смотрел вслед Ю Джону, не мигая. Листья опали с дерева, и тот растворяется в их очертаниях. Ки Хун вздыхает и бросает ножны к сумке. Он садится в то же место, закрывает глаза и старается сосредоточиться.       Вдалеке защебетал певчий соловей. Снова зашуршал спокойный ветер. Что же там было… Скандхи, да. Ки Хун устраивается поудобнее, чуть поднимает голову и вдыхает полной грудью.       Сейчас сосуд пуст. Звуки, ощущения и мысли протекают сквозь и вскоре... Растворяются? Исчезают? Ки Хун хмурится, но быстро возвращается в концентрацию.       Возможно, клинок предвестник проклятия. Может, и не стоило Ки Хуну принимать его. Сон Нё говорила, что по сказаниям орудия, выкованные из него, способны разить саму тьму – убить даже самых могущественных демонов.       Ки Хун хмурится и отмахивается. Нужно сосредоточиться. Он вздыхает полной грудью, стараясь опустошить разум. Заново. Нужно открыть… Как там говорил Ю Джон? Что-то почувствовать. Что можно увидеть, услышать и осознать. Уловить момент, когда осознание… приходит.       Снова дыхание сбивается. Ки Хун жмурится сильнее, вертит головой и не может вспомнить ни одну скандху. Из головы все не выходят слова Иль Нама.       Черный кот снова набрасывается на руку и принимается ее драть. Ки Хун пугается и распахивает глаза.       - Да отстань от меня! – он сбрасывает кота с себя, но тот расценивает это за вызов. Его шерсть пушится, спина выгибается дугой, и кот принимается странно скакать вокруг.       - Это больше походит на порыв самоуничтожения, чем на медитацию, - доносится голос позади.       Ки Хун вздрагивает и оборачивается. Ю Джон чуть изменился во взгляде – выглядит не так мрачно. Он подходит к костру и вешает над ним чайник. При виде его кот убегает прочь.       Ю Джон достает из сумки небольшую склянку, набитую травами и цветами, а Ки Хун поднимается на ноги.       - Куда вы уходили?       Чайник забурлил, и в него бросают травы. В воздухе сразу разносится аромат пряности и свежести.       - Мне нужна была тишина, - Ю Джон мешает тонкой палочкой воду в чайнике.       - Вас что-то тревожит?       Ки Хун дергается, когда листва в деревьях зашелестела слишком громко. Он поднимает взор, но снова опускает на Ю Джона. Когда вода снова забурлила, чайник ставят на камни, и Ю Джон достает две чашки. Он разливает черный чай – одну чашу ставит ближе к Ки Хуну, а вторую подносит к лицу, чтобы получше вдохнуть аромат. Запах бесподобен, и он закрывает глаза. Ки Хун хмурится.       - Вы не хотите со мной разговаривать?       - Это был разговор? Больше походил на допрос, - умиротворенно отвечает Ю Джон.       Ки Хун чувствует, как его веко дергается.       - Вы не отвечаете мне. Снова начинаете говорить загадками. Я даже не уверен, понимаете ли вы меня.       - Сейчас я понимаю, что у тебя ветер не только в голове, - твердо отрезает Ю Джон, открывает глаза и пронзает не просто серьезным, а испепеляющим взглядом. Еще немного и Ки Хун его снова разозлит.       Это заставляет прийти в себя. Ки Хун замирает. Ю Джон, кажется, успокаивается, делает глоток чая и выдыхает горячий воздух.       - Для начала присядь, - он снова закрывает глаза. Ки Хун садится напротив. Между ними тихо потрескивает костер. – Успокойся и выпей со мной чай.       Чаша наполнена темной жидкостью, в которой плавали маленькие частички лепестков. Перед глотком Ки Хун вдыхает аромат: запах плотный, насыщенный, отдающий нотками персика и хвои. Уже располагает. Ки Хун пробует, и вкус оказывается совсем немного терпкий, но с мягким, согревающим послевкусием. Он еще никогда не пил такого вкусного чая.       Ю Джон сидит с закрытыми глазами, в позе лотоса, аккуратно сжимая чашу в пальцах левой руки. Ки Хун садится также и решает тоже закрыть глаза. Все еще доносится тихий треск костра. Черный кот вымотался от своей игры и садится Ю Джону на колени, где свернулся клубком и постепенно погружался в сон.       Лес вокруг замер. Ветер перестал шелестеть, ручей притих, птицы замолчали. Ки Хун понимает, что чувствует и о чем думает, но мысли больше не пугают. Глиняная чаша обжигает руку. Он слышит лишь тихое кошачье мурлыканье. Сомнения, вопросы и тайны упорядочились в голове – это позволило вздохнуть полной грудью.       Когда чаша опустела, Ки Хун слышит, как Ю Джон ставит ее на землю, после чего распахивает глаза.       - Теперь, ты готов разговаривать, - спокойно отзывается он.       Ки Хун опустил взгляд и чуть нахмурился. Не понимает, с чего лучше начать.       - Я вспомнил… слишком много. Свой поступок, своего друга, слова…       Ю Джон разлил еще чаю и выпрямился.       - Слишком много сомнений. Тогда… я знал, что поступаю неправильно. Но сейчас… я уже не знаю, что хорошо, а что плохо, - он устало потирает рукой глаза. – Это заставляет меня задуматься… а ошибался ли Сосан?       На последнем слове костер громко треснул. Ю Джон смотрит в глаза Ки Хуну, но не спешит говорить.       - Что, если нет никакого смысла… стремиться к просветлению? Как это изменит мир?       - Сосан достиг просветления и смог изменить тебя, - спокойно отвечает Ю Джон.       Ки Хун замолкает и заглядывает ему в глаза. В их умиротворении ничего нельзя прочитать.       Ю Джон ставит чашку на землю.       - Стоит ли говорить, сколько сможет изменить один человек? Одного приводят к освобождению – он приводит других.       - Но много ли в этом толку, если зло так и продолжает существовать?       - А что такое зло?       Ки Хун снова опускает взгляд. Он сможет ответить, но знает наперед, что услышит от Ю Джона. Слишком много обличий у зла, но распознает их каждый по-своему. В потоке мыслей, в голове возникает лицо Гон Ю.       Листья опали с дерева, и Ю Джон запрокинул голову, чтобы увидеть, как ветер шуршит в листве.       - Скажи мне… что плохого в ночи?       Ки Хун забывает о своих мыслях и в недоумении смотрит на Ю Джона. Он не сразу понял, что от него ждут ответа.       - В ночи… ничего.       - А в дне?       - Тоже.       - В чем тогда разница?       Ки Хун вскинул брови, словно Ю Джон только что лишился разума.       - Вы спрашиваете… в чем разница между ночью и днем?       Ю Джон не торопится, для начала делает глоток чая, после чего ставит чашку на землю.       - Если ни то, ни другое не является плохим, какая разница в их перемене? Ночь сгущается, но за ней наступает день – это неизменчиво. Времена года сменяются друг за другом: приходит весна, за ней лето, потом осень, а затем зима. Из тепла в жару; из прохлады в мороз.       Ю Джон снова принимается за свой чай, а Ки Хун приоткрыл рот, готовясь что-то спросить. Но не делает этого. Он переводит взгляд из стороны в сторону, чуть опускает голову и думает.       - Вы… хотите сказать, что… зло и добро переменчиво?       - Я жду от тебя ответов, а не вопросов, - просто отрезает Ю Джон.               Ки Хун опускает взор на чашку в руках. Частички лепестков кружили в темном, остывшем чае. В его отражении мелькает солнце. Он сразу вспоминает Сосана.               Ки Хун запрокинул голову к ясному небу. Плыли рассеянные белые облака – игривый ветер взъерошил волосы. Но не было черного дыма. Вдох, и в нос не бьет удушающий запах гари. Лес снова зашумел, защебетали птицы, и в ушах не разрывался залп ружья. Война действительно прошла.               Ки Хун вспоминал имена и лица людей, которые повстречались на его пути. Заброшенные деревни, сожженные поля – однажды в них снова пробудится жизнь. Как в снегах прорастают первые цветы.               Молчание затянулось, и Ю Джон заглянул в лицо Ки Хуну. Впервые его улыбка показала не умиротворение, не веселье, а простую радость.

***

              Это была единственная поляна, с которой виднелась верхушка горы. Той самой горы, где находился Пиан-Чхон. Ки Хун долго смотрел в его сторону, пока Ю Джон сидел на траве и переводил дух. Он снова задыхался в кровавом кашле.               Кот сбежал, стоило им покинуть место у ручья. Но Ки Хун даже не сомневался, что он вернется.               - А как вы познакомились с Сосаном?               Ки Хун не оборачивался, так и продолжил смотреть вниз с оврага.               - Почему ты спрашиваешь? – Ю Джон вытирает рот тканью.               - Интересно.       Что-то обеспокоило в его тоне – слишком задумчивый и вкрадчивый. Ю Джон поднимается на ноги, не забыв поправить сумку на плече.               - В моем монастыре было достаточно учителей, но… будучи не самым покладистым юношей, я находил его только в Сосане.               Ки Хун оборачивается и в неверии вскидывает брови. Ю Джон нашел это забавным.               - Вы были сложным ребенком?               - Со мной не каждый монах мог совладать, - улыбается Ю Джон.               Он продолжает идти, а Ки Хун ненадолго задумывается. Скорее всего, не каждый монах обладал таким терпением как Сосан.               Ю Джон шел неторопливо, и Ки Хун его догоняет.               - Меня тоже считали не самым послушным ребенком. Когда я встретил Сосана, я назвал его идиотом.               Ю Джон улыбается еще шире.               - Я был ребенком системным.               - В каком смысле?               - Я называл его идиотом постоянно.               И смеется. Ки Хун не понял пошутил он или нет.               - Это нормально сомневаться, - легко продолжает Ю Джон. – Буддизм обучает преодолевать свои сомнения. Любой ученик должен убедиться, прав ли его учитель на самом деле.               - И вы убедились?               Ки Хун ожидал незамедлительного ответа, но Ю Джон ненадолго замолчал. Его улыбка уже не такая широкая.               - Да.               Ки Хун не решился поинтересоваться. Он явно заставил Ю Джона задуматься. Высокая трава зашелестела, и Ки Хун сам погрузился в мысли. Отчего-то стало тяжело в груди.               - Ты ведь не просто так спросил.               Ки Хун чуть вздрагивает и встречается с Ю Джоном взглядами.               - Наверное…               Ю Джон не настаивает, продолжает идти и лишь изредка осматривается вокруг.               - Я не знаю, поступил ли я правильно.               Тяжело даются мысли. Возникают сомнения, правильно ли все Ки Хун вспомнил.               - Я оставил своего друга умирать… чтобы спастись самому. Я осознал, что стал убийцей и тогда я подумал… как бы Сосан поступил на моем месте? Что бы он сделал?               Ю Джон молчит и смотрит пустым взглядом. Ки Хун ждет, когда тот уточнит, переспросит, докопается до слов, и это поможет.               - Я не дам тебе ответа, - так просто отрезает он.               И тяжесть в груди стала невыносимее.               Земля постепенно сменялась камнями. Впереди дорога скатывалась вниз, и перед тем, как сделать шаг, Ю Джон останавливается. Ки Хун встает позади.               - Ты не обязан быть его тенью. Прекрати ему уподобляться, иначе… просто потеряешь себя, - Ю Джон оборачивается и смотрит на Ки Хуна глазами, полными сожаления. Словно нет другого человека, кто также хорошо поймет. – Я говорю тебе это не как буддист.               И только после слов он начинает спуск.               Уже вечерело. Костер снова разожгли в глубине леса. Под густой листвой тьма наступала быстрее.               Ю Джон снова принялся разливать чай, пока Ки Хун сидел напротив и следил за языками пламени. Он заметил, как вокруг собрались мошки.               - Я все еще помню твой вопрос.               Прозвучало так легко и невзначай, что Ки Хун чуть не пропустил слова мимо ушей.               - Я очень много задавал вам вопросов.               Ю Джон оценил шутку. Он наполнил чаши, на этот раз, зеленым чаем с неуловимым ароматом. Даже когда Ки Хун поднес его к лицу, не смог понять точно, из чего он сделан. Он делает глоток и решает, что чай явно не лишен достоинств, но на вкус такой же непонятный, как и на запах. Напоминает рисовую траву, которую они жевали вместе с Сан Ву.               - Мы говорили об убийстве, и ты спросил… - спокойно начинает Ю Джон, медленно открывая глаза. – Могут ли буддисты убивать.               Ки Хун опешил перед следующим глотком и опустил чашу.               - Вы тогда сказали… что Сосан убил десятки, если не сотни, - тихо отзывается он.               Прозвучало, как приговор. Ю Джон перестал наслаждаться чаем и отложил чашу.               - Я понимаю твои чувства. Я предавался точно таким же сомнениям. Когда говорят об убийстве, всегда пред…               - Я не сомневаюсь, что вы поступали правильно, - внезапно обрывает его Ки Хун. Он спокойно делает еще один глоток чая и ставит чашку. Ю Джон замирает и устремляет в него нечитаемый взгляд. – Да, убийство, это страшно. Но иначе погибло бы еще больше человек. Война не может давать выбора. Это какого-то рода даже жертва.               В стороне застрекотал сверчок. Повисает какая-то странная тишина. Ю Джон так и не двинулся, даже к чаю не притронулся. А Ки Хун не поднимает на него взгляд.               Ю Джон часто говорил странные вещи, но сейчас впервые возникло ощущение, что они говорят о разном. Ки Хун задумался, что монахи смогли получить от войны. Еще до нее они считались изгоями – людьми, недостойных общества. А вышло так, что именно эти люди встали на защиту, даже когда сам король отвернулся, и именно они стали одной из причин, почему войну выиграли.               Ю Джон тихо вздохнул и потянулся рукой в сторону. Ки Хун не успел понять, что тот хватается за палку, а потом со стуком тыкает в его лоб. Тыкает настолько сильно, что Ки Хун чуть откидывает голову назад. Он вскрикивает.               - Да какого черта?! – и сразу хватается за лоб, жмурясь.               - Терпеть не могу, когда перебивают. Ты даже понятия не имеешь, что я хотел тебе сказать.               - А бить-то зачем?! – мгновенно вспыхивает Ки Хун.               - Я бы не бил, если бы до тебя доходило с первого раза.               - Да вы ведь даже не пытались! Какого черта вы… - Ю Джон держит палку наготове и выгибает бровь. Ки Хун понял намек и заставил себя утихомириться. Хотя лоб до сих пор болел.               - Ты сообразителен и по-своему умен, только вот… Сначала делаешь, а потом думаешь. Не буду лукавить, меня это раздражает.               Ю Джон убирает палку, чуть хмурится и делает глоток чая.               - Не знал, что монахи могут раздражаться, - угрюмо бросает Ки Хун.               Ю Джон мгновенно поднял на него взгляд, и Ки Хун уже приготовился к еще одному удару. Но его не следует.               - А с чего ты взял, что я разговариваю с тобой как монах?               Ки Хун лишь глупо проморгал.               - А разве… нет?               Ю Джон снова выгибает бровь и долго молчит. Настолько, что становится не по себе.               - Я беру назад свои слова о твоей сообразительности.               - Эй… - обидчиво бросает Ки Хун.               Чаша опустела, и Ю Джон по новой разливает чай.               - Ты разговариваешь со мной, как если бы разговаривал с Сосаном. С тобой я веду себя так, как Сосан вел себя со мной, - Ю Джон заключает слова глотком.               - Сосан вас бил?               - До некоторых людей по-другому не доходит. Я был одним из них. Как и ты. Только разница в том, что Сосан был мне учителем… а тебе все-таки другом.               И словно в тосте, чуть поднимает чашу перед тем, как сделать глоток.               Пока Ки Хун обдумывал его слова, даже не заметил, как над головой сгустились сумерки.               - Никогда бы не подумал, - тихо откликается он. А после понимает, что даже опечалился.               Ю Джон хотел сделать глоток чая, но остановился. Ки Хун поник и снова забыл о своей холодной чашке.               - Предположу… ты думаешь, что я знал его лучше, - начинает издалека Ю Джон. – Но это не так. Кваным не приходит в том облике, в котором хотят его видеть. Так и бодхисаттва – он обретает облик, в котором сможет донести пути освобождения. Личность пустотна, и она способна преображаться, как того требуют условия.               Чуть погодя Ки Хун говорит:               - Как и вы?               Ю Джон не понял его вопроса.               - Вы обрели тот облик, который лучше подходит мне. Как и подобает бодхисаттве.               Ю Джон вскидывает брови, прыскает и смеется так громко, как не смеялся никогда. Ки Хун уже перестал удивляться, потому просто пил свой холодный чай.               Потихоньку Ю Джон успокаивался, но останавливал смех с трудом.               - Я не… - смешок. – Я не бодхисаттва. Мне еще далеко до такого титула.               Ки Хун удивился, но не мог отрицать, что другого от Ю Джона и не ожидал. Он не походит на монаха, который смог достичь просветления. Достигать – Ки Хуну всегда не нравилось это слово. Звучит так, словно просветление, это статус с большими привилегиями. Конечно, оно таковым является, но им не хвастаются. Может, даже Ю Джон мог чего-то не понимать.               - Я сбился с мысли. Так заболтал меня, что чуть не забыл, что я хотел тебе сказать, - улыбается он и потягивает чай.               - Получается, не такой уж вы и посредственный собеседник, - улыбается Ки Хун в ответ.               Ю Джон пропустил смешок. Он опустошает чайник и в последний раз наливает себе чай. Чашка Ки Хуна так и осталась заполнена до краев – кощунственно.               Повисает недолгое молчание, в котором Ю Джон собирается с мыслями. Улыбка исчезает с его лица, а взгляд тяжелеет. Он зависает, глядя в постепенно затухающий костер.               - Я не стремлюсь к просветлению. Монахи не раз говорили, что из всех учеников, я больше всех подвергаюсь сомнениям. Сосан считал, что они помогут прийти к истине. Однако… прошли годы, мир изменился, а я так и не перестал сомневаться.               Казалось, костер затрещал громче, а ветер замер.               - Когда началась война, в мой монастырь пришло письмо Сосана, - начинает он. Ки Хун выпрямляется. – Монахи были в растерянности, но в письме Сосан убеждал, что мы должны продолжать нести службу. Во благо спасения. И в условиях войны… убийство и есть инструмент спасения.               Он откладывает чашу, так и не сделав глотка.               - Ты правильно сказал, что это какого-то рода жертва. Да, я не отрицаю, что мы поступали правильно. Но я не мог избавиться от мысли… сможет ли долг оправдать убийство?               Ки Хун затаивает дыхание, готовый улавливать каждое слово – боится оборвать мысль Ю Джона. Тот глубоко вздыхает и опускает взгляд.               - Я задавался этим вопросом еще до войны. Тогда… я был чуть младше тебя. У меня имелись собственные понятия дисциплины. Сутры, обряды и упражнения, которым обучали монахи казались мне слишком однотипными. Потому… я часто сбегал в лес, где обучался самостоятельно.               Ки Хун хмыкнул без улыбки, вспоминая, как сам сбегал из Сонхва-Ри. Только у него причины были проще и глупее.       - Монастырь располагался глубоко в горах, на границе Сораксана. Вблизи не находилось ни городов, ни деревень – путники у нас считались большой редкостью. Когда я в очередной раз гулял по лесу… невольно стал свидетелем странной картины.       На земле лежал взрослый мужчина. Его руки, лицо – все было в крови. Над ним стоял человек. В черных одеяниях, изысканном ханбоне, черном кате… и с клинком в руках. Он ранил мужчину в грудь и отчего-то медлил… Тогда я подумал, что он растерялся. Я окликнул и увидел его лицо. Это был совсем молодой парень… тогда мой ровесник. Его глаза ничего не выражали: ни испуга, ни злорадства… ни гнева. Они были пусты, как у самой смерти.       Как только он увидел меня, сразу же набросился. Он двигался быстро, его удары целились в жизненные точки – я никогда не встречал такого стиля боя. Он владел клинком не так, как владеют мечом или луком. Было что-то другое. Он смог ранить меня в плечо, и тогда я столкнул его со склона. Он упал и разбил себе голову.       Когда я опомнился, то подбежал к мужчине, на которого он напал. Я хотел ему помочь, но тот уже перестал дышать. Еще долго я не мог осознать, что произошло. Впервые в жизни я убил человека… Двоих человек. И тогда… я смог испытать настоящий ужас. Я никому не рассказывал эту историю… даже Сосану. Долгие месяцы я мучился вопросами, убил ли я по-настоящему, и если это так… во благо чего я это сделал? Да, я лишил жизни убийцу… негласно спас людей, которые могли оказаться под его клинком… Но почему я решил, что этот человек убийца? Почему мне дали право решать, кому умереть?               Костер громко треснул. Сверчки резко замолкли. Мошки разлетелись. Ки Хун сам не понимает, что испытывает. Ужас, омерзение, сожаление… Столько знакомых слов, столько не озвученных самому себе вопросов, и все прозвучало в одной истории.               Ю Джон спокоен – пугающе. Спокоен, словно рассказывает старую байку. Не смешную и не страшную. Его глаза не холодные, а остывшие, как угли в затухшем костре.               - Никто не давал мне права, - твердо произносит он и обхватывает пальцами чашку. – Но никто и не лишал. Нет того, кто остается в ответе за наши поступки. Только мы. Есть они, и есть последствия. Я пришел к решению, что всегда останусь ответственным за жизни людей, которых успел лишить. Плоды своих поступков я пожинаю и сейчас.               Наконец он делает глоток и закрывает глаза. Нет тяжести, нет легкости – есть слова, костер и недопитый чай. Ки Хун понял, что не может продолжать смотреть на Ю Джона. Становится больно – где-то в области сердца. Настает тишина, в которой каждый остается в своей чашке.               - Скажите… - хрипло проговаривает Ки Хун. Ю Джон поднимает на него взгляд. – А тот убийца… Он и есть Хёк Саджа?               Ю Джон не станет отрицать, что удивился вопросу. Сам Ки Хун ему удивился. Он невольно вспомнил сожженные пергаменты и вещи, события в Пиан-Чхон, разговоры с Сэ Ми. Это был лишь порыв интуиции.               - Я не знаю, кто такие Хёк Саджа. Впервые слышу, - просто заключает Ю Джон. Ки Хун немного расстроился. – Однако… до меня не раз доходили слухи о таких же убийцах. Люди из разных частей Чосона наблюдали одну и ту же картину. Человек в черном одеянии, черном кате, с окровавленным кинжалом. Кто-то считал это не более, чем обычные байки. Но людей суеверных это пугало настолько, что они приукрашали истории, добавляя разных ужасов. В одной из деревень, на юге, мне рассказывали, что людям вырезали сердца.               Ки Хун поежился и нахмурился. Это в какой деревне такое рассказывали?               Он начал нервно стучать пальцами по чашке, дергать ногой и переводить взгляд из стороны в сторону. Ю Джон прекрасно понял, что это означает. Его рука потирает тонкий порез на шее. Он смиренно закрывает глаза, заставляет себя промолчать и глубоко вздыхает.               - Снова я ухожу от мысли, - переводит тему он, запрокидывая голову к небу. – Ты говорил, что не знаешь, поступаешь правильно или нет. Я не дам тебе ответа… и Сосан тоже бы не дал. Эта история не для того, чтобы…               Его обрывает неестественный шорох позади. Кусты зашелестели слишком громко, и Ю Джон оборачивается, кладя руку на палку. Ки Хун заглядывает ему за спину и напрягается.               Кусты начали дрожать и обсыпаться листьями. Ки Хун уже готовится встать, как слышит громкое мурлыканье. Из травы появляется черный кот.               Ю Джон расслабился, а Ки Хун раздраженно выдохнул. Вытянув хвост трубой кот довольно бежал в их сторону, что-то неся в зубах. Когда свет костра упал на его морду, стало понятно, что он сжимает в клыках мышь.               Кот садится рядом с Ю Джоном и кладет ее тому на колено. Мышь была маленькая, серая, ее лапы дергались в предсмертных конвульсиях. Глядя на нее, Ки Хун чуть сморщился, а Ю Джон вскинул брови и недоуменно смотрел на кота. Тот сощурил глаза и хрипло мяукнул, ожидая, когда примут его подарок. Никто не оценил такой жест, но Ю Джон, словно из вежливости, виду не подал. Кончиками пальцев он цепляет мышиную тушку и убирает ее с колена, кладя рядом на землю.               - Так вот… - продолжает он, поднимая взор на Ки Хуна. – Я рассказал тебе эту историю, не чтобы подать пример. Ты вправе расценивать свои поступки хорошо или плохо, но никто не станет давать тебе ответов. Только если ты сам не докопаешься до сути.               - Это… совет от монаха или от обычного человека? – Ки Хун выгибает брови.               - Это совет от друга.               Ю Джон ухмыляется, его взгляд заметно теплеет. Ки Хун чуть приоткрывает рот и сам ломается на смешок. Кот довольно ложится, подмяв под себя лапы и закрывает глаза.               Снова Ки Хун думает о судьбе – о ее странном юморе и не менее странных дарах. А потом понимает, что будто постепенно привыкает. Так даже становится интересно, что заготовлено на завтрашний день.               Внезапно улыбка Ю Джона пропадает. Его дыхание обрывается, а глаза теряются. Он делает попытку вздохнуть еще раз, но вместо этого наружу выходит лишь болезненный кашель. Ю Джон жмурится, закрывает рот рукой и начинает задыхаться. Кровь хлынула с такой силой, что просочилась сквозь пальцы.               Ки Хун напрягся, но сделать ничего не мог. Он уже успел высчитать, что после крови идут приступы сухого кашля. Но они не настают. С каждым хрипом Ю Джон брызгает все больше и больше крови. Тогда Ки Хун запаниковал.               Кашель не прекращался. Не было сил даже достать ткань, которой обычно покрывали рот. Крови стало так много, что она струей стекала по руке и марала белоснежные одеяния. Черный кот обеспокоенно встал на задние лапы, мяукал, будто звал Ю Джона, и тыкался головой в его плечо.               Ки Хун подскакивает с места и лезет в сумку. Среди свитков, бумаг и склянок он находит ткань и покрывает ей рот Ю Джона, чтобы хоть как-то остановить кровь. Он осторожно укладывает его спиной на землю. Ю Джон хрипел в насквозь пропитавшуюся кровью ткань и не решался открыть глаза.               Ки Хун не мог заставить себя пошевелиться – сидел на месте и ждал, когда приступ пройдет. Невольно он подумал о Пён Ки и представил его на своем месте. Стало страшно.               Спустя время Ю Джон сам скидывает ткань на землю. Он глубоко вдыхает, словно это последние мгновения, когда он может дышать воздухом. Его кожа побледнела.               - Осталось… не так много времени, - хрипло говорит он и чуть улыбается. Он прячет глаза под предплечьем, и Ки Хун видит, как его грудь рвано вздымается. Ребра болели нещадно.               - Откуда у тебя эта болезнь?               Перед ответом Ю Джон вдыхает особенно глубоко.               - Надышался дымом во время войны. Японцы прямо любили все поджигать и пихать порох, куда возможно, - он открывает глаза и складывает руки на животе. – По началу был лишь кашель, а потом… врачи сказали, что бессильны.               Черный кот улегся совсем рядом и уложил голову ему на плечо. Ки Хун поднимается на ноги и забрасывает костер землей.               - Тебе лучше отдохнуть. Поспи, - устало произносит он.               - Тоже так думаю, - навеселе отвечают ему. Ю Джон закрывает глаза и снова вздыхает полной грудью.               - Может… тебя накрыть чем-то?               - Может, еще на ночь поцелуешь и колыбельную споешь? – улыбается шире. Язвит так, словно не задыхался в кровавом кашле минуту назад.               Ки Хун закатывает глаза и собирает чашки с чайником. Ставит ближе к сумке. После чего отходит и запрокидывает голову к звездам. Давно он не видел такого красивого неба.               - Что ты собираешься делать? – неожиданно серьезным тоном спрашивает Ю Джон.               - Докапываться до сути, - не отрываясь от звезд отвечают ему.               Ки Хун садится в позу лотоса и глубоко дышит. Его дыхание не сбивается, ветер ерошит ему волосы, но тело каменеет. Уже ничего не собьет его: ни стрекотание насекомых, ни ночная прохлада, ни сомнения. Есть только воздух и биение сердца.               Ю Джон отворачивает голову и какое-то время смотрит на плывущие прозрачные облака. Он хочет перестать сомневаться, правильное ли решение принял. Потому закрывает глаза и позволяет себе погрузиться в сон.

***

         «Сколько прошло времени? Солнце закатывалось за горизонт, а Ки Хун так и продолжил идти. Жажда, голод, боль – уже ничего не осталось. Он волочил ноги по каменистой земле, глаза застилала ночная пелена, и сердце в груди даже не билось. Куда делись нескончаемые равнины? Почему они сменились на покатые лесные дороги?               Продолжать идти. На север. Подальше от черного дыма, запаха гари и оглушительных взрывов. Других мыслей быть не может. Ки Хун пробирается прямо сквозь острые кустарники, которые незамедлительно рвут его одеяния и режут кожу. Можно было обойти, но сворачивать нельзя.               Он останавливается около опушки, все еще оставаясь под тенями деревьев. Ноги задрожали, и тело покачивается в стороны. Нет сил. Глаза жжет. Сердце начало нездорово биться. Ки Хун опирается рукой о ствол дерева и медленно сползает вниз. Веки сами собой смыкаются, и поначалу это пугало. А потом слабость сломила окончательно.               Когда настала тьма, глаза совсем немного перестало жечь, в ушах встал гул. Казалось, что голова сейчас взорвется, и Ки Хун неумышленно старался услышать окружение. Шелест листвы, трепет обеспокоенных птиц, легкий ветер. Гул спадал, и постепенно разум погружался в сон. Но тело дергается, стоило услышать издалека мужские голоса.               Ки Хун еле разлепляет глаза. Голосов было немного. Не понятно, была ли это ругань, пылкий разговор или приказ, но слов совсем не разобрать. Говорили со странной манерой, какую Ки Хун никогда и ни у кого не слышал. Он тяжело поднимается на ноги – звук доносился со стороны опушки.               Шаркая, спотыкаясь, наконец он достигает оврага, застланный кустарниками. Ки Хун разводит ветви в сторону, и перед ним открывается чистое поле, где уже разожгли несколько костров. Небольшое количество бочек, ящиков с неизвестным содержимым. А вокруг шагали люди в увесистых, металлических одеяниях. На их нагрудниках виднелись зубчики. В центре воткнут белый флаг и красным диском по центру – только тогда стало понятно, что перед глазами ничто иное, как японский лагерь.               Поодаль от костров сидело три человека, слишком отличающиеся от других. Они связаны, головы опущены, а лица опухшие и в страшных синяках. Японский солдат подошел к ним и пнул одного в бок, как пинают валяющийся на земле мусор или скотину. А после залился смехом.               Ки Хун не мог пошевелиться. Он спятил. Ему кажется. На самом деле он умер еще тогда, когда бросил Иль Нама. И сейчас он, потерявшись во времени, как вездесущий дух, бродит по свету и видит эту картину. На самом деле Чосон уже давно пал в войне, а Ки Хун просто не знал. Нет ни страха, ни шока, ни паники – только глухой гул, словно в ушах взорвался снаряд.               - Sochira-gawa! - один из солдат поднял взор и указывал на Ки Хуна рукой. Второй уже заряжал аркебузу. Лишь тогда тело очнулось и дало громкую команду бежать.               Ки Хун рванул, и позади него сразу прозвучал залп. Снаряд пролетел мимо. Ему не хватило совсем немного мощи, чтобы пробить дерево насквозь. Щепки разлетелись в стороны, и проснулась паника.               Солдаты мчатся за ним. Ки Хун скатывается со склона, судорожно бегает глазами и ищет укрытие, закрывает спину за высокими соснами. А позади раздается еще один залп. Выстрел засвистел в ушах и прошелся по скале.               - Hashire-hashire, inoshishi! – глумливо кричат вслед и заливаются басистым смехом.               Ки Хун уже слышал лязг металла на доспехах, тяжелые шаги, под которыми, казалось, содрогалась земля. Впереди склон заканчивался густыми кустарниками. Позади поджигают фитиль и целятся. Взрыв. Снаряд прошелся по плечу, и Ки Хун вскрикивает. Он споткнулся и с такой силой отскочил от земли, что чуть ли не долетел до кустов. Японцы позади рассмеялись еще громче.               Ки Хун покатился вниз и провалился сквозь кустарники, где упал на что-то мягкое, не похожее на землю. Он прошипел от боли, из плеча сильнее потекла кровь и пропитала одежду насквозь. Ки Хун приходит в себя и понимает, что лежит на чьей-то груди. Глаза распахиваются, и перед ними предстает перепуганное лицо Сан Ву.               - Ки Хун? – успел подать голос тот, как вдалеке прозвучало:               - Kare ga kita!               Они сразу ринулись с места, стоило кустам зашелестеть. Сан Ву бежал впереди, а Ки Хун почувствовал, как сильно ушиб колено. Плечо начало саднить, и он схватился за него, чтобы остановить кровь и не оставлять за собой следов. Всюду возвышались сосны. Сан Ву вел через них, стараясь потеряться из виду, но японцы все равно наступали.               Впереди показалась лощина, заросшая высокой травой и кустарниками. Солдаты все ближе и ближе – Ки Хун услышал, как они подожгли фитиль. Сан Ву скатывается вниз и ныряет в траву. Ки Хун за ним.               Не хватает воздуха. Кустарники острые, протыкают кожу иголками. Но двигаться нельзя. Замереть.               Позади топот умолкает – японцы остановились рядом с лощиной. Они неспешно бродили из стороны в сторону, как охотники. А Сан Ву и Ки Хун лежали, задыхаясь. Они старались не издавать ни звука, но стоило затаить дыхание, как легкие разрывало болью. Шаги опасно приблизились, солдат заглянул в лощину, и тогда Ки Хун закрыл глаза. Стоял он недолго и всматривался не особо, потому ушел к отряду.               - Kuzu yaro… - прошипел он напоследок.       Треск доспехов отдалялся, и вскоре все затихло. Но даже тогда Сан Ву и Ки Хун не решались вылезти. Они лежали в лощине еще какое-то время перед тем, как Сан Ву выкарабкался первым.       - Пошли, Ки Хун, - он протягивает ему руку, но Ки Хун понимает, что не может встать.       Была боль. В плече, в колене, во всем теле. Это все, что было возможно распознать. Сан Ву вытащил его из лощины и вел куда-то в глубь леса. Рана на плече заболела сильнее, когда ее перевязали вырванным лоскутом ханбока. Неясно долго ли они шли – для Ки Хуна это было почти вечностью. Говорил ли что-нибудь Сан Ву? Вряд ли.       Они остановились только когда деревья окончательно затмили листвой небо. Настала тишина – даже ветер не шелестел. Ки Хун засыпает мгновенно.       Солнца так и не появилось. Его затмевали серые облака и густая листва. Ветер был слабым и не мог развеять пасмурное небо. Сан Ву шел осторожно, тщательно вслушиваясь в глухой лес. А Ки Хун поначалу еле волочил ноги из-за невыносимой ломоты в теле. Плечо не пробили насквозь – отделался глубоким порезом – но саднило оно нещадно.       Как сказал Сан Ву, лагерь, на который наткнулся Ки Хун, один из передовых отрядов японской армии. Здесь они разведывают территорию и вылавливают беженцев. Место не самое подходящее для их вооружения, потому Сан Ву предположил, что лагерь единственный и ближе к подножью японцев точно не будет. Ки Хуну хочется ему непременно верить, но все равно относится к словам с толикой скепсиса. На всякий случай.       Проблема в том, что они понятия не имеют, где подножье, откуда они бежали от японских солдат и, элементарно, в какой стороне север. Сан Ву старался подняться выше, чтобы разглядеть горы за горизонтом. Но горизонт беспросветен из-за густых сосновых хвой. Ки Хун вспомнил метод Иль Нама и намочил палец слюной. Он оборачивался кругом, но ветер задувал со всех сторон одинаково. Значит, этот метод не работает в лесных местностях.       - Ты помнишь, откуда бежал? – хрипло спрашивает Сан Ву.       Ки Хун оглядывается и удивляется, насколько глупым был вопрос. Но Сан Ву не ждал ответа – у него просто закончились идеи.       - Разве… север не определяют по мху? – задумчиво тянет Ки Хун, глядя на покрытый мхом камень.       Сан Ву глубоко вздыхает и запрокидывает голову, надеясь, что солнце хотя бы ненадолго выглянет.       - В чащах мох везде растет, - угрюмо бросает он.       - Может… тогда пройдем дальше и сможем наткнуться на реку?       - Опасно. Можем случайно выйти на лагерь.       - А если…       - Нет! Хватит, Ки Хун! – вспыхивает в мгновение. – У тебя что не идеи, то просто кладезь!       Ки Хун скрипит зубами.       - Ты сам сказал мне думать своей головой! Какого хера ты нервничаешь?! Совсем уже крыша едет?!       - Я сказал, думать! А не говорить все без разбору!       Ки Хун порывается что-то сказать в ответ, но сразу же забывает спор, как только в стороне зашуршали кусты.       Они делают шаг назад. Сан Ву подбирает камень с земли и становится в стойку. Ки Хун хватает увесистую палку. Кусты шелестят долго, словно некто запутался в их острых ветках. Может зверь, может японский солдат, но заранее готовятся к самому худшему.       И наконец из листьев показывается голова. Затем все тело. Мужчина был одет также, как Сан Ву и Ки Хун. Его волосы сальные, чуть касаются плеч, а лицо нездорово красное с опухшими глазами. В обычной жизни этот человек, похоже, был пьяницей.       Он замер сначала в шоке, а потом быстро пришел к осознанию. Но Сан Ву и Ки Хун оставались также напряжены, не готовые до конца поверить, что встретили еще одного беженца.       - Вы из Кэсона?       Ки Хун впервые слышит этот город, а Сан Ву только качает головой.       - Куда держите путь? – живо спрашивает он.       А он за словом в карман не лезет. Ки Хун чуть расслабился и опустил палку. Но Сан Ву оставался все также напряжен.       - В Пхеньян, - решает ответить Ки Хун.       Мужчина опустил глаза и задумчиво потер шею.       - Я могу вас провести, - быстро отзывается он. – Я здесь вырос и эти земли знаю, как свои пять пальцев.       - С какой стати? – настороженно спрашивает Сан Ву.       Ки Хун бросил на него недоуменный взгляд, как и мужчина.       - Я возвращаюсь в свою деревню, - спокойно отвечают ему. – Она как раз рядом с Пхеньяном. В нескольких милях.       - Для чего? Всех жителей твоей деревни уже переправили на север.       - А мне-то что? Там я хотя бы смогу скрыться от японцев. Зачем им лезть в такую глушь?       - Все-таки глушь? Ты же сказал, что она рядом с Пхеньяном.       - Хватит, Сан Ву, - шипит Ки Хун.       Мужчина хмурится и переминается на другую ногу.       - Хорошо. Я могу вас не вести. Напрашиваться не буду, - и разворачивается.       - Стой! – Ки Хун хватает его за предплечье. – Не слушай моего друга. Мы в пути уже очень долго, и он уже… - бросает хмурый взгляд на Сан Ву. – Совсем рассудок теряет.       Мужчина молчит, и Ки Хун пугается, что он откажется. Но в итоге тот лишь выдыхает и делает несколько шагов вперед.       - Нам туда, - указывает он. – По пути выйдем к роднику. Вы хотите пить?       Ки Хун уже забыл о жажде – настолько к ней привык. За столько времени в дороге в нем наконец пробуждается маленькая искра надежды. Он шагает за мужчиной, пока Сан Ву остается на месте. Наконец, он решает выпустить камень из рук и идет вслед.       Беженец не обманул, впереди действительно оказался родник. Ки Хун несколько раз поперхнулся – настолько жадно пил. И никакая вода не была для него слаще. Она сразу вернула трезвый разум и чувство свежести.       Мужчина почему-то оглядывался и тщательно проверял окружение. Что не могло уйти от внимания Сан Ву. Напившись, он наконец выпрямляется и вытирает рот рукавом.       - Говоришь… держишь путь с Кэсона? – напряженно уточняет он. Мужчина оборачивается.       - Да.       - И давно он пал?       Мужчина помедлил с ответом.       - Около… пяти дней, вроде. Может больше.       Ки Хун выпрямляется, облегченно выдыхает и оборачивается. Он внимательно следит за Сан Ву и не понимает его вопросов.       - Почему ты оказался здесь? – продолжает он.       - После падения Чхунджу все бежали на север. Но я подумал вернуться домой, чтобы точно скрыться от японцев.       - Ты же знаешь, что здесь находится японский лагерь?       Мужчина замер. Его лицо показалось странным – оно не выражало ни испуга, ни удивления, ни хотя бы сомнения. Не было ничего. Его глаза даже не бегали.       - Здесь… находится японский лагерь?       И Ки Хун увидел, как Сан Ву напрягся еще сильнее. Его глаза сощурились, а руки сжались в кулаки. Ки Хун быстро поднимается на ноги.       - Пойдемте дальше. Времени не так много.       Мужчина тронулся сразу. Сан Ву пропустил его вперед и всю дорогу не сводил глаз.       Солнце так и не выглянуло. Они покинули чащу и стало намного светлее. Сан Ву не раз осматривался о подмечал окружение, а Ки Хун только и делал, что подмечал движения Сан Ву. Беженец шел уверенно, и не возникало никаких сомнений, что он знает эти земли. Но Ки Хун не мог избавиться от ощущения, что что-то было не так.       Они минули каменистый склон. Когда Ки Хун обернулся на него, то отметил, что он очень похож на тот склон, с которого он спасался от японцев. Но он не придал этому значения. В отличие от Сан Ву.       - Осталось немного, - бросает мужчина и разводит кустарники в стороны. За ними открылся высокий овраг. Настолько, что, казалось, они стояли прямо на верхушке горы. Однако сами горы перед глазами – покатые, острые, но не такие высокие, как в Сонхва-Ри.       Зелени почти нет. Подножье усыпалось редкими деревьями и кустарниками, но в основном кругом были лишь голые камни. Мужчина замер, а Сан Ву огляделся получше и нахмурился.       - И где же твоя деревня?       Молчание. Беженец медленно обернулся. Его взгляд потерян.       - Чуть южнее горы… вроде бы, - тихо ответил он.       Сан Ву сжимает кулаки, а Ки Хун только сейчас начал следить за разговором.       - «Вроде бы»? Ты сказал, что знаешь эти земли, как свои пять пальцев.       Беженец промолчал. Лишь бросил задумчивый взгляд к самому низу склона.       - Очень странное место для деревни, - опасно тянет Сан Ву. – Ни земли, ни реки… Ничего, что помогало бы в хозяйстве.       Взгляд мужчины потерялся еще больше. Он судорожно переводил глаза из стороны в сторону.       - Давайте… я осмотрюсь получше. Можете подождать меня зде… - успевает пролепетать он.       - Осмотрись, - чуть ли не шипит Сан Ву и с силой толкает мужчину.       Он вскрикивает и падает спиной вниз. Ки Хун в ужасе раскрывает глаза и поддается вперед, в надежде, что успеет схватить. Но только подходит ближе к оврагу, с которого хорошо виднелось, как мужчина громко ударяется о камни и раскалывает себе череп. Его спина нечеловечески вывернулась. Одна нога загнулась в обратную сторону.       Ки Хун стоял у самого края. Снова тело отказывалось двигаться. Даже с такой высоты было прекрасно видно, как много крови расплескалось под бездыханным телом. Сан Ву громко и рвано дышал, но подходить не стал.       - Чего ради… - хрипло проговаривает Ки Хун и наконец оборачивается на Сан Ву. В его глазах была лишь густая тьма.       Сан Ву сглатывает и нервно дергает бровью. Он старается сохранить невозмутимость на лице, но по нему так и проходятся нервные тики.       - Что ты пытаешься мне сказать? – чуть ли не сквозь зубы спрашивает он.       - Чего ради… ты его столкнул… - Ки Хун говорит твердо, но опасно тихо. Кто, как не Сан Ву знаком с этим тоном.       Тот прыскает и ухмыляется, что Ки Хуна злит только сильнее.       - Ну да… Что тебе объяснять? – говорит он насмешливо. – У тебя же всегда голова в заднице. Стоит кому-то появиться, ты сразу готов ему довериться. А что, если бы он привел сюда японцев?       - Он вел нас через эти земли. Мы бы почти дошли. И он бы этого не сделал, - голос дрожит.       - И откуда ты это знаешь?! – вспыхивает Сан Ву, но быстро приходит в себя. – Он шел с Кэсона и не знал, что здесь находится вражеский лагерь. Что странно, ведь его путь пролегал с той же стороны, что и наш.       - В конце концов нам удалось выйти из чащи и прийти к роднику.       - Чепуха, - выплевывает Сан Ву. – Я не знаю, как ты, а я до сих пор жив не из-за него. Я жив… потому что изо всех сил стараюсь выжить, понятно?       - Как бы ты себя не оправдывал, ты убил невинного человека! – не выдерживает Ки Хун.       - Приди ты в себя! Это война – здесь мы с тобой должны убивать! Иначе убьют нас!       Ки Хун делает шаг вперед и заглядывает Сан Ву в душу.       - Меня бы ты тоже убил?       Брови Сан Ву дергаются. Он громко выдыхает, стискивает зубы и прыскает.       - О, черт возьми… Ки Хун! – поначалу он в сожалении выгибает брови, но снова дергает их в тике.       Это был словно возглас к разуму, но такой жалкий. Ки Хун продолжает прожигать его взглядом, и Сан Ву понимает, что не сможет сохранить невозмутимость.       - Ки Хун, знаешь, почему твоя жизнь такая жалкая? – его слова полны презрения. – Потому что даже здесь ты умудряешься задавать глупые вопросы. Потому что ты любопытный придурок, который не способен мыслить - который даже не способен понять, во что он ввязался.       Но слова никак не тронули. Даже не заставили сорваться в ярости.       - Это верно… - тихо цедит Ки Хун. – Я сам виноват, что оказался здесь… Знаю, я идиот. Бестолочь. Я любопытный недотепа, который позорит весь свой род. Но как… - он встает еще ближе и выплевывает слова прямо в лицо. – Как здесь оказался великий гений Сан Ву – гордость Сонхва-Ри? Как он оказался в этом дерьме… с простаками, вроде меня… Тоже по моей вине?       Каждое слово резало, как самое острый клинок. Сан Ву задрожал от злости, но не мог ничего сказать в ответ – только прожигать непробиваемый взгляд напротив.       Ки Хун все понял. Наконец он опускает невыносимые глаза и шагает вперед, с силой пихая Сан Ву в плечо. Тот не оборачивается.       - Пошел ты, - с ядом бросает он.       Ки Хун уходит, также не обернувшись на Сан Ву.»