Охота на кумихо

      «Солнце только показалось за верхушками гор. Ветер разносил приятную прохладу в сосновой хвое, пока птицы скакали с ветки на ветку.               Дверь чуть ли не сносят яростным стуком. Громким и нетерпеливым. Она распахивается и на пороге показывается Сан Ву с торчащими в разную сторону волосами. Он щурился от света солнца.               - Что слу…               - Я победил! – кричит Ки Хун и показывает вырванный листок из свитка.               - Что?               Сан Ву смотрит на листок, которым насмешливо махали перед его лицом и вырывает из рук.               - Что это?               Рисунок странного растения, чьи стебли оттопырены в разные стороны. Рядом с ним буквы, которые ни в какую не хотели собираться в слова.               - Помнишь, мы вчера спорили, как растет паучья лилия? – все не нарадуется Ки Хун.               - И что?               - А то. Я был прав! Паучьи лилии цветут без лепестков! Вот.               Он тыкает в бумагу и подносит еще ближе к лицу Сан Ву, что начало раздражать.               - Да я вижу! – злится Сан Ву.               - Я победил! Я победил! Я победил! – откровенно дразнит Ки Хун. – Читать надо больше, Сан Ву. Скоро возьму и уеду в Хансон, где стану самым гениальным чунином.               - Ага, размечтался.               - Ты помнишь уговор? С тебя желание!               Сан Ву сонно трет переносицу и нехотя смиряется.               - Ладно… - вздыхает он. – И что ты хочешь?               - Я хочу… - Ки Хун встает в позу и указывает пальцем Сан Ву на нос. – Чтобы ты весь день был моим рабом. Будешь делать все, что я тебе скажу.               - Что за… Так нечестно!               - Чего?               - Спорили на одно желание, а ты загадываешь несколько.               - Молчать, раб! – Ки Хун насмешливо замахивается на Сан Ву. – Условий не было. Что хочу, то и загадываю. Нечего было со мной спорить.               Сан Ву хмурится и глубоко вздыхает.               - Давай, собирайся. Встретимся у колодца, - Ки Хун хлопает его по плечу и убегает.               Даже страшно представить, что он задумал.               Планы у Ки Хуна были великие. По утрам Чон Бэ не выходит гулять, потому он потащил Сан Ву заниматься всем, чем они обычно занимаются. Вряд ли чем-то полезным или умным.               Правила игры простые: каждому игроку по десять камней, на крыше дымоход – попадаешь в него, получаешь очко. Закидываешь камень внутрь – получаешь три. Проигравший везет победителя на спине до самого конца деревни. Подходя к дому сварливого старикашки, Ки Хун специально подобрал камни побольше для Сан Ву.               По очереди они целились в дымоход. У Ки Хуна броски были точнее – камни звонко ударялись о трубу и застревали на крыше. Чего не сказать о Сан Ву.               Тяжелые камни, которые он кидал, вообще не долетали до дымохода. Они ударялись о старую черепичную крышу и скатывались вниз. Так, спустя восемь ходов, стал очевиден победитель и играть дальше было бессмысленно. Но Ки Хун настоял.               Сан Ву раздраженно выдохнул и поднял голову на трубу. Зачем-то решил приложить усилия в последний бросок. Он целился, закрыл один глаз и напряг руку настолько, насколько было возможным. Кидает. Камень полетел быстрее обычного, но зарядил прямо в окно. Из дома донесся грохот.               - Это точно стоит пяти очков, - присвистывает Ки Хун.               Сан Ву его настроя не разделяет. Он с ужасом смотрит на распахнутое окно и понимает, что точно что-то разбил или сломал.               - Я вам уши отдеру, мелкие засранцы! – вопят изнутри.               Дом зашатался от тяжелых шагов. Дверь открывается и из нее показывается горбатый старик с мотыгой в руках. Ки Хун, уже бывалый, сразу поддался в бегство. А Сан Ву парализовало от страха.               Старик неуклюже, но быстро подходил к нему. И когда замахнулся мотыгой, Сан Ву дернулся и побежал вслед за Ки Хуном. В следующий раз он лучше с обрыва скинется, чем согласится играть в эту игру.       Свое наказание Сан Ву получил в двойном объеме. Он уже донес Ки Хуна на спине до окраины деревни. Но тот сказал, что передумал и хочет пить. Потому Сан Ву нес его до колодца – уже в другой конец.               Пока Ки Хун напивался, он откинулся на землю. И только начал переводить дух, как в руки всунули ведро с водой. Объясняться Ки Хун не стал, сразу повел Сан Ву в неизвестность.               Ферма Чон Бэ была самой большой в Сонхва-Ри. В любой округе могли настать сезоны засухи и неурожая, но его семья никогда не голодала. Они давно прославились среди местных своим трудолюбием.       Обычно, по утрам Чон Бэ оставляли следить за огородом – поливать утром после ухода отца, и вечером после прихода.               Он осторожно шагал среди вспаханных грядок и лил воду из ведра на недозрелые помидоры. Чон Бэ насвистывал мелодию себе под нос и не услышал неестественное шуршание кустов позади. Ки Хун выталкивает из них Сан Ву с ведром воды в руках, а сам из последних сил сдерживается от смеха.               Сан Ву топчется на месте какое-то время – не верит, что и вправду этим занимается – и вскоре крадется. Вода в ведре плескалась и мочила окоченевшие руки. А Чон Бэ так и не обернулся. Сан Ву делает рывок и окатывает его с ног до головы.               Кусты зашуршали, и из них доносится громкий смех. Чон Бэ вскрикивает. Под ногами образовывается лужа, и он оборачивается, оттягивая от себя насквозь промокшую одежду. Вода ледяная – немного попало и на Сан Ву.               - Сан Ву?! – в неверии кричит Чон Бэ. – Зачем ты это сделал?!               Молчание и такое выражение, будто Сан Ву предал не только друга, но и самого себя. Тогда Чон Бэ замечает за кустами задыхающегося от смеха Ки Хуна, и все встало на свои места.               Но опомниться ему не дали. Сан Ву мгновенно одевает ему на голову пустое ведро и сматывается.               После, стало уже плевать, куда тебя приведут и для чего. К непредсказуемости можно привыкнуть – как бы противоречиво это не звучало.       Солнце висело высоко над головой. Не пекло, что было приятно. Лучи красиво блестели в душистой листве. Ки Хун раздвигает перед собой кусты и протискивается между деревьями. Сан Ву, конечно же, за ним.       - У тебя очень жестокие игры, Ки Хун.       - Ты про окно?       - Я про Чон Бэ. Это уже чересчур. Даже для него.       Ки Хун оборачивается и идет по тропе спиной вперед.       - Ничего подобного – он заслужил. Я вчера в озеро упал из-за него. Теперь мы квиты.       Признаться, раньше Сан Ву считал Чон Бэ поумнее Ки Хуна. А сейчас убедился, что они прямо стоят друг друга.       Спустя время, они выходят на опушку с каменистой, чуть рыхлой почвой. Место красивое – сосны, словно стены, окружили небольшую поляну. Ки Хун подбирает деревяшку и принимается что-то чертить на земле.       - Что ты делаешь?       - Увидишь.       Сан Ву отошел, скрестил руки и оперся спиной о дерево. Ки Хун шагал из стороны в сторону, чертил что-то громоздкое. Изредка он останавливался, оценивал, втаптывал неудачные линии и рисовал новые. В итоге он останавливается, вытирает пот со лба и довольно улыбается. На земле красовалась странная фигура, похожая на перевернутый домик. С длинными прямоугольниками и кругами по сторонам.       - Готово, – Ки Хун отбрасывает деревяшку.       - Что это?       Сан Ву подходит ближе и все равно не понимает, что Ки Хун пытался изобразить.       - Я придумал эту игру на прошлой неделе. Вообще… для нее бы побольше игроков. Но двоих тоже хватит.       Ки Хун становится в квадрат.       - Название я пока не придумал.       - На кальмара похож, - задумчиво вкидывает Сан Ву.       - Кальмар? – Ки Хун еще раз смотрит на свое творение. – А мне нравится. Так и назовем – игра в кальмара.       Он отходит к треугольнику, на пике которого расчерчен круг. И становится в самом центре.       - В общем… Сначала, играем только внутри треугольника. Делимся на сторону атаки и защиты. Сторона атаки должна добежать до второго круга.       Ки Хун указывает вперед, Сан Ву оборачивается и видит такой же круг, только по центру края квадрата в противоположной стороне.       - А защита, я как понял, должна не дать это сделать?       - Мыслишь в корень!       - Тогда причем здесь треугольник? И зачем нужны эти круги?       - Потому что в треугольнике, атака может бегать только на одной ноге, - Ки Хун демонстрирует. – Встать на две ноги можно, только если дойти до вон тех кругов.       Он допрыгивает до круга поменьше на другом конце треугольника и твердо встает на две ноги.       - Потом, я прохожу по линии до противоположного круга, - демонстрирует. – И все! Теперь я могу бегать на двух ногах.       - И что дальше?       - Дальше начинается самое интересное. Все просто: кто оказывается за чертой квадрата, тот выбывает.       - Какие бредовые правила.       - Ой, заткнись, - Ки Хун пихает его в плечо. – Раз так не нравится, ты и начнешь за атаку. Вот и посмотрим, насколько все честно.       Сан Ву громко выдыхает и шагает к кругу на пике треугольника.       - Только вот… - хитро тянет Ки Хун. – Играть ты должен, одновременно напевая считалку. Сан Ву рассчитывал на что-то подобное.       - Ты же понимаешь, что я тогда точно проиграю?       - Ты в любом случае проиграешь.       Ки Хун становится напротив, по центру линии треугольника, готовясь к обороне. Пока Сан Ву прослеживает его взглядом и прикидывает ценность их дружбы. Вскоре он громко выдыхает и роняет голову вниз. Быстрее начнут, быстрее закончат.       - Капля падает с листа.       Досчитаю я до ста.       Не попал ни в одну ноту. Это показалось смешным.       Он принимается скакать, и как только выходит за линию круга, Ки Хун рванул с такой скоростью, что не просто вытолкнул за линию, а сшиб.       Сан Ву падает на спину и шипит. Поднимается пыль.       - Давай еще раз, - веселится Ки Хун.       - Ки Хун, это невозможно! – сразу возмущается он. – Я и шагу не могу сделать! Как я доберусь до круга?       - Ладно-ладно. Давай буду оборонять только линию. Близко подходить не буду.       Сан Ву цокает, оттряхивается и снова встает в круг. Ки Хун отошел подальше.       - Капля падает с листа.       Досчитаю я до ста.       Сан Ву скачет из стороны в сторону и ищет, как бы ему проскочить. Но Ки Хун повторяет каждый его шаг.       - Вот и жених пришел к невесте       Впереди у них лет двести.       Еще никогда не приходилось чувствовать себя так глупо. Петь и скакать одновременно оказалось непросто. Но Ки Хун получает максимум удовольствия.       - Раз, два, три, четыре, пять –       Я иду тебя искать.               Наконец промелькнул шанс. Сан Ву прыгает настолько далеко, насколько способен. Ки Хун успевает коснуться его рукава, но Сан Ву уже встал в круг.       - До скольки нужно считать, чтоб…       Нам встретиться опять.       Выдохся. Он согнулся в коленях и опустил голову, пока Ки Хун с довольным лицом стоял рядом и ждал.       - Ну давай. Иди, - глумится он.       - Подожди… - задыхается Сан Ву.       Вскоре он выпрямляется и смотрит прямо – на линию впереди и противоположный круг.       - Досчитал я до семи,       Так отыщись и обними.       Тысяча рек, сорок девять морей       Слез мне высуши скорей.       Он медлит – усыпляет бдительность. Еще немного и он рванул вперед. Ки Хун спешит за ним.       - Звезды мне мешают спать,       Их считать не сосчитать! – вопит в горло Сан Ву, пугаясь, когда Ки Хун успевает схватиться за его рукав. – Сколько звезд должно упасть, чтоб…       Он успевает добежать и твердо становится в круг.       - Нам встретиться опять, - и снова задыхается.       Ки Хун щурится и ухмыляется. Он перешагивает линию и становится в квадрат, разминая плечи.       - Ну ладно. Я чуть поддавался тебе. Но сейчас буду играть на полную!       Сан Ву закрывает глаза и жмурится. Ему очень не нравится эта игра.       - Семь у радуги цветов,       Семь чудес, семь дней, семь нот.       Ки Хун в боевой готовности.       - Листья падают опять.       Девять тысяч сорок пять.       Сан Ву выходит из круга и старается пробежать мимо Ки Хуна. Но тот сразу же вставал у него на пути и перекрывал дорогу. Так приходилось бегать кругами, ведь Сан Ву знал, что, если сцепится с ним – точно проиграет.       - Сто барашков в моих снах,       Один месяц в облаках.       Все я смог пересчитать, и…       Ки Хун зажимает его к углу. Сан Ву все больше отходит назад. Линия ближе и ближе. Остается только одно.       - Мы встретились опять! – Сан Ву рванул вперед и толкает Ки Хуна плечом.       Ки Хун пятится назад. Уже вышел за линию, но продолжает пятиться. В итоге он спотыкается, вскрикивает и валится кубарем с оврага. Сан Ву бежит за ним.       - Ки Хун!       Он заглядывает вниз на крутой склон. С такой высоты можно себе все конечности переломать. Ки Хун валялся внизу у ствола дерева, прямо в кустах. В его волосах застряли ветки и трава, на лбу кровоточила небольшая царапина, а он улыбался. Широко и так счастливо.       И затем громко смеется.       - Ты победил, Сан Ву! – радостно кричит он. – Молодец!       Вот идиот. Сан Ву долго смотрел на него, чтобы убедиться, что все в порядке. Потом и сам начал заражаться смехом. Сначала глухо прыснул, а затем рассмеялся от всей души.»       Ветер покатился по земле, и трава зашелестела подобно шуму моря. Равнины были яркими, блистали на ласковом солнце. Еще никогда они не казались живее.       Если верить карте, до Пхеньяна осталось почти ничего. Ки Хун в который раз раскрывает ее и сверяется. Прошло несколько дней после смерти Ю Джона, и он решил ненадолго задержаться в лесу. Карта в его руках оказалась дотошнее некуда. Ю Джон отмечал любые, даже самые непримечательные места. Помимо деревень, рек и возвышенностей, территории были усеяны разметками с зарослями, местами обитания дичи и полянами с редкими растениями. Так и приглянулась возможность пополнить припасы. Ки Хун набил сумку семенами, корешками и орехами. Особенно удачной находкой оказался женьшень - его на рынке с руками оторвут.       Несколько часов прогулки по равнинам, и наконец показались высокие стены торговой столицы. Ки Хун обратил внимание на глубокую трещину, тянущуюся с самого верха и впадину по центру – в ушах сразу зазвенел раскат ружья.       Впереди тяжелые ворота, а перед ними два солдата с копьями в доспехах. Смутно, но Ки Хун припоминает их. Доспехи точно не чосонские – поставляли за границей, никак иначе.       Солдаты головы не повернули, но взглядом проследили. С каждым шагом Ки Хун все больше сомневался, действительно ли ему так нужно проходить через Пхеньян. Он не помнит этих стен – что немного страшило. И когда он подошел к вратам, ему преградили дорогу копьем.       - Цель прибытия, - требовательно отчеканивает солдат.       Ки Хун недоуменно нахмурился и сделал шаг назад.       - Что?       - Для чего явился? – уже жестче проговаривают.       Уводит взгляд, оглядывается, снова хмурится – да, говорят и вправду с ним.       - Я… странник. Иду на север и… хотел остановиться здесь на какое-то время.       - Что у тебя в сумке?       - Мои вещи.       - Оружие есть?       - Только лук и…       - В город с оружием нельзя.       На том Ки Хун чуть не отвесил челюсть. Его начинает злить этот разговор, но он лишь отходит назад, не прекращая смотреть в глаза напротив. Все-таки он еще не настолько обезумел, чтобы драться с солдатом.       - Он мне нужен только для охоты и самообороны, - Ки Хун решает послушать голос разума. – Я не собирался доставлять…       - Я не спрашивал, для чего он тебе, - так же сухо проговаривает солдат. – Это правило. Хочешь пройти, обязан передать оружие.       Ки Хун ухватился за древко лука и принялся ощупывать. Нет – он не готов с ним расстаться. Боится, что точно свихнется.       Тогда остается только уйти. Может, это и к лучшему. Ки Хун убеждает себя в этом, снова поднимая взор на трещину в стене.       - Ки Хун?       Он оборачивается и смотрит уже на другого солдата. Со взглядом подобрее.       - Это ты, Ки Хун? – он делает шаг вперед.       - Мы знакомы?       Солдат снимает шлем и обнажает не самую приятную картину. Волосы сострижены почти под корень, особенно хорошо выделяя рубцы и красные пятна на голове. Его словно когда-то макушкой обмакнули в кипящее масло.       - Это я – Гиль Сан. Помнишь меня?       Теперь черты лица показались знакомыми. Ки Хун вспомнил эти глаза, способные блестеть ярче любого пламени – почти подобно солнцу. И удивительно, что они все еще не утратили свой блеск. Только вот никак не припоминаются шрамы на голове.       - Гиль Сан… Что ты здесь делаешь?       Гиль Сан рвано выдыхает и не стесняется заключить Ки Хуна в объятья.       - Поверить не могу! – радостно кричит он. – Ты жив! Боги… да тебя почти не узнать!       - Это… взаимно… - съежился Ки Хун.       Гиль Сан отступает. Сначала не понимает, а потом усмехается.       - А. Ты про это, - он гладит свою макушку. – Не переживай. После того, что произошло в Хэнджу, я считай, еще легко отделался.       Он продолжает беззаботно улыбаться, а Ки Хун не стал обманываться, что почувствовал себя лучше.       - Почему ты здесь, а не с Квон Юлем? Он что…       - Не говори глупостей, - смеется Гиль Сан. – Господин вернулся в Хансон продолжать отцовское дело. Конечно… я мог и дальше служить ему писцом. Но решил остаться в армии.       - Почему?       - Да, как-то… Ну знаешь… Хм… Честно говоря, сам не понял. Просто… почувствовал, что так надо. Уверен, это из-за влияния господина.       Ки Хуну не очень понравилось услышанное. Отчего-то стало стыдно.       - А Му Джин и Му Хван? – решает переменить тему он.       И улыбка с лица Гиль Сана сползает. Он молчит и окатывает Ки Хуна недоуменным взглядом, от чего стало еще больше не по себе.       - Их нет, - как-то осторожно произносит Гиль Сан, словно это было так очевидно. – Они пали в бою, когда японцы прорвались в Пхеньян. Ты… разве не помнишь?       Он продолжает смотреть на Ки Хуна и будто начинает сомневаться он ли перед ним. А в Ки Хуне из ниоткуда появилась паника. Совсем маленькая – которую было легко усмирить.       - Прости… Я смутно припоминаю те дни.       Это единственное оправдание. Больше у Ки Хуна правды нет. Но Гиль Сан не стал давить, и в его взгляде на мгновение промелькнула жалость.       - В общем, - старается вернуть былой тон. – Не скажу, что здесь лучше, чем в поместье. Но жаловаться не на что. Устроился очень даже неплохо. А ты? Чего решил вернуться?       - Я здесь… мимоходом. Вышел с подножья и решил заскочить.       - И куда держишь путь?       - Пока не знаю. Но стоит набрать припасов в дорогу.       Гиль Сан улыбнулся и закивал.       - Ну… если задержишься здесь, заглядывай. Был рад с тобой повидаться, но нужно вернуться к работе, - а теперь его улыбка стала виноватой. – Захочешь встретиться еще – знаешь, где меня искать.       - Если будет возможность.       Гиль Сан ухмыляется и оборачивается к другому солдату.       - Все в порядке. Мой старый товарищ.       Солдат бросил недоверчивый взгляд, но все же отошел в сторону и со всей силы застучал по воротам. Спустя мгновение они заскрипели, задрожали и тяжко оторвались от земли. Вот и снова широкие улицы Пхеньяна.       Будто бы он и не изменился. Ки Хун долго шагал среди серых домов. Какие-то в процессе реставрации, какие-то разрушены, а какие-то и вовсе исчезли – только фундамент остался. Над головой повисло солнечное и ясное небо, вместо того пасмурного и серого, но все равно не покидало чувство, что все осталось как прежде. Люди вокруг суетливо проходили мимо – точно также, как Ки Хун и запомнил. Только в воспоминании их как будто было больше.       Он минует одну площадь за другой. Невооруженным глазом видит следы войны, от которых Пхеньян еще не успел избавиться. И в который раз замечает двух или хотя бы одного солдата на улицах.       Ки Хун особенно внимательно следил за ними и был готов поклясться, что слышит тихие разговоры. Но солдаты молчали и спокойно наблюдали за людьми вокруг.       А после ступил на знакомую площадь. Широкую, пустую, заканчивающуюся на высоких изысканных вратах. Он притупил взгляд в землю и ускорил шаг, всеми силами избегая смотреть на дворец. Будто подними на него глаза, и он тут же рухнет. Прямо как тогда.       «Ки Хун пятился назад и слышал крики людей. Враги нагоняли, поднимали тяжелые мечи и рассекали всех на своем пути. Японцы были беспощадны – не смиловались даже над стариками, детьми и женщинами. Ки Хун наблюдал, находясь так далеко и одновременно так близко. На мгновение он смог пересечься взглядами с мальчиком, который еще днем ранее таскал еду из чужих мешков, а сейчас японский солдат валит его на землю и перерезает горло.»       - Рис! Ячмень! Пшено! Продам недорого, подходите!       Вот и растянулась торговая улица. Признаться, Ки Хун представлял ее намного громче и людней. По крайней мере, так описывали в свитках. Сейчас же поодаль от дороги стояло не шибко много лавочек, большинство из которых даже наполовину не забиты товарами. Но хотя бы так.       - И все? – Ки Хун поднимает взгляд на мужчину.       Ему выложили кусков семь вяленого кабана – это стоит только половину того, что Ки Хун предложил взамен. Но мужчина в бессилии пожимает плечами. Больше у него ничего нет. В итоге сошлись на чуть больше половины запасов орехов и семян, и Ки Хун продолжил торговаться.       Едой он закупился сполна. Помимо мяса кабана, смог наполнить флягу, урвать немного варенного риса и заточить у кузнеца охотничий нож. Пришлось немного поломать голову, на что можно обменять женьшень. Ки Хун только сейчас заметил, как сильно отросли волосы и лезли в глаза. А потом осмотрел себя полностью и ужаснулся от вида изорванных и поношенных до неузнаваемости одеяний. И на том решил обменять женьшень на новую одежду.       Покупками Ки Хун остался доволен. Даже почувствовал, как немного освежился. Солнце постепенно склонялось к горизонту, и на жилых улицах стало тише. Он решил укрыться в тесном дворе, под тенями покинутых домов. Это место очень походило на то, куда его приводил Квон Юль.       Тихо и спокойно. Единственное только мальчишки играли неподалеку, но Ки Хун считает, что так даже лучше. Он садится, приперев спиной стену и достает рис, флягу и вяленое мясо кабана. Делает укус. Он уже и забыл, когда в последний раз ел что-то подобное. А потом пытался вспомнить, когда вообще в последний раз ел.       Тело расслабилось и еще сильнее откинулось на стену позади. Ки Хун жевал ломтики, запивал водой и наконец достал сверток бумаги. Раскрывает его и чуть не рассыпает рис. А потом застывает и таращится на него.       Интересно, разозлился бы Квон Юль, когда узнал, что Ки Хун отдал рис тому воришке? Хотя… Скорее всего, ему было бы все равно. Жителям он ведь тоже его раздавал. Как, например, той женщине с ребенком.       Сейчас Ки Хуну кажется почти нелепым, вспоминая, как она ела этот рис. Спрятавшись, тихонько, будто вот-вот его готовы были вырвать. Но потом улыбка с лица сползает, а рис в руках крошится и рассыпается.       «Ки Хун побежал, когда толпа вокруг всполошилась еще сильнее. В ход пошла артиллерия. Японцы обстреливали людей из пороховых ружей. Крики обрывались громким залпом, и в какой-то момент все заглохло, а в ушах загудел протяжный звон. Ки Хун падает на землю.       Толпа старалась его перепрыгнуть, обойти, но все-равно кто-то спотыкался, залетая ногой то в ребра, то в живот. Ки Хун закрывал голову руками и пытался встать, но замер, когда встретился с широко раскрытыми в ужасе глазами.       Женщина лежала на земле, опираясь половиной своего тела на предплечья. Под ней образовалась широкая лужа крови – ноги лишним грузом распластались, не в силах пошевелиться. А под ней сверток, с маленьким выглядывающим личиком. Он кричал и плакал, но его невозможно было услышать.       Одними глазами она умоляла Ки Хуна, пока сама склонилась над ребенком, пытаясь защитить от мира вокруг. И затем подталкивает его вперед.       Ее губы дрожали, она что-то говорила. Ки Хун не слышал ее слов.       Он потянулся рукой вперед, хотел ухватиться за пеленки, но кто-то из толпы пинает его с такой силой, что отталкивает назад. Ударили в солнечное сплетение, и Ки Хун начал задыхаться. А когда немного пришел в себя и в глазах перестало рябить, в кричащей толпе уже нельзя было разглядеть ни женщину, ни маленького ребенка.»       - Да ты достал! – доносится мальчишеский голос.       Мальчики продолжили играть уже ближе. Ки Хун жмурится, мотает головой и приходит в себя. Его руки задрожали, и из свертка еще больше вывалился рис. Сердце бешено колотилось в груди, пульсировало по всему телу, и Ки Хун жадно присасывается к фляге. Он сворачивает остатки в бумагу и откладывает, окончательно теряя аппетит. Нужно отвлечься.       В сумке перебираются вещи и наконец показывается тяжелый, толстый свиток, который Ю Джон читал в последний раз. Ки Хун раскрывает его перед собой – названия не было, только длинный рассказ его создания. Немного прочитав, стало ясно, что автор почти всю жизнь провел в странствиях, расспрашивая окружающих и сам лично встречая на своем пути духов. Очень похоже на жизнь Ки Хуна.       Дальше были картинки: квисины, имуджи, вонахоны, пульгасари, самджого, драконы, даже был черный кот. Ки Хун с интересом остановился на рассказе о токкэби. В свитке они были нарисованы точно также, какими он их запомнил.       «В деревне на те гроши, что у меня имелись, выделили самый старый дом с дырявой крышей. Бывшие хозяева оставили в нем какие-то вещи, но я был не брезгливым человеком. Ночью проснулся от смеха и странных бормотаний. Токкэби лазали в мою сумку, раскидали мои вещи и носились друг за другом. А когда увидели меня, рассмеялись еще громче. Я так перепугался, что споткнулся о свой же матрас, упал и поцарапал локоть. Завидев кровь, токкэби испуганно закричали и рванули из дома. Но успели прихватить мой точильный камень. Гады.       После этого случая, я обратился к деревенскому шаману. По его словам, токкэби часто обитают среди покинутых вещей и заброшенных домов. В чем я пошел убеждаться лично.»       Дальше шло подробное описание: условия обитания, в каком количестве они появляются и способы с ними бороться. Металл, кровь, огонь, оружие – все, как говорят в народе. Ки Хун читал внимательно, но не нашел упоминания небесного металла.       Мальчишки подобрались еще ближе. Громко, театрально разыгрывали сцену, замахиваясь деревянными мечами. Ки Хун листал свиток и удивлялся, сколько всего успел повидать автор. Описывал все до мелочей, от истории встречи до разновидностей и повадок.       Рисунок за рисунком, один дух за другим, и вот конец свитка. Последний абзац, самый маленький среди всего, что успел прочитать Ки Хун. Ни места обитания, ни повадок, ни способов бороться – только небольшая история. Там, где обычно находился рисунок, расчертили жирный крест, а заголовок гласил «Хёк Саджа».       «Семья рассказала мне, как нашли тело мужа у подножья в лощине. Его грудная клетка была вспорота, а сердце отсутствовало. Жена говорила, что до случившегося муж вел себя подавлено. Почти не ел, не пил, ни с кем не разговаривал, даже не улыбался. Я спросил ее, почему она ничего не сделала, на что мне ответили, что муж часто впадал в такое состояние. О случившемся старик из деревни отозвался, что это проклятие Хёк Саджа. Тогда я углубился в исследования.       Ни простолюдины, ни янбане, ни шаманы не могли рассказать о них больше, чем как о страшном карающем духе. Он расхаживает в черных изысканных одеяниях, чаще появляется в облике молодого красивого юноши. Могу предположить, что монахи в северных храмах знают его лучше, но они отказались со мной говорить. Мои исследования все еще продолжаются.»       Под аккуратными буквами находился приличный отступ, а за ним шла еще письменность. Грубая, лихорадочная, буквы то и дело скакали по бумаге.       «НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ. С НИМИ НЕ ДОГОВОРИТЬСЯ И НЕ УМОЛИТЬ. ЭТО НЕ ДУХИ. ИМИ ДВИЖЕТ ТОЛЬКО…»       Конец вырван. Ки Хун по нескольку раз перечитывал последний рассказ, но не почувствовал порыва интуиции. Потому принялся копаться в воспоминаниях и сразу подумал о деревне Пён Ки. Что же это было… Проклятие? Вина Ки Хуна? Или неудачное стечение обстоятельств?       А потом в голову лезет Пиан-Чхон. Он был отмечен на карте Ю Джона, но вряд ли удастся что-либо узнать. Ки Хун мог только сжать переносицу и отругать себя, что не сохранил те сожженные пергаменты.       - Ха-ха-ха! Сдавайтесь, жалкие глупцы!       Детский крик послышался уже совсем близко. Кажется, в этой игре смогли одержать победу.       - Запомните раз и навсегда! На войне побеждают лишь настоящие чудовища!       Ки Хун отрывается от свитка. Он замирает, какое-то время смотрит в никуда и надеется, что ослышался. Только один человек на его памяти говорил такие слова. Но это невозможно. Просто Ки Хун снова сходит с ума. Нужно держать себя в руках.       - Все, я не хочу дальше играть, - другой мальчик бросает на землю меч.       - Почему?       - Ты надоел уже! Ты постоянно забираешь тех, кто побеждает.       - Ну ладно-ладно, - сдается мальчик. – В следующий раз, ты будешь первым выбирать. Давай, бери меч. Там еще идет путь до Хансона.       Просто совпадение. Мало ли было солдат, что держали дорогу на Хансон.       Мальчик раздраженно закатывает глаза, но меч поднимает.       - Нам не выжить в Хансоне, безумец! – достаточно правдоподобно отыгрывает он. – Я уйду в Пхеньян! Так японцы меня не нагонят.       - Бежишь с поля боя, жалкий трус? – мальчик выставляет меч вперед, готовый драться.       Начинается битва. Мальчики боролись друг с другом, корчили грозные лица и притворялись, что готовы убивать. Но один из них опешил, когда завидел рядом незнакомую фигуру.       Если бы Ки Хун видел себя со стороны, то и сам бы перепугался. Он смотрел на замерших детей сверху-вниз и пронзал таким взглядом, что мальчик испуганно попятился назад. Второй остался на месте и крепче сжал деревянный меч.       - У вас… очень интересная игра, - Ки Хун старался звучать дружелюбно, но не выходило. – Это ты ее придумал?       Мальчик позади дернул за рукав своего друга, предлагая уйти. Но его проигнорировали.       - Ну… не совсем… - замялся и опустил взгляд. – Вообще, это просто история.       - Ты ее где-то читал?       - Услышал.       - От кого же? – Ки Хун напрягся еще сильнее, и мальчик принял это на свой счет.       Он указывает пальцем в сторону центральной площади.       - Летописец. Он каждый день рассказывает там истории.       Ки Хун проследил за его рукой и понял, что не успокоится, пока не увидится с ним лично.       Это была самая тихая часть улицы. Так странно было слышать в ней четкий мужской голос. Ки Хун шагал и видел, как люди впереди столпились в круг. За их спинами сложно было разглядеть человека в центре.       Ки Хун подошел ближе и смог распознать летописца. Он стоял на коробках, держал в руках свиток и изредка подглядывал в него. Но было и так ясно, что эту историю он знает наизусть.       - …его руки заблистали золотом. Его тело преобразилось на глазах – исчезли раны, старые шрамы, одеяния стали белее снега. Черные, как ночь, глаза зажглись, и засверкали янтарем.       Летописец жестикулировал в такт словам. Одет он был изысканно – сейчас после войны и не встретить людей, кто мог себе позволить тонкий шелк. Короткие волосы, чуть вьющиеся на концах. Его голос правильно попадал в каждый тон, знал, где надо приглушиться, а где крикнуть. Ки Хун решает послушать. Он скрестил руки на груди и встал поодаль от толпы, не сводя глаз.       - Кваным благословила его. Сосан дэса побрел вперед, и в миг кровь под его ногами иссыхала, и вздохнули тела, падшие от руки врага. Раны стянулись, глаза сверкнули, и солдаты поднялись на ноги. Сосан дэса остановился пред ними и произнес: «Не позволим же врагу сломить наш дух. Кваным ниспослала меня, чтобы не смогла японская армия более править в наших землях. Так встаньте, воины, и покажите свою ярость. Пусть враги дрогнут в ужасе при виде нашего войска!».       Какой же бред. Сосан никогда так не разговаривал. Ки Хун сжимает пальцы и начинает нервничать. Но все равно продолжает слушать дальше.       История рассказывала о судьбе двух друзей, сумевших спастись из завоеванного Хансона. Один из них был янбаном знатной семьи, а второй обычным фермером с большим сердцем. Друзья попадают в ряды партизан, где начинаются их разногласия. Один хотел вернуть былое величие, второй спасти людей от ужасов войны. В итоге один из друзей передает японским солдатам местонахождение партизанского лагеря, взамен на возможность вернуть свое имя. Теперь Ки Хуну кажется, что летописец намеренно старается его вывести из себя. Дальше идет сцена, когда японцы настигают лагерь, но герой истории еще не знает, что друг его предал.       - …он пронзил грудь врага копьем. Японцы в ужасе отступали, но солдаты нагоняли их – без жалости вонзали мечи в спины и обезглавливали, как и те когда-то поступали с нашими товарищами. «Уже шесть!» - гордо произносит герой. «Всего шесть?» - смеются над ним. – «Я уже убил десять! Не отставай, Джи Хун, иначе останешься убирать весь беспорядок.»       Ки Хун широко раскрыл глаза и смотрел, как толпа вокруг оживилась, заулыбалась. Это так, по мнению летописца, выглядит война? Как веселая игрушка? Он стискивает зубы, но все равно старается держать себя в руках и дождаться конца истории.       Толпа аплодирует. Летописец скромно откланивается и спускается с ящиков. Люди расходятся, а он прячет свиток в сумку среди таких же свитков. После разворачивает перед собой лист бумаги и что-то отмечает на ней пером. Он готовится уйти, как дорогу ему преградил Ки Хун.       Летописец шагнул назад, ожидал, когда заговорят первыми, но в итоге только окатил недоуменным взглядом.       - Вам что-то нужно, господин?       «Господин»? Он старше и по одеждам, скорее всего, статусом выше. И «господин»? Даже дети так не обращались к Ки Хуну.       - Значит… пишешь истории про войну, да? – Ки Хун старался не звучать так, будто вот-вот его придушит.       - Ну… что-то вроде, - неуверенно делится он.       - И много у тебя их?       - Предостаточно, господин. Стараюсь писать про разное.       - Например, - почти что требует.       - Ну… Есть про битву при Хэнджу, Чинджу, Пхеньян. Даже хроники о подвигах И Сун Сина… - летописец внезапно замолкает и еще сильнее отстраняется от Ки Хуна. – Я не продаю свои работы.       Ки Хун смотрит в таком изумлении, что становится последней каплей. Он хватает летописца за грудки и заглядывает прямо в душу.       - Мне не нужны твои вшивые истории! – брызжет ядом, а летописец пугается и пытается отстраниться.       - Господин… отпустите меня, пожалуйста, - как можно спокойнее просит он.       - Мне интересно, как долго ты наживаешься на своих небылицах. Часто выступаешь перед людьми в роли кванде? А меня рассмешить не хочешь?       Ки Хун наступает вперед, а летописец сильнее пятится.       - Давай, позабавь меня, - чуть ли не сквозь зубы произносит он. – Расскажи мне, как было весело на войне.       Летописец вырывается из хватки, хватает сумку и убегает. Ки Хун рвется за ним.       Людей на улицах почти не осталось. Летописец завернул в тесный закоулок, где ловко огибал преграды на пути. Он перепрыгнул через бочки, в конце намеренно сшибая их. Ки Хун чуть не спотыкается, но продолжает преследовать. Какой-то очень быстрый летописец – не впервой, что ли?       Они минуют тесные улицы и выбегают на площадь. Когда-нибудь он замедлится. Ки Хун устал, задыхался, но не сбавлял ходу. Вдалеке показался тупик – дальше бежать некуда. Летописец остановился перед ним и растерянно озирался по сторонам, пока Ки Хун приближался. Вот и все.       Но дистанция перестает сокращаться. Ки Хун не смог подбежать, потому что кто-то перехватил его за руку и остановил. Он чуть ли не падает на землю, но успевает сохранить равновесие. Хотел уже было вмазать тому, кто вмешался не в свое дело, но замер, когда увидел блестящие на свете заката доспехи и мечи на поясе.       Солдат подозрительно щурил глаза и пронзал Ки Хуна строгим, непреклонным взглядом. Это заставило немного прийти в себя, но Ки Хун не мог перестать смотреть на летописца, который остался в нескольких десятков шагов.       - У вас проблемы? – грозно произносит солдат. Ки Хун видит, как он взбирается на дом и скрывается за крышей, уже на другой стороне улицы.       - Нет. Проблем нет, - напряженно отвечает Ки Хун и встречается с солдатом взглядами. Тот видел на его плече лук, и тогда в глазах отчетливо читалось предупреждение, но Ки Хуна решают отпустить.       Чертов летописец.       «Вот почему солдатские доспехи показались знакомыми. Разгромленный Пхеньян остался позади. Сотни беженцев, десятки раненных и тысячи жертв, не успевшие добежать до северных ворот. Ки Хун не вспомнит, как шел вместе с горожанами до севера, не вспомнит, как Со Юн повел людей на восток, не вспомнит, как глаза Гиль Сана затухли, когда он прознал о смерти Му Хвана и Му Джина. Но хорошо запомнил Ыйджу – маленький, по сравнению с Пхеньяном, город, но такой шумный, такой хаотичный.       Ки Хун помнит офицеров, бесконечно сменяющиеся друг с другом. Доносчиков, что кричали, ругались, кланялись перед чиновниками. И лучше всех запомнил те самые доспехи, на солдатах, что ступили на их земли.       Они прибыли армией, вооруженными до зубов. Впервые в жизни Ки Хуну довелось увидеть сабли дао, ракетную артиллерию, мушкеты, совсем не азиатского манера. Даже двигались солдаты не так. Ровный строй, четкая дисциплина, синхронные движения. Разговаривали они ломано, не выговаривая некоторые буквы. Тогда и настал момент, когда война переменилась. Но оттого и появилось ощущение, что не чосонцы стали ее эпицентром. Янбане, офицеры, чиновники – они как маленькие дети могли лишь иногда встревать в разборки более могущественных династий.»       Мысли о нем не оставляли ни на секунду. До самой ночи Ки Хун бродил по пустым улицам, пересекался взглядами с солдатами, но продолжал искать. Интересно, какой бред он написал про Чхунджу. Ясно, что это больше как сказки, но чтобы так лживо, так пафосно и так… низко…       Обходя уже которую улицу, никто так и не показался. Ки Хун думает ради такого еще задержаться в Пхеньяне. Каждый день же выступает и, скорее всего, на одной и той же площади. Однажды выловить его получится – город не настолько огромен.       - Ки Хун!       При блеклом свете луны, под густым покровом ночи удивительно, как вообще Гиль Сан смог его разглядеть. Он подбегает, гремя железными доспехами и без шлема. Ночная тьма скрыла шрамы на голове, от которых становилось не по себе.       - Ты чего по ночи гуляешь? – обеспокоенно интересуется он.       - Ищу кое-кого, - Ки Хун сжимает кулаки и хмурится.       - Все в порядке?       Ответа не следует. Гиль Сан осмотрел его с ног до головы, в чем-то еще раз убедился и устало выдохнул. Ходить вокруг да около не имело смысла.       - Слушай… Ки Хун, - он уводит взгляд и трет шею. – Мне тут… доложили про тебя.       - И ты пришел убедиться, что я никого не убил? – саркастично выплевывает Ки Хун.       - Убил? Ты? Ха! – Гиль Сан прыскает со смеху, на что встречает испепеляющий взгляд и тут же прячет улыбку. – Ну я в смысле… Кх-м. Я имел в виду, что… тебе точно совесть не позволит. Я в этом роде.       Ки Хун раздраженно выдыхает и уводит взгляд.       - В общем… к чему я. Давай сразу на чистоту, - мягко продолжает Гиль Сан.       И только сейчас на него подняли глаза.       - Понимаю, что… тебе сейчас очень несладко.       - С чего ты взял?       - С того, что я не дурак, - тон становится серьезнее. – Я тоже видел войну. И видел, как люди могут обезуметь после нее. Что-то я все-таки да понимаю.       Ки Хун чуть успокаивается – совсем немного.       - Но и ты пойми, пожалуйста, - продолжает Гиль Сан. - Я пропустил тебя под свою ответственность. И… знаю… может прозвучать странно. Но в Пхеньяне теперь есть какие-никакие правила. Соблюдать их стоит.       - Я ничего не нарушал.       - Так-то да, но… Гонять по улицам невинного человека… вряд ли это сулит что-то хорошее, верно?       - Не думаю, что этот летописец чист на руку, - злобно прыскает Ки Хун.       - Ты про Дон Хёка, что ли? Ты за ним гнался?       - Мне плевать, как его зовут! Ты хоть раз слышал, какие он истории рассказывает?! – взрывается Ки Хун. – Это же чушь, какую поискать!       Гиль Сан задумался, но настроя Ки Хуна не разделил.       - Ну… Соглашусь, иногда он преувеличивает. Господин не мог одним махом обезглавить пятерых японцев. Но знаешь, я не вижу в этом ничего плохого. Это же просто сказки.       Ки Хуна распалило еще сильнее. Он делает шаг к Гиль Сану, но тот не пугается.       - Просто сказки? – он говорит опасно тихо, но в глазах напротив видит только сожаление. – Просто сказки?! А твои шрамы на голове тоже – просто сказки?! Опустелые деревни, выжженные поля – ты видел людей, которые вынуждены там выживать? А я видел. И что это? Всего лишь сказки?!       Гиль Сан разомкнул губы и хотел что-то сказать. Но только устало выдохнул. Он осторожно касается плеча Ки Хуна и опускает взгляд.       - Да… Видел. И последнее, чего бы мне хотелось, чтобы другие это увидели. Те люди, которых и без того потрепала война.       Ки Хуна это не успокоило. Гиль Сан еще раз вздыхает.       - Я же не говорю, что, нужно продолжать жить как ни в чем не бывало. Я имею ввиду, что… Что плохого, позволить людям побыть счастливыми? Это ведь разные вещи, когда…       Дальше Ки Хун уже не слушал. Позади Гиль Сана промелькнула знакомая фигура. В изысканных одеяниях, с набитой свитками сумкой на плече. Дон Хёк проходил мимо, уткнувшись в лист бумаги и не замечая никого вокруг. Тогда в голове что-то щелкнуло – неумолкающие разговоры Гиль Сана заглохли, вокруг не оказалось никаких домов – только голые дороги и бродящий по ним летописец. Тело само рвануло, без команды и без задней мысли.       - Ки Хун, стой! – рука Гиль Сана соскальзывает с его плеча.       Дон Хёк отрывается от бумаги и незамедлительно спасается бегством. Он снова оставляет за собой приличное расстояние, но Ки Хун ходу не сбавит. Изнурит, пока сам не задохнется, но догонит.       Дон Хёк снова завернул в закоулок. Заводил в тесные лабиринты жилых домов, где уже давно погас свет. Он старался потеряться в тени, но Ки Хун все равно находил его и продолжал гнаться.       Потом в ход пошли препятствия. На улицах поднялся грохот от обвалившихся ящиков, бочек, в Ки Хуна прилетали мешки, но он уклонялся от каждого. Дорога опять привела к тупику.       На этот раз Дон Хёк не затормозил. С разбегу налетел на стену, оттолкнулся от выступа и зацепился руками за край крыши. Он не раскачался для рывка – так просто подтянулся и уже оказался наверху. Он вот-вот скроется из виду, и Ки Хун повторяет за ним. Налетает на стену, но по выступу промахивается. Нога соскальзывает, руки не дотягиваются до крыши, и он с грохотом падает.       Под спиной больно колются щепки развалившихся ящиков, а в затылок стреляет острая боль. Ки Хун проводит по нему рукой и понимает, что она влажная. Ладонь полностью окрасилась кровью – она каплями принялась скатываться за шиворот. В глазах все начало кружиться и двоиться. И в плывущем зрении, Ки Хун продолжает смотреть на пустую крышу, откуда выглянула голова Дон Хёка.       «Прошло достаточно много дней, хотя все пролетели как один. До самой границы Мин японцы оставили за собой руины когда-то прекрасных провинций и выжженные плодотворные земли. В Ыйджу добрались тысячи беженцев, еще сотни и десятки подбирали по пути вместе с минской армией. Дорога лежала на завоеванный Пхеньян.       Ки Хуна отобрали в отряд вместе с Квон Юлем. Вооружили копьем, доспехами, как и других из остатков чосонской армии. Они шагали с надеждой, что вернут по праву принадлежащие им земли и поплатятся за жизни павших товарищей. Но в голове не было ничего, кроме глухого звона.»       Ки Хун открывает глаза и чувствует тугую тяжесть в голове. Предстает небольшая комната, от самых углов освещенная свечами. В центре находился низкий столик, усыпанный раскрытыми свитками, но никого нет.       Ки Хун поднимается с циновки и понимает, что его голова перевязана. Боли не было, в глазах не плыло, и на том можно сойтись, что повезло как никогда.       - Как вы себя чувствуете, господин? – дверь открывается, и первое, что Ки Хун замечает, это широкий поднос с горячим чайником и пустыми чашками. И только потом уже Дон Хёка.       Он ставит чашки на стол, прямо на разложенные свитки, с таким лицом, словно каждый день подобным занимается.       - Где я?       - В моем доме. Я не знал, где вы живете и боялся, что вы потеряете еще больше крови.       Ки Хун на пробу проводит рукой по затылку и нащупывает небольшую шишку.       - Зачем ты помог мне?       - Не мог вас оставить, - проще некуда отвечает Дон Хёк и разливает чай. – Хотите чай, господин?       Ки Хун чуть скорчился.       - Не называй меня господином. Я младше тебя, - угрюмо говорит он.       Дон Хёк вскидывает брови и пододвигает чашку ближе.       - Мне казалось старше. У тебя взгляд прямо как у старца. Словно перед глазами прошел ни один десяток лет.       Он заключает слова глотком горячего чая. Ки Хун мог только пристально смотреть. Разговаривает прямо на манер своей работы, что немного раздражало. Но все-таки он принимает предложение и делает глоток из своей чашки. Чай паршивый, но терпимо. Хотя, возможно, после чая Ю Джона любой будет таковым казаться.       - Я готов тебя выслушать, - спокойно произносит Дон Хёк.       Ки Хун резко поднимает на него глаза.       - Выслушать?       - Тебе ведь не очень нравятся мои работы. И раз сейчас ты не готов меня прибить, что ж… Я открыт к разговору. Приму любую критику, как и подобает художнику.       Он продолжает потягивать свой чай. А Ки Хун осознает, что будто и не хочет уже об этом разговаривать. По крайней мере, не так как хотел изначально.       - Ты очень ловкий для обычного летописца, - решает начать с простого.       Дон Хёк ухмыляется.       - Ты далеко не первый, кто хотел мне свернуть шею, - будто шутит он.       - Может, это хороший повод задуматься о своей работе?       Это заставило Дон Хёка улыбнуться шире.       - Я не всегда был летописцем. Им я стал уже после войны, - он по новой разливает чай в свою чашку.       - И кем же ты был до нее?       Дон Хёк замирает, задумчиво смотрит в стену и перекатывает челюстью.       - Выродком, ублюдком, ничтожеством – в разных областях называли по-разному, - налегке делится он. – Такое часто бывает, когда вываливаешь на всеобщее обозрение тайны, которые давно хотели захоронить.       Ки Хун внимательно слушает, а Дон Хёк обмачивает горло горячим чаем.       - Мне ограничили вход в половину провинций Чосона. Объявляли в розыск и приговаривали к казни. Чиновники старались сделать все, чтобы заткнуть меня. Но я так и продолжал бегать, копать под них, а потом выставлять на посмешище.       - Зачем?       - Чтобы люди знали правду. И…, наверное, из чувства собственного достоинства. Я считал несправедливым, что продажные офицеры и знать могли, как ни в чем не бывало, почивать на лаврах, пока простолюдины сводят концы с концами.       - А что же ты сейчас правду не пишешь? Кончились в Чосоне трусливые чиновники? Или все-таки смогли тебя заткнуть? – Ки Хун бросает презренный взгляд на шелковые одеяния Дон Хёка.       А Дон Хёк замирает с чашкой в руках.       - Ни то, ни другое, - он не злился, но стал заметно серьезнее.       Дальше продолжать не решался, только молча пил чай. И Ки Хун сам решил инициировать.       - Что ты делал во время войны?       - То, что получалось лучше всего – убегал. Только от японской армии, а не янбанских солдат, - бессовестно признается Дон Хёк. – Тогда я укрылся в монастырях на востоке, где и дождался конца войны.       Не было, за что стыдиться или гордиться – главное, что это сохранило жизнь. Простая правда.       - После войны обо мне забыли, - продолжает Дон Хёк. – Не знаю, что тому стало причиной: сбежавшие чиновники или восстановление городов. Уже не важно. Я начал странствовать и писать истории, чтобы вскоре делиться ими с людьми.       Чашку громко ставят на стол. Посуда затрещала, но Дон Хёк даже глаз не поднял, пока Ки Хун прожигал его убийственным взглядом.       - Какое ты вообще имеешь право писать о таких вещах…       Молчание. Дон Хёк выглядит прямо как преступник перед своей казнью. Смиренно и умиротворенно.       - Ты не видел войны. Ты не знаешь, какими японцы были на поле боя. Так какого черта ты возомнил о себе? Кто дал тебе право выписывать свои небылицы и пихать туда имена людей, которых ты никогда не знал?       В груди снова что-то разгорается. Какое-то едкое, само-разрушительное пламя. Ки Хун чувствует, как оно становится все ярче и ярче, но не испугался – даже когда осознал, что не сможет сдержаться.       - Да, ты прав, - спокойно отвечает Дон Хёк.       Его взгляд заставляет приостановить свои умыслы. Ки Хун настолько крепко сжимает чашку, что она вот-вот треснет.       - Да. Я везунчик. Мне невероятно повезло, что я не видел войны. У меня не было ничего, что она могла у меня отнять, - он говорил уверенно, четко, словно прямо сейчас выступал перед толпой. И в его словах не было стыда. - Но мне жаль, что на моем месте не оказался человек, заслуживающий этого побольше меня.       Он триумфально откладывает чашку, проводится руками по коленям, будто это поможет очистить их от грязи. А после поднимает глаза.       - Я знаю, почему ты злишься. И я согласен с тобой – я не имею никакого права. Я не разозлюсь, если ты прямо сейчас меня придушишь.       На том Ки Хун постепенно разжимает чашку в руке.       - Но ты только учти… Ты спросил, как долго я наживаюсь на своих небылицах. Я никогда на них не наживался. Ты прав – я мог написать правду – чем я занимался и до войны. Но не стал. Хочешь знать, почему?       Ки Хун молчит, даже не двигается, и в его глазах Дон Хёк прочитал согласие.       - В своих странствиях… я повстречался со старой женщиной. Она приютила меня к себе на какое-то время, и в ее доме я заметил груду сломанных вещей, которые она не убирала. Она сказала, что эти вещи когда-то принадлежали ее сыну. Он погиб на войне – его казнили за дезертирство, - Дон Хёк останавливается, но в глаза напротив не заглядывает. Выдерживает паузу для рассказа. – И ведь знаешь… Я тогда просто подумал, что она на него злится. Но было странным, что его вещи сломаны, а она их не выбрасывала. И однажды ночью… мне не спалось из-за бессонницы. Я проходил по ее двору и слышал из окна комнаты, как она горько плакала. Но я не стал вмешиваться – что я мог ей сказать?       Дон Хёк допивает остатки чая в чашке, а Ки Хун все еще не понимает, для чего он это рассказывает.       - Мне хотелось ее утешить. И тогда… я написал свою первую историю. Она была о юноше, который бежал от войны и повстречал на своем пути дракона. Они разговаривали о страхах и сомнениях, после чего дракон благословил юношу, и тот вернулся к товарищам, чтобы победить в войне. История… не самая лучшая, я тогда не очень хорошо писал, - смущенно улыбается Дон Хёк. – Но, когда я прочитал ее, она заулыбалась. Не проронила ни слова, а просто… словно… почувствовала себя легче.       Ки Хун выпрямляется и больше не хмурится. Он оставляет чашку в руках в покое и понимает, что больше не злится.       - После этого, я начал путешествовать по Чосону, - Дон Хёк аккуратно собирает опустевшие чашки и складывает их на поднос. – Повстречал много людей – все они делились своими болями и страхами. А я воплощал это на бумаге и рассказывал другим. Да – многое я приукрашивал, где-то даже врал… Но… Зачем сейчас людям правда?       Дон Хёк улыбается. Слабо, только уголком губ, но от всего сердца. А Ки Хун начал постепенно принимать, что Пхеньян все-таки изменился. Он заглядывает в окно, где царствовала густая, но тихая ночь. Он уже привык слышать на этих улицах раскат ружей, лязг металла и вопли. Но этого уже не будет – на том вспоминается и Ю Джон.       Ки Хун опускает взгляд на стол – осматривает разложенные свитки с десятками, если не сотнями историй. И в каждой из них побывал реальный человек с реальной болью. А после взгляд цепляется за скромный лист бумаги, куда в столбец выписали слова.       - Что это? – Ки Хун указывает на него.       Дон Хёк подбирает листок со стола и расправляет перед собой.       - Это списки городов, где я уже побывал и хочу побывать. Совсем скоро я покину Пхеньян и выдвинусь дальше на юг.       - Дальше вещать свои небылицы? – без злости говорит Ки Хун.       - Да. Именно так, - просто соглашается Дон Хёк и убирает лист в сторону.       Ки Хун ухмыляется и опускает голову.       - Прости, - глухо произносит он.       Дон Хёк замирает и вскидывает брови.       - Я думал, что ты… как заносчивый ублюдок, рассказывал свои истории, чтобы себе имя заработать. Но оказалось… в этом действительно есть смысл.       Дон Хёк широко улыбнулся.       - Я все понимаю, - ненадолго замолчал, а потом продолжил осторожнее. – Но… Если тебе правда жаль. В качестве извинения можешь поведать мне свою историю.       Ки Хун задумался. В его истории гордиться точно нечем, однако… Плата справедливая.       - Только не пиши настоящих имен.       Дон Хёк тихо смеется и кивает.       Кровотечение остановилось и повязку можно было наконец-то снять. Она так неприятно стягивала череп. Ки Хун и Дон Хёк обходили Пхеньян уже в третий раз – Ки Хун рассказывал, Дон Хёк слушал и что-то отмечал на бумаге. Он сказал, что историю про человека, которого преследует Чосын Саджа может зацепить не каждого слушателя. А вот история про человека, который смог совершить с ним сделку звучит куда интереснее. Ки Хун не стал препятствовать.       Они остановились около площади. Солнце показывалась за крышами домов, покрывая золотом треснувшие дороги. В горле сушило и Ки Хун пил из фляги, пока Дон Хёк безустанно писал. Рассказ дошел до Ю Джона, на что Дон Хёк поделился, что знаком с ним. Парочку раз доводилось пересекаться с ним в северных храмах еще до того, как Хансон пал. Но писать о нем не решился – подумал, что Ю Джон вряд ли бы такое оценил.       И по такому случаю Ки Хун решил показать свиток с духами. Дал разрешение Дон Хёку переписать парочку глав с самыми интересными существами, чтобы потом использовать их в своих историях. Так разговор зашел о Хёк Саджа. Ки Хун перелистал свиток на самый конец и рассказал, как познакомился с ним лично. Но Дон Хёк ничего не знал – ни от кого даже не слышал о подобном. Однако смог навести на любопытную мысль: если о них никто не говорит, значит опасно для жизни. За знания иногда приходится оплачиваться жизнью. Рассказ пришел к концу, Дон Хёк уточнил несколько деталей и на том можно расходиться. Но перед этим, он решает кое-чем поделиться.       - Если вдруг захочешь где-нибудь остановится, могу навести на своего знакомого. Ки Хун замер, и Дон Хёк увидел, как он заинтересовался.       - У Сок хороший человек, - продолжает он. – В свое время он меня очень выручил. После войны мы с ним пересеклись, и я узнал, что он основал свою деревню. Могу отметить ее на твоей карте – я повстречал много странников оттуда. Все отзываются о ней прямо как о рае на земле.       Ки Хун не считает, что дошел до того, чтобы уже выбирать, где ему останавливаться. Однако деревня с именем «рая на земле» после войны как минимум заинтересовала.       Дон Хёк оставляет пометку, а сам удаляется, закинув в сумку исписанный лист бумаги.       - Прощаться не буду, - улыбается он. – Как никак, ты продолжишь преследовать меня в моих историях.       Ки Хун отвечает ему улыбкой и не перестает удивляться этому летописцу. Возможно, хоть кому-то сгодится его история.       Под вечер следующего дня Дон Хёк выступал на той же площади, так же стоя на коробках. Вещал он тише обычного, а люди вокруг слушали, затаив дыхание.       - …его руки по локоть в крови. И останутся таковыми на всю жизнь. Но он находит в себе силы подняться с колен, окруженный бездыханными телами своих собратьев. И возводит знамя, которое японцы так и не сумели прожечь своим пламенем.       Ки Хун слушал поодаль от толпы и самого Дон Хёка. Он понимает, что не слышал всех его историй, но эта ему понравилась. По крайней мере, после нее не хочется его прибить.       - Я думал, ты уже ушел, - Гиль Сан встает рядом и вместе с Ки Хуном наблюдает за выступлением. – Вижу… вы уже все решили между собой.       - Можно и так сказать, - Ки Хун не смотрит, просто протягивает Гиль Сану небольшой мешочек.       Тот принимает его, раскрывает и удивляется виду круглых каштанов. Они блестели на свете закатывающегося солнца.       - Это… - успевает сказать Гиль Сан.       - Хотел извиниться за наш последний разговор, - Ки Хун поворачивает голову и выглядит спокойнее некуда. – И за то, что доставил тебе лишних хлопот. Спасибо, что помог.       Гиль Сан в изумлении смотрит на него, а после широко улыбается и все равно не может поверить такому дорогому подарку.       - Приятно конечно, - он продолжает наблюдать за выступлением. – Но правда, не стоило.       Ки Хун отмалчивается. История подошла к концу, Дон Хёк откланивается под аплодисменты толпы. Ки Хун видит их лица. Воодушевленные, счастливые. А глаза прямо искрились.       - Я не согласен с Квон Юлем.       Гиль Сан поворачивает к нему голову и не понял.       - Мы не инструменты страны, - Ки Хун смотрит, как взрослые уводят детей по домам, пересказывая только что услышанную историю. – Мы люди.       Гиль Сан все равно не понял. Но уточнять посчитал лишним.       «Пленные чосонские солдаты на закате войны служили японцам живыми щитами. Об этом не написано во многих летописях – Ки Хун убедился в этом лично.       Артиллерия минского войска была также страшна, как японские ружья. Она рокотала, свистела в воздухе, взрывалась, поднимая черный дым. Спустя столько сражений, впервые доводилось испытывать чувство, когда уже твоя армия ведет ход боя. Казалось отчасти неправильным видеть спасающихся бегством японцев, как они отступают все дальше и дальше, и вскоре оказываются по ту сторону стен. Тогда Ки Хун впервые почувствовал на руках кровь врага.       Он не задумывался, что правильно, а что нет. Видел своих товарищей – поступал также. Все шли вперед – и его армия толкала дальше. Закон простой: не мешкай, иначе умрешь. Так Ки Хун снова оказался один на один с целящейся в него аркебузой.       Японский солдат растерялся во время боя. Весь его передовой отряд разгромили, а ему повезло как-то протиснуться. Он тоже не терял времени – сразу зарядил ружье. И тогда разделяли мгновения перед выстрелом, но Ки Хун успел закрыться брошенной телегой.       Пока солдат перезаряжался, он вышел из укрытия и сразу же набросился. Японец обнажил меч и атаковал в ответ. Ки Хун улавливал каждое его движение, парировал, но все равно пропускал удары. Лезвие прошлось по локтю, плечу и бедру. Всего лишь царапины. Когда солдат выдохся, он сделал несколько шагов назад. Ки Хун готовится воспользоваться моментом, но его обрывает мощный взрыв. На мгновение он успевает заметить, как солдата откинуло в стену и разорвало на куски. Поднялась пыль, в ушах гудело, а голова кружилась. Снаряд пробил стену насквозь, и Ки Хун валялся в ее обломках на незнакомой пустой площади.       Наконец он смог дышать. Глубоко втягивает воздух, как самую непозволительную роскошь. Пыль оседает, сквозь нее прочерчивается вид высокой башни. Это двор при дворце Рюгёнгун.       Шум от поля боя доносился вдалеке. Свистели ракеты, взрывались снаряды, кричали люди. А Ки Хун на мгновение оказался выброшенным из него. Он поднимается на ноги, несколько раз спотыкается об обломки стены и разглядывает вдалеке лишь минские войска, рассекающие японских воинов. Где его отряд?       Он оглядывается вокруг и прикидывает, что быстрее вернется в ряды, если срежет через улицы. Ки Хун побежал к другим частям стен, но останавливается на половине пути, когда видит перелезающего человека.       Он лез с противоположной стороны улицы – там, где вовсю полыхала бойня. Когда приземлился, запрокинул голову вверх и наблюдал, как поднимается черное облако дыма.       Ки Хун так и стоял. На шатких ногах, еще не оправившись после взрыва. А человек постепенно оборачивался, пока не встретился взглядами. Это последняя точка – судьба последний раз сводит их вместе, и Сан Ву понимал это лучше всего.       Он смотрел на Ки Хуна и знал, что больше не будет никаких разговоров, выяснений. Даже Ки Хун, как самый наивный идиот на свете, понимал это. Настало время платить – за последствия своего выбора.       В стороне снова рванула артиллерия. Сан Ву не решался подходить ближе. Сжимал в руке единственный клинок, пока ветер раздувал легкие и перепачканные одеяния. Ки Хун двигается первым – расстегивает железный нагрудник, на случай, если Сан Ву решит удрать. Не убежит.       Он медленно кладет доспехи на землю, не спуская глаз. А сам незаметно сгребает в ладонь песок. Ки Хун выпрямляется, но шагу не делает.       - Пхеньян все равно бы пал, - кричит Сан Ву, надеясь, что сможет как-то вразумить. – Не я стал тому причиной.       Но все тщетно.       - Не корми меня этой чушью, - угрожающе цедит Ки Хун. – Ты не мог этого знать.       - Но я слишком хорошо знаю тебя, - Сан Ву крепче перехватывает клинок в руке. – Я знаю, что ты до последнего будешь внушать себе, что все в порядке. Я знаю, что ты не можешь воспринимать вещи, какие они есть. Ты все понимал, еще когда мы проиграли битву при Чхунджу. Понимал, но не хотел принимать.       - Именно поэтому… я до последнего не хотел признавать, какой ты на самом деле подонок. И оставался с тобой до конца, - Ки Хун обнажает меч и вытягивает его вперед. – Но сейчас… ты отсюда так просто не выберешься.       Снова раскат, но не ружья, не артиллерии. Небеса разверзлись громом. Сан Ву стиснул челюсть и сжал клинок так сильно, что задрожали руки. А Ки Хун уже идет к нему – пару шагов и бросает в лицо песок. Сан Ву смыкает глаза, шипит, и его сразу валят на землю.       Ки Хун замахивается мечом, но Сан Ву отталкивает его ногой в грудь. И когда песок спал с глаз, он рванул вперед, размахивая клинком. Лезвия иногда сталкивались друг с другом, скрипели, а после снова разрезали воздух. Порез прошелся по ребрам, и Ки Хун зашипел. А когда смог взять Сан Ву в захват, клинок прошелся по кисти и меч выпадает из рук.       Почувствовав преимущество, Сан Ву напирал агрессивнее, но Ки Хун старался держать расстояние. Промелькнул шанс и теперь они валяются на земле. Сан Ву старался нанести удар лезвием, пока Ки Хун что есть мочи отбивал ему живот.       - Сволочь! – шипит Сан Ву, в ярости перехватывает руку и выворачивает ее.       Ки Хун теряет опору и ложится лопатками на землю. Клинок глубоко всадили в плечо, и из горла вырвался протяжный крик. Пока Ки Хун пытался подняться, ему с ноги прилетает в челюсть. На землю брызнула кровь из рта.       Сан Ву выпрямляется и переводит дыхание, глядя сверху вниз.       - Ничего не напоминает, Ки Хун?       В ответ был лишь хрип.       - Точно также было и в Чхунджу. Все, кто были с нами тогда теперь мертвы! Все, кроме тебя и меня, – он задыхается, и пинает Ки Хуна в бок.       Сан Ву склонился перед ним, игнорируя слабые попытки сопротивления.       - А мы… мы уже слишком далеко зашли, - он получше перехватывает рукоять и заглядывает Ки Хуну в глаза.       Замахивается клинком, целясь прямо в горло. Лезвие преградила ладонь, которую проткнули насквозь. Но он все равно давит, надеясь, что клинок соприкоснется с кожей. И тут коленом прилетает под дых.       Сан Ву откидывается на спину и задыхается. Какие-то мгновения Ки Хун приходил в себя, поднялся и здоровой рукой влепил с кулака в челюсть. Сан Ву теряется в пространстве.              Затем еще один удар.       - Ублюдок! – и еще. – Мразь! – кулаки окрашиваются кровью. – Это ты убил их! Всех! Ты! Убил их!       Удары не прекращались, пока костяшки на руках не затрещали, пока лицо Сан Ву полностью не окрасилось красным. Он был не в силах сопротивляться – уронил руки на землю и принимал удар за ударом. Ки Хун тоже выдохся, но в порыве гнева вынимает застрявший клинок из ладони.       Настал час поставить точку. Раз и навсегда. Отогнать сожаления прочь.       Ки Хун вопит, замахивается и со всей силы вонзает клинок. Лезвие глубоко застряло в земле – совсем рядом с лицом Сан Ву.       Ки Хун жмурится. Дышит глубоко и тяжело, но не может разлепить глаза. Сан Ву смотрит на него и сам не верит, что все еще остался жив. Это просто невыносимо.       Ки Хун поднимается на ноги, сам уже не отдавая отчета своим действиям. В стороне донесся крик солдат, снова взорвалась артиллерия. А за ней прокатился и раскат грома.       Ки Хун пытается отдышаться. И пока заглатывает обрывками воздух, понимает, что не хочет здесь находиться. Возможно, это и был ад.       Он оборачивается на лежащего в своей же крови Сан Ву. Это должно когда-нибудь закончиться.       Ки Хун подбирает вывалившийся меч, и перед тем, как оборвать жизнь Сан Ву, решает заглянуть в свое отражение в лезвии. Он не узнает его.       «На войне выживают лишь настоящие убийцы и монстры» - так звучали слова Гон Ю. «Твоя жестокость проявится – дай ей время – и так будет, потому что все мы люди» - так когда-то говорил Иль Нам. Почему их голоса все никак не могут заткнуться?       Их слишком много в голове. Ки Хун опускает меч и чуть пошатывается из стороны в сторону.       - Я все, - на выдохе произносит он.       Он и сам не верит, что находится в здравом уме. Но сейчас это неважно.       - Как же… вы меня все достали. Я так устал.       Меч вываливается из рук. Ки Хун медленно шагает к Сан Ву. Тот, словно труп, глядел в небо, пока из его носа тянулась дорожка крови. А из глаз так и лились слезы.       - Сан Ву…       - Помнишь… как мы играли в детстве? – Сан Ву говорит с тяжелым комом, еле выговаривая слова. – Играли так долго, что… почти под ночь… родители искали нас по всей деревне и звали домой.       Ки Хун видит, как его зубы стискиваются, и Сан Ву в глухом бессилии закрывает ладонями глаза.       - Теперь… нас больше никто не позовет… - с бесконечной горечью произносит он. – Я все просрал, Ки Хун… У меня… ничего не осталось. Ни имени… ни дома… ни родных.       Он начинает плакать – плакать, прямо как ребенок. Ки Хун смотрел на него и тоже был готов разрыдаться. Но сил на это просто не осталось.       Они находились почти в самом эпицентре битвы, по локоть в чужой крови и разорванных от снарядов одеяний. И Ки Хун не верит, что все происходит взаправду. Он смотрел на рыдающего друга, но не мог разглядеть ни отчаянного солдата, ни страшного дезертира. Он видел только маленького Сан Ву – хмурого, не по годам серьезного, но такого родного.       - Пойдем, - глухо произносит Ки Хун.       К Сан Ву тянется рука, и он убирает ладони с глаз.       - Пойдем домой, Сан Ву, - Ки Хун ждет, тянется еще ближе и всей душой желает, чтобы этот ад наконец-то закончился.       Чтобы вернулись беззаботные дни в Сонхва-Ри, дурацкие игры и безрассудные поступки. Чтобы вернулся тот самый Сан Ву, который ночами напролет зачитывался заумными летописями.       И Сан Ву потянулся в ответ. Уже выставил руку вперед – нужно было лишь прикоснуться.       - Ки Хун… Прости меня.       Он вытаскивает клинок из земли и вонзает его себе в горло. Кровь брызнула сильным порывом, Сан Ву начал задыхаться, а Ки Хун упал перед ним на колени.       - Нет-нет-нет-нет, Сан Ву, - он бережно поднял его голову и ловил мгновения, когда глаза напротив еще оставались живыми.       Пальцы скользили по глубокому порезу, в надежде, что он затянется. Но из губ уже потянулась струя крови. Руки Ки Хуна задрожали. Он умолял, звал, заклинал, но кровь продолжала стекать. И сквозь пелену слез он не сразу заметил, как родные глаза остекленели и замерли.       - Сан Ву!       Он мог только звать его и ждать, когда услышит хоть что-то – помимо залпа артиллерии. Ки Хун не помнил, сколько просидел так. Но помнит, холод на ладонях, который покрыл уже мертвое тело. А потом позади начали оттаскивать крепкие руки, и знакомый голос в панике кричал над ухом.       - Пойдем, Ки Хун! Нам надо идти! – Квон Юль звучал обеспокоенно и запыхавшись. Он понимал, что происходит, но не был способен что-то изменить.       Ки Хун сопротивлялся, но его продолжали оттаскивать – невменяемого и обезумевшего – все дальше от бездыханного тела Сан Ву.»       Сгустилась ночь. Шелест ветра отличался от того, что доводилось слышать в лесах или равнинах. Это был ветер, играющий в поляне, среди цветущих паучьих лилий.       Алые, залитые гранатом – они были способны сиять даже в ночных сумерках. Ки Хун шагает среди них и кончиками пальцев касается маленьких, но таких нежных лепестков. Вскоре он останавливается в центре и садится на землю.       Не было прохлады. Не было тепла. Лилии щекотали кожу своими маленькими бутонами, а сами будто пели. Тихо и умиротворенно. И Ки Хун решает подпевать вместе с ними.       - Звезды мне мешают спать.       Их считать не сосчитать.       Мелодия зазвучала хрипло и глухо, под стать игривому ветру. А по щекам покатились слезы. Губа задрожала, но Ки Хун заставлял себя петь дальше.       - Сколько звезд должно упасть, чтоб…       Нам встретиться опять.       Лилии продолжили щекотать кожу, то ли заигрывая, то ли утешая. Но не помогало – Ки Хун только мог спрятать лицо в коленях, задыхаясь в горьком плаче.