Кирпичи и скрепки

— Завидуй молча, ежовое отродье, — бросил он уже с привычной дерзостью, пряча улыбку в воротник, — Завидуй молча. Лёша закончил свой утренний ритуал, и последним штрихом стала маленькая серебряная серьга-гвоздик, которую он ловко вдел в мочку правого уха. Она холодно блеснула в свете лампы, добавляя его образу дерзкой небрежности. Он с облегчением отметил, что Стёпа уже вышел — иначе неминуемо начался бы очередной спор о «понтах» и «мужском достоинстве», который Лёша, впрочем, всегда парировал язвительными шуточками. Оставшись один, он ещё добрых двадцать минут кружил перед зеркалом, примеряя и отбрасывая варианты. В итоге выбор пал на тщательно отглаженную бежевую рубашку из тонкого хлопка, шоколадные брюки палаццо, идеально сидящие по фигуре, и галстук в тон, повязанный с небрежной элегантностью. Завершил образ пара коричневых замшевых ботинок на плотной подошве, прибавивших ему пару сантиметров роста. Бросив взгляд на часы, он торопливо закинул через плечо свою бежевую сумку-шопер с абстрактным узором. Послышался лёгкий, мелодичный звон — это столкнулись друг с другом многочисленные значки, украшавшие лямку. Набита сумка была более чем скромно: одна общая тетрадь в клетку, синяя шариковая ручка, половинка карандаша с явными следами зубов на торце и огрызок ластика, похожий на кусочек засохшего сыра. Дверь квартиры закрылась с тихим щелчком, ключи упали в карман джинсов с характерным металлическим шуршанием. Дорога до университета не была долгой, Лёша скрашивал её музыкой, льющейся из наушников. Шёл он лёгкой походкой, ритмично покачивая головой в такт. На площади перед университетом он быстро отыскал свою разноголосую группу и мгновенно растворился в её гуле, принявшись щебетать о летних приключениях, которые выдумал за несколько минут до встречи. Его смех был звонким и заразительным, глаза блестели. Но вдруг его взгляд, скользящий по толпе, наткнулся на новую, незнакомую цель. Свежая кровь. Первокурсницы, робко сбившиеся в стайку. Его внимание привлекла одна — миловидная брюнетка с тёмными глазами и стрижкой каре, обрамлявшей её смуглое лицо. Она что-то смущённо рассказывала подруге, и на её щеках играл лёгкий румянец. Лёха моментально свернул разговор с одногруппниками. Он сделал пару шагов в её сторону, поправил воображаемую пылинку с рукава, и на его лице расцвела самая обаятельная, чуть хитрая улыбка. Охота началась. Его движение в сторону брюнетки было случайным, будто он просто перемещался в пространстве, и его траектория случайно вела к ней. Он поймал её взгляд — быстрый, скользящий, оценивающий, полный того особого любопытства, с которым первокурсницы оглядывают старших. — Извините, — его голос прозвучал мягко, но уверенно, перекрывая общий гул. Он сделал галантный жест рукой, указывая на её рюкзак, молния которого была приоткрыта, откуда виднелся край какой-то тетрадки — У вас, кажется, готовится к побегу тетрадь. Не уверен, что она переживёт первое сентября на тротуаре. Он улыбнулся более тёплой, с лёгкой искоркой дружелюбия в янтарных глазах. Девушка вздрогнула, покраснела ещё сильнее и судорожно дернула за молнию, запихивая несчастную тетрадку обратно. — Ой! Спасибо, я не заметила… — Не за что, — Лёха легко парировал, не отводя взгляда, — Первый день, все волнуются. Я, кстати, Алексей. Со второго курса. Филология. А вы, я смотрю, пополнение нашего славного уника. — А меня Таня зовут, — смущенно промямлила девчушка, а за ее спиной слышались еле уловимые шептания ее сокурсниц, которые были в нескрываемом восторге от подошедшего старшекурсника, — Лингвистика… — Лингвистика? Круто! Я с английским до сих пор на «you» не перешел. Ты, выходит, полиглот в потенциале, — заключил он, кивая на её факультет. — А я тут со своим скромным талантом выцарапывать слова на бумаге. Может, дашь мне пару уроков английского? Он увидел, как её одногруппники начинают коситься в их сторону, и понял, что время поджимает. Линейка близилась к концу, и её, скорее всего, ждали. — Слушай, он сделал небольшой шаг назад, не успев выслушав ответ, но его взгляд оставался прикованным к ней, — Мне бы не хотелось, чтобы наш первый и диалог прервался на полуслове из-за какого-то там расписания. Может, обменяемся контактами? На будущее может научишь меня нескольким фразам в переписке, — в его улыбке была такая уверенная, тёплая надежда, что отказать было практически невозможно. Да и она б не отказала. Другие никогда не отказывали. Таня на секунду задумалась, потом с тем же румянцем на щеках достала телефон. — Думаю, несколько полезных фраз не повредят, — сказала она, пытаясь сохранить деловой тон, но предательская улыбка выдавала её, — Только и правда учите тогда английский, Алексей. — Обещаю взяться за ум под вашим чутким руководством, — с комичной почтительностью пообещал Лёха, набирая ник в телеграм. Он поймал последний, заинтересованный взгляд Тани перед тем, как она повернулась к своим друзьям, и понял — первый залп сделан, и он был точным. Оставалось только развивать успех. После линейки Лёша шел по коридору лёгкой походкой, его подбородок был чуть приподнят, а на губах играла едва уловимая, самодовольная улыбка. Он чувствовал себя победителем, покорителем сердец и академических вершин — пусть пока только в своём воображении. Воздух, пахнущий свежевымытыми полами и старой бумагой, казался ему сегодня особенно свежим. Он вошёл в аудиторию, позволив двери с лёгким стуком захлопнуться за его спиной. С привычной небрежностью он сбросил свою бежевую сумку со звенящими значками на столешницу последней парты. Шуршание тетрадей и тихий гул голосов внезапно стихли. Словно актриса, почувствовавшая свой выход, с кафедры поднялась Наталья Николаевна — женщина со строгой причёской и пронзительным взглядом поверх очков. Её пальцы с коротко подстриженными ногтями замерли на стопке зачётных книжек. — Орлов! — её голос разрезал тишину. Она сняла очки и сделала шаг вперёд, прищурилась, всматриваясь в редкое явление природы, — Неужто мои глаза меня не обманывают? Надеюсь, в этом семестре я буду чаще лицезреть вас на моих лекциях. Все головы в аудитории повернулись к Лёше. Он же, не смутившись ни на йоту, лишь грациозно откинулся на спинку стула. — Наталья Николаевна, — начал он, — С праздником вас, с Днём знаний! Пусть силы небесные ниспошлют вам терпения пережить ещё один семестр в обществе таких нерадивых, как я. Увы и ах, но ничего обещать, тем более невозможного, я не могу. В углу его рта заплясала весёлая искорка. Он сказал это с такой обаятельной наглостью и самоиронией, что даже у строгой Натальи Николаевны дрогнули уголки губ, подавляя улыбку. По аудитории пронёсся сдержанный смешок. Наглость — второе счастье. — Орлов, ваше красноречие могло бы сослужить вам хорошую службу на семинарах, а не только в качестве защиты на зачётах, — парировала преподавательница, уже смягчаясь, но стараясь сохранить строгость, — Постарайтесь, чтобы ваше присутствие здесь сегодня не стало единственным в этом месяце. Лёша с торжествующим видом кивнул и устроился поудобнее, чувствуя себя триумфатором, которому удалось не только избежать выговора, но и обратить ситуацию в маленькое представление. Первая пара начиналась не с сухих фактов, а с его маленькой победы. Последняя парта у окна. Лёша занял её на автомате, как делал это с первого сентября прошлого года. И как делал это много лет до того, в школе, всегда оставляя место слева от себя для Стёпы. Тогда, в школе, высокого и молчаливого Стёпу всегда сажали сзади, чтобы он не загораживал обзор доски остальным. И Лёша, не раздумывая, пересаживался к нему. Бросить своего друга одного он не мог. Они были знакомы ещё с детского сада. Как именно? Они уже и не помнили. Вернее, не помнил Стёпа. Первая пара пролетела в привычном режиме. Лёша устроился поудобнее, достал тетрадь и с видом прилежного студента… погрузился в созерцание своих ногтей. Потом переключился на рисование на полях различные узоры из мужских гениталий, листал пинтерест в поисках крутых аутфитов на учебу, конец пары шлифанул партией в блок бласте. Вторая пара и вовсе прошла в дымном облаке курилки, в компании старшекурсников с исторического факультета. На третью пару он махнул рукой, ловко просочившись через известную только своим дырку в заборе, тем самым обойдя КПП. Входная дверь квартиры захлопнулась с гулким эхом. Тишина. Стёпы ещё не было. Лёша, скинув ботинки, плюхнулся на диван, накрыл глаза сгибом локтя и провалился в глубокий, беспробудный сон, от которого его оторвал лишь нарастающий шум с кухни. Он проснулся через 3 часа от грохота сковородки и аппетитного шипения. — Ты че грохочешь, а? Люди добрые спят, вообще-то, — буркнул он обиженно, протирая глаза, но тут же его ноздри уловили знакомый, умопомрачительный аромат. Глаза сами собой раскрылись шире. Это пахло жареными пельменями. С хрустящей корочкой. И расплавленным сыром. Стёпа, стоя к нему массивной спиной, лишь мотнул головой, не отвлекаясь от готовки. — Люди добрые спят ночью. Лёшк, хавать буишь? — помешивая пельмени лопаткой отозвался Стёпа. — Буду, конечно, — не раздумывая, капитулировал Лёша, уже подтягиваясь к столу. Он примостился на стуле, подперев голову рукой. — Ну че, как у тя первый день-то прошел? Стёпа, перекладывая золотистые пельмени на тарелку, пожал одним мощным плечом. — Та нормально… Челиха одна чуть не ёбнулась в толпе, я её подхватил. Обещала мне яйца оторвать, если я её ещё раз трону, — он фыркнул, вспоминая, — Но норм, потом она извинилась. — Ахах, во дают бабы! — он тут же оживился, — Ты её тг хоть взял? Стёпа поставил перед ним тарелку с дымящимся угощением и посмотрел на него с лёгким недоумением. — Нет. Та нахера? — В смысле, нахера? — удивленно вытаращился Лёшка, — Че, страшная что ли? — Та не, симпатичная, — честно признался Стёпа, наливая себе компот из полторашки, — Всё при ней. И жопа, и сиськи. Но мне быдлячки не нравятся. Лёша покачал головой, беря в руку вилку. — Да какая разница? На разок пойдет. Стёпа лишь пожал плечами, своим обычным неразговорчивым жестом, и принялся за еду. Лёха с наслаждением наколол вилкой пельмень, выпуская наружу ароматный пар. — Ну не понимаю я тебя, — проговорил он с полным ртом, качая головой, — Симпатичная, бойкая… Сама (!) извинилась… Идеал же, а ты! А ты — «быдлячки не нравятся». Ты её хоть имя-то запомнил? Или фамилию? Стёпа, методично пережевывая, кивнул. — Латипова. Ксения. — О-о-о, Латипова! — Лёха свистнул, поднимая брови с явным одобрением, — Звучит солидно. Значит, Ксения Латипова, первокурсница, ментовка, с сиськами и характером. И ты её просто так отпустил в закат? Без номера? Без тг? Это же преступление. Он сделал трагическое лицо, отодвигая пустую тарелку. — Представляю, как она сейчас рыдает в подушку, что такой амбал ею не заинтересовался. Стёпа фыркнул, доедая последний пельмень. — Не рыдает она. И без меня мужиков хватает… И до меня жила же как-то. — Так то до тебя! — воскликнул Лёша, разводя руками, — А теперь-то она тебя видела! Ты ей теперь будет сниться, вот увидишь. Жаль, номер ей не дал, — добавил он с комичным сожалением. — И слава богу, — пробурчал Стёпа, вставая и относя тарелки к раковине, — Мне бы с учёбой разобраться, а не дур с характером терпеть. Лёха вздохнул, смотря на его широкую спину. — Скучную ты, Стёпк, жизнь себе устраиваешь. Одними учебниками сыт не будешь. Ну ладно, — он сладко потянулся. — Твоя потеря. Зато пельмени у тебя бомба. За это я тебя люблю. — Ладно, ладно, не буду тебя растлевать. Значит, так и будешь жить? Учёба, пельмени, сон? Романтика… Стёпа, стоя у раковины, плескал водой по тарелкам. Его плечи, и без того широкие, напряглись. — А что ещё надо? — он обернулся, и его лицо было спокойным, но в глазах читалась стальная, непробиваемая уверенность, — Мы тут не на танцульки с барышнями пришли. Через неделю — форма. Потом — огневая, правовая, тактика. У меня через полгода первая практика в патруле. А ты… — он кивнул в сторону Лёхиного наряда, — как павлин распустился, серьгу воткнул. Ты ж на филолога учишься, кажется, книги должны волновать, а не накрахмаленная жопа. — А что, стиль — это уже преступление? Можно и про постмодернизм в литературе рассуждать, и при этом хорошо выглядеть, дружище. Это называется «быть гармоничной личностью». В отличие от некоторых, кто гармонию видит только в уставе. Кстати, о барышнях…- он понизил голос, делая вид, что делится страшной тайной, — Я седня склеил отпадную брюнетку. Она спросила, не знаю ли я, где тут ближайшая приличная кофйня. Намеки понимаешь? Стёпа вытер руки полотенцем и повернулся к нему, оперевшись о столешницу мощными ладонями. — И что ты ей ответил? — А что я мог ответить? — Лёха развёл руками с поддельной невинностью, — Что лучший кофе готовлю я, прямо тут, на нашей скромной кухне. Пригласил на завтра. В пять. Будем с ней… кофе варить. Может быть, прямо на этом столе. Смекаешь? Он посмотрел на Стёпу с вызовом, ожидая возражений. Но Стёпа лишь медленно кивнул, со странным, непонятным выражением лица. Стёпа стоял, опершись мощными ладонями о столешницу. Его фигура, казалось, заполнила собой всё пространство кухни, отбрасывая тяжёлую тень на стены. В его низком, густом голосе звучала почти отцовская усталость от бесконечных проделок друга. — Ну, смотри, — произнёс он, и каждое слово падало, как молот на наковальне, — чтобы потом мне не пришлось тебя с допроса забирать, когда она на тебя за домогательства заявление напишет. — О, не волнуйся, страж порядка! Я с дамами обращаться умею. Все кричали, но никто не жаловался. Стёпа покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то среднее между брезгливостью и недоумением. — Как кабель, Лёх, ей богу! — пророкотал он, и его грубоватое лицо исказила гримаса, -Ты на каждую сучку лезешь или выборочно? Лёха фыркнул, нахмурившись. — Да захлопнись. Я, по крайней мере, пизду не только на картинках видел. Наступила короткая, напряжённая пауза. Стёпа прищурился, его взгляд стал острым, пронизывающим, каким он, наверное, будет смотреть на подозреваемых на допросе. — И лизал ещё, небось? — бросил он с убийственной невозмутимостью. Лицо Лёши исказилось. Он скривился, будто внезапно почувствовал во рту вкус чего-то не просто горького, а отвратительного. Он даже отшатнулся на полшага, всем видом показывая глубочайшее презрение. — Фу, — выдохнул он с искренним отвращением, — Че я, пидор, что ли? Пизду лизать… Стёпа лишь тяжело вздохнул, понимая, что все нравоучения разбиваются о непробиваемую стену лёшиного самомнения и своеобразной морали. Он развернулся к раковине, снова взяв в руки тарелку. Слова повисли в воздухе. — Какой же ты балбес, Лёх, — произнёс он тихо, но так, что было слышно каждое слово, наполненное не злостью, а скорее грустью и непонятостью, — Женщину любить надо. В разуме начали всплывать картины, выжженные в памяти навсегда: отец, его грубые рабочие руки, бережно вручающие матери скромный букетик полевых цветов. Его счастливое, уставшее лицо, когда он водил всю семью в единственный на весь городок ресторан по особым случаям. Как он носил на плечах смеющуюся Полинку, а вечерами тихо шептал нежности маме на кухне, и оттуда доносился их счастливый смех. Для Стёпы любовь была не словом, а делом. Не позой, а ежедневным, тихим подвигом. Это был единственный пример, который у него был, и он впитал его в плоть и кровь. С балкона донёсся едкий запах табака и циничный, отстранённый ответ: — А я их очень люблю. Люблю во всех позах. Стёпа сжал край раковины, его костяшки побелели. Не обернулся. Он просто прошептал себе под нос, словно пытаясь убедить в этом самого себя, подтвердить свои пошатнувшиеся основы: — Не по понятиям это… Он чувствовал, как почва уходит из-под ног. С каждым днём, проведённым рядом с Лёшей после армии, он ловил себя на странной, тревожной мысли. Его друг, его брат, часть его самого — изменился. Стал чужим. Циничным, легкомысленным, чуждым всему, что Стёпа считал правильным и настоящим. Армия закалила его, сделала твёрже. А Лёшу… Лёшу что-то сломало. Или, наоборот, отпустило на свободу ту его часть, которую раньше сдерживала их общая, мальчишеская жизнь. Он поставил чистую тарелку на сушилку и посмотрел в окно, на темнеющее небо. Где-то там, на балконе, курил человек, которого он знал всю жизнь, но которого уже почти не понимал. И этот разрыв болел тише, но глубже, чем любая ссора. Стёпа, раздавленный этим бестолковым разговором, поплёлся в свою комнату и устало плюхнулся на старый диван. Завтра будет новый день.